42

В состоянии дрожащего желе я кое-как нахожу в Асином шкафу шорты и футболку, после чего наспех натягиваю их на себя. Правда потом еще минуту стою и, закусив губу, смотрю на футболку Мирона, которую сняла и кинула в дальний угол комнаты. Избавившись от нее я не почувствовала облегчения, зато ощутила, как мне стало зябко и холодно. Легкие скукожились, словно бутон розы на морозе, ведь их больше не греет запах так нужного мне сейчас мужчины. Я будто избавилась от слоя кожи, потому что и на ней я не чувствую его. Тут же подбираю проклятую футболку Мирона и, сбросив Асину, натягиваю принадлежащую ему вещь обратно. Сама не знаю, зачем. Наверное, хочется, чтобы хотя бы она согревала мое ноющее сердце. Возможно, это всего лишь самообман. Но что еще мне остается?

В голове по-прежнему ничего не укладывается, пока я ищу в зеркале свое отражение, зато у меня прекрасно получается искать оправдания поступку Мирона. Он ведь сказал, что делает это не потому, что нет чувств, а потому, что ситуация его вынуждает. Должна ли я понять его? Должна ли смириться с тем, что он так легко вычеркивает меня из своей жизни? Я не знаю. Глупо надеяться, что между мной и его родной дочерью будет другой исход. Ведь его выбор так очевиден. Да, очевиден, но только не мне! Не мне, черт возьми!

Тяжелый вздох напоминает мне о том, что я лишь тяну время, пытаясь отсрочить неизбежное, поэтому смиренно плетусь на выход. И самое противное, что с каждым шагом моя ненависть к Мирону остывает, покрывается колючим инеем, позволяя холодной тоске затопить меня доверху. Я даже не осознаю, что замираю напротив столешницы, где так и лежат два брошенные мною крохотных бантика. Таких же никому не нужных, как и я...

— Не правда, — шепчу я с резью в горле и, не раздумывая забираю сережки, а потом с силой прижимаю их к груди. — Мне нужны. Очень нужны…

Зажмуриваюсь, чтобы в глазах сгорело подкатившее жжение, что уже во всю перекрывает мне доступ к кислороду. И, чтобы не разреветься, кусаю губу, изо всех сил стараюсь прийти в себя от физической боли, при этом не переставая злиться на собственную слабость. Практически не глядя, нахожу на полке шлепки и, обув их, ухожу, зная наперед, что и футболка Мирона и сережки станут причиной моих слез, но я не готова избавиться от всего этого.

Однако уже на крыльце замираю, судорожно заправляя волосы за уши и делая большой глоток воздуха, еще и еще, не желая показываться ему с болью, отчетливо написанной на моем лице. Только сразу и не приходится, потому что Мирон стоит спиной ко мне, пуская вверх задумчивые клубы дыма. От мандража руки трясутся так, что я закрываю калитку только с третьего раза, а потом останавливаюсь в шаге от него и начинаю жевать бедную щеку. Ведь наверняка слышал скрип и мои шаги, но так и не оборачивается. Продолжает курить сигарету, смотря куда-то в чащу леса и игнорируя мой трепет за своей спиной, а меня тянет к нему, будто проклятым магнитом. Как же мне хочется стать этой самой струйкой дыма и проникнуть к нему в голову, хоть на жалкую секунду узнать и понять этого мужчину. Я ведь не так много прошу? Правда ведь?

— Мне жаль, что с Асей все так вышло… — неуверенно начинаю лепетать, не в силах больше задыхаться давящей тишиной. — Может, мне стоит с ней поговорить? Возможно, она поймёт…

— Нет. С ней я поговорю сам, — Мирон будто выпадает из онемения, и я вижу как он делает глубокий вдох, а после выкидывает окурок под ноги и давит его, с тем же безразличием, с которым раздавил и мое сердце. — Варя, садись в машину.

