23

— Где вы научились? — робко интересуюсь я, глядя как отец Лены, сидя на корточках орудует массивным ключом. Мышцы на его руках напрягаются, и татуировки волшебным образом оживают, делая невозможным оторвать от них взгляд.

— Я не всю жизнь в офисе сидел, как ты уже, наверное, догадалась, — отвечает он, скидывая на землю очередную гайку. — Было время, и на грузовиках колеса менял.

Сложно представить, что этот красивый мужчина в дорогих вещах занимался чем-то подобным, хотя подслушанный мной телефонный разговор в офисе утверждает об обратном. Сергей тоже говорил, что Тихонов — человек с серьезным прошлым. Имеет ли это для меня значение? Кажется, никакого.

— У вас было непростое детство? — осмелев, спрашиваю я.

— Детство у меня было, как у всех — ни хуже и не лучше. Главные проблемы начинаются, когда дети взрослеют. Своим родителям я проблем принес предостаточно.

— Уверена, что сейчас они вами гордятся.

Никак не прокомментировав мою пылкую ремарку, Борис Александрович вытирает пот со лба и снова берется за ключ.

— Чуть правее посвети.

Я послушно направляю свет телефонного фонарика, куда он просит, и вновь принимаюсь изучать его татуировки. В этот момент я ничуть не жалею, что уехала от Сергея, не жалею, что мы пробили колесо и что от испуга я, должно быть, потеряла пару лет своей жизни. Я и Ленин отец находимся вдвоем под открытым небом, на моей щеке все еще теплится след его прикосновения, а в ушах звучит ласковое слово, которым он называет меня уже не в первый раз. Малыш… Для меня это детское прозвище не имеет отношения к возрасту, а говорит о его особенном отношении. Ну, или же я просто выдаю желаемое за действительное.

— Не имей привычки идеализировать людей, Сона, — вдруг говорит Борис Александрович, откручивая последнюю гайку. — Поможет избежать разочарований в будущем.

— Я и не имею такой привычки, — едва ворочая языком, отвечаю я, пораженная фактом, что мы, пожалуