43

— Чего расселась тут, — раздается ворчанье, сопровождаемое скрипом входной двери. — Не пройти, не проехать…

Но почему-то сейчас именно это помогает мне заткнуться, и уже через мгновение я резко поднимаюсь и встречаюсь лицом к лицу с соседкой с третьего этажа.

— Варька, ты что ли? — прикладывает ладонь к груди. — Неужто алкаша своего навестить приехала?

— Я, баб Нюр, — вздергиваю подбородок, ощущая, как непонятно откуда у меня появляется горстка сил. — А у этого алкаша имя есть.

С этими словами я разворачиваюсь так, чтоб мои волосы пролетели прямо перед ее носом. Алкаш не алкаш, а отец мой. И нет, это не от великой любви, а просто воспитана я так. Не стану отказываться от родных при малейшей сложности, а ведь и тут у меня поводов было немало. Но видимо хобби у меня такое, искать людям оправдания, вот и папе я подбирала их с энтузиазмом. И все же возвращаться сюда я не планировала, а ведь если б не бил и не уходила бы… вот только ноги уже сами несут меня на нужный этаж, к двери в мое прошлое. Будто я надеюсь увидеть там трезвого отца, а вместо перегара встретить аромат вкусной еды и уюта. Нет, в чудеса я больше не верю. Решив больше не мешкать, собираюсь с духом и дергаю дверь. Усмехаюсь. Как всегда, не заперто. Круглосуточно для всех пьяниц округи. В нос мгновенно проникает застойный запах перегара, ну да, как же иначе. Ничего не изменилось, срача в квартире только прибавилось. Поэтому, даже не думая разуваться, прохожу в квартиру, но кроме играющего радио, звуков не слышу, пока на кухне не раздается бряканье вперемешку с грохотом. Тут же иду на звук, а стоит мне зайти на кухню, как среди пустых бутылок я вижу спящего за столом отца, а еще его компаньона, упавшего на пол и хрюкающего при слабых попытках подняться. С трудом удерживаю рвотный позыв. Ну сколько можно, а? Сжимаю переносицу, но в какой-то степени рада, что одна боль легко может затмить другую.

Прохожу на кухню и, опершись о подоконник, смотрю на отца. Тощий такой, в заляпанных трениках и заношенной рубахе, волосы с проседью, на макушке переходящие в лысину. А ведь раньше у него была такая красивая шевелюра. И мылся он на дню раза по три, в халатике ходил, такой манерный. А сейчас что? От одного вида желчь подступает к горлу. И вот как ему помочь?  

Запрокидываю голову и надуваю щеки, задерживая дыхание, а потом с шумом выдыхаю. И понимаю одно, не хочу я жить здесь. Вот только чувство необъяснимой вины не позволяет уйти.

Еда то хоть у него есть? Открываю савдеповский холодильник и, повиснув на дверце, разглядываю содержимое: заплесневелая банка соленых огурцов, пара консервов и корка хлеба. Еще на нижней полке стоит кастрюлька, но открывать ее я не рискну. Захлопываю дверцу громче, чем рассчитывала, отчего отец с утробным рычанием начинает ворочаться на столе. А у самой сердце в пятке уходит и подняться оно больше не в силах, потому что знаю, как он свирепеет, если его что-то будит. И данный момент не исключение, ведь прямо сейчас на меня смотрят красные от злости глаза и искаженное гримасой лицо. И дышит он, как загнанный бык. Шумно и рвано. Только вот взгляд еще окончательно не сфокусировался на мне, зато я успеваю отметить, как постарело его лицо. Сколько я его не видела? Почти год…

— Привет, пап, — несмело здороваюсь я, может хоть голос узнает.

— А-а, это ты, — продрав горло, хрипит отец, отмахивается и принимается осматривать пустые бутылки. Я тоже скучала, пап. А потом, найдя одной рукой опору, свободной начинает рыскать по карманам, прежде чем на стол летят два смятых полтинника. — За водкой сбегай, давай.

Даже так…

— Па-а-п, — протягиваю я дрожащим от обиды голосом. — Может, хватит уже…

Взвизгиваю, когда он ударяет по столу кулаком.