Но я совершенно не хочу выполнять выплюнутое мне требование. Исходящая от него холодность окончательно обезоруживает меня, и я сама не понимаю, как уже через мгновение сокращаю между нами расстояние и обнимаю Мирона со спины, утыкаясь лбом чуть ниже лопаток. Меня всю трясет, и я отчаянно пытаюсь уничтожить эту дрожь, вжимаясь в мужчину, без которого превращусь в пустую оболочку. Знаю, так и будет.

— Не надо, — сипло вылетает из легких, и я вжимаюсь в это холодную скалу так, что уверена, у него останется след от моего лица, — пожа-а-алуйста…

Ощущаю, как напряженная спина Мирона вздымается, кажется, я даже не дышу, но мне и не требуется, он делает это за двоих. 

Не будь таким нужным мне, я не выдержу…

— Варя, — его густой голос обволакивает меня бурей противоречий, прежде чем Мирон силой расцепляет кольцо моих рук и поворачивается ко мне. И господи, я успеваю увидеть налет боли на его лице, только слишком быстро все смывает безразличие. — Прекрати унижаться. Не нужно этого делать ни передо мной, ни перед кем-либо другим. Поняла?

Ничего я не поняла, и понимать не хочу. Смотрю на него и буквально исчезаю, и исчезла бы, если бы не его крепкие руки на моих запястьях. Разве возможно так? Убивать словами и взглядом, а воскрешать одним лишь прикосновением?

Говорить не получается, единственное на что меня хватает, – дышать этим прикосновением, но вскоре я лишаюсь и его, а потом Мирон обходит машину и открывает пассажирскую дверцу. На мгновение вокруг запястий вспыхивает колючий фантом его тепла, но я гашу его, судорожно растирая кожу. Не нужно мне это тепло. И мужчина такой не нужен. Правильно ведь мама говорила… Не будет мне жизни.

Отпусти, отпусти его, глупая.

Не глядя на него, я ныряю в салон машины и, устроившись на кожаном сиденье, тут же поджимаю колени к груди. Даже когда боковым зрением вижу, как он занимает водительское место, продолжаю сидеть, не поворачиваясь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Пристегнись, — прилетает мне сухой приказ, но я не двигаюсь. И даже не отвечаю ему. Я настолько подавлена, что складывается ощущение, будто и голос покинул меня.

Слева раздается раздраженный звук, прежде чем внезапно меня касается твердое тело мужчины, а в нос проникает такой необходимый, почти родной мне запах, пока Мирон сам пытается пристегнуть меня. И я даже не знаю, честно не знаю, как, но уже прижимаюсь к его губам, отчаянно сжимая надетую на нем футболку.  

— Пожалуйста, не отталкивай… — дрожу вся, неумело пытаясь завладеть его губами.

— Варя, — рычит он, сдавливая рукой мое бедро так грубо, что я выгибаюсь, не сдерживая мучительный стон, но снова целую, плевать, что ответа не получаю. Вот только острое жжение на затылке заставляет меня вскинуть голову и потерять желанные губы в болезненном шипении. — Прекрати, слышишь меня, — не своим голосом цедит он, а потом заставляет посмотреть на себя. — Я не хочу трахать тебя из жалости, — синюю радужку его глаз затапливает темный зрачок, безумный и дикий. И дыхание у него сейчас такое же. — Думаю, и ты этого не хочешь.

Из жалости, значит…

Горькая обида за ничтожную секунду сталкивается с яростью и стрелой ударяет в мозг, так же стремительно, как и моя ладонь встречается с щекой Мирона, что вынуждает его отвернуться.

— Так-то лучше, — хрипит он и отпускает мои волосы, возвращаясь на свою сторону. А мне достается лишь комок в горле и сотни иголок, впившихся в ударившую его ладонь.

Лучше? Ему лучше? Или мне? Кому, мать вашу?

Сердце предательски ноет, скребется под ребрами, как брошенный в черную яму котенок. Что ж так больно то, а? И долго так будет? Как люди вообще выживают с таким дерьмом на душе? Мне нужна гребаная таблетка счастья.

Прячу лицо в ладонях и трясу головой.

Господи, как хорошо, что мама не видит и не знает, какая жалкая у нее дочь.

Я снова подтягиваю колени к груди, но Мирон больше не пытается пристегнуть меня, просто молча заводит машину, и вскоре она трогается с места.