— Рот закрыла, соплячка! — проходится ладонью по лицу и опирается локтями о стол, болтая головой как собачка на магнитоле. — А то приперлась она спустя год. Ты когда отцу помогала? — плюется. — Умной, себя считаешь? Небось, только за счет своей пизды и живешь… — внезапно его тирада сменяется мучительным стоном, прежде чем отец хватается за сердце, и я, не раздумывая, подбегаю к нему, бормоча себе под нос «Папочка, плохо? Что болит? Скорую вызвать?», пока он не отталкивает меня прочь. А вместе с тем и мою ненужную заботу. — Думаешь, я скоро окочурюсь? Приехала проверить, когда квартирка перепадет?.. Оторва малолетняя!

Мне хочется закрыть уши, чтобы не слышать обвинения, оскорбления и угрозы, которые не прекращают литься из пропитого рта отца. Я лишь сжимаю до боли руки в кулаки, разрезая ногтями ладони до полукруглых отметин. Но даже сейчас пытаюсь оправдать его, это не он говорит, не мой папа, а алкаш, это все водка, она заставляет его говорить всю эту грязь. А потом в голове как прозрение звенит так нужный мне голос. Голос, который мог бы в очередной раз спасти меня, но уже поздно, сегодня именно он меня и убил.

Прекрати унижаться. Не нужно этого делать ни передо мной, ни перед кем-либо другим. Поняла?

— Мне вообще-то девятнадцать, — цежу сквозь стиснутые зубы, ощущая, как меня потряхивает. Мы год не виделись, а он разговаривает со мной так, будто я лишь ошибка порванного презерватива. Смахиваю скупую слезу и направляюсь на выход, уворачиваясь от его руки: — Подавись ты своей квартирой.

А затем ухожу, оставив поток матов за своей спиной. У меня и мысли не было о квартире, которая даже не приватизирована, а досталась ему только из-за прописки. Интересно, он вообще знает, сколько боли причинил мне? Знает, как тяжело любить его с таким отношением? Плевать, теперь я хочу, чтобы он знал лишь одну-единственную правду – у меня больше нет сил на эту любовь. Ведь мои оправдания для этого человека закончились. Прямо сегодня. Прямо сейчас.

Наконец я выбегаю на улицу и жадно хватаю прохладный воздух, по крайней мере, моему разгоряченному горлу именно таким он и кажется. Я будто вдыхаю пары жгучей кислоты, и мне приходится остановиться, потому что перед глазами начинает двоиться. Но я не упаду. Ни за что. Только не в этом проклятом дворе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

От окружающего меня абсурда хочется рассмеяться, и очень громко.

Вернулась домой в надежде найти там хоть какой-то глоток облегчения, а что получила?

Ничего. Даже хуже, чем ничего.

Никому нет до меня дела.

Закусываю щеку до искр в глазах. Дерьмово. Как же все дерьмово.

А еще я устала. Устала за один день так, будто в этом дне пронеслась вся моя никчемная жизнь. Но я из последних сил распрямляю плечи и выбираю новое направление. С трудом держу свои шаги под контролем, потому что мне хочется сорваться на бег. Только я не буду убегать. Не позволю окружающим увидеть мою слабость. Я не сломалась. Пусть все думают так, может когда-нибудь в это поверю и я, а пока… стук в дверь.

— О, живая… — Алексия запинается, когда встречается со мной взглядом, а я чертовски рада, что она дома. Если конечно в моем состоянии вообще можно испытать это чувство. — Твою мать, у тебя такой вид будто тебя самосвал переехал.

— Так и есть, — выдаю с грустной усмешкой, — даже два самосвала. — Внутри что-то предательски щелкает и у меня начинает дрожать подбородок. — Впустишь?

Алексия закатывает глаза, а потом раскидывает руки.

— Давай, иди сюда, на моих сиськах уже давно никто не плакал, — иронично выдает она, а я срываюсь в ее объятья и без зазрения совести начинаю изливать ей всю свою боль. Но мне и правда это нужно. Я ведь совершенно не ждала, что все плохое свалится на меня так сразу, в одно чертово мгновение.

Я была готова отдать ему все, и пусть бы у меня ничего не осталось. Рядом с ним это не имело бы никакого значения.