После тебя больше никого не хочется.

Эти лживые слова разливаются нежным шепотом в груди и тащат меня на дно разбитого сердца.

— Отвези меня домой… — прошу его, уткнувшись лбом в колени. — К отцу домой. Не хочу жить в квартире, которую ты оплачиваешь.

— Ни к чему устраивать…

— Я сказала, отвези меня к отцу! — срываюсь на крик и тут же посылаю ему всю переполняющую меня злобу, очерняя остатки надежды на его любовь ко мне. — Ты сказал, лезть не будешь? Вот и не лезь! Я сама решу, где мне жить и что делать!

Вижу, как он сглатывает, но с немым кивком соглашается, сжимая руль до выступающих на руках венах, а я ударяюсь затылком о подголовник и устремляю взгляд в потолок, позволяя новому потоку слез удушливым туманом сменить мою напускную уверенность.

И этот туман лишь сгущается, когда мы заезжаем в знакомый ущербный двор. Вот что я должна сейчас сделать? Молча вылезти из машины? Или что-то сказать? Я не знаю, ни черта не знаю, потому что впервые со мной происходит подобная дрянь. Я похожа на наркоманку, только моим наркотиком стал человек.

— Ты можешь в любое время вернуться, — перед лицом появляется связка ключей и телефон. — Твои вещи уже в квартире, адрес скину сообщением.

Не могу сдержать грустную ухмылку. Как же у Мирона все просто. Неужели он думает, что я приму очередную подачку и буду ждать его на пороге после того, как он буквально вышвырнул меня на обочину своей жизни. Нет. Не буду. Но это звучит в моей голове не как заявление, скорее больше похоже на мольбу, которой я пытаюсь достучаться до разума. Единственное, что я должна принять от него, это свободу, что он так любезно дарит мне. Разве не этого я хотела?  

Боже, когда эти вопросы перестанут мучить меня? Откуда вообще во мне появилась эта нерешительность? Мнительность? Разве такой я была до встречи с Волком? Прошло ведь не так много времени, но, кажется, я действительно не помню себя до него. Однако теперь мне придется вспомнить, иначе это после сожжет остатки тех крошек, по которым я должна буду найти путь обратно.

— Варя, мне нужно ехать, — тихо напоминает он о своем присутствии, и, прозрев, я снова вижу перед глазами протянутые мне вещи. Снова обжигаюсь о реальность, которую я так упрямо пытаюсь оттолкнуть. Перевожу взгляд на ладони, сложенные на коленях, и делаю глубокий вдох. Я смогу.

— Ты еще не понял? — закусываю губу и качаю головой, прежде чем встретиться с пронзительными синими льдинами. Тьма отпустила их, но завладела моей душой. — Мне от тебя ничего не нужно. Думаю, тебе есть, кому это подарить.

Разворачиваюсь, чтобы вылезти, но моя рука тут же попадает в крепкую хватку Мирона, прежде чем он дергает меня назад и вкладывает в ладонь ключи и телефон.

— Слышала такое: бьют беги, дают бери? — рычит мне в губы, но потом отворачивается, выдыхая свою агрессию. Кажется ее молекулы сдувает в мою сторону невидимым ветром, и я с жадностью принимаю ее, а потом толкаю его в плечо.

— Лучше бы ты ударил!

С этими словами вырываюсь из его хватки и забираю проклятые ключи и телефон, с силой захлопывая за собой дверь.

— Не смотри. Не оборачивайся. Не смей. Уходи! Уходи! Уйди-и-и, — стону себе под нос и как можно скорее прячусь за дверью в вонючем подъезде, где тут же сталкиваюсь лбом со стеной и сползаю по ней вниз, слыша, как машина с визгом срывается с места. — Я не смогу… не смогу… — задыхаюсь болью и отдаюсь в заложницы слезам, нарочно представляя этого мужчину с другими. Снова и снова стучу ладонями по стенам, глотая немые крики рыданий, потому что ничего не выходит. Каждый раз все заканчивается тем, что я вижу в его постели себя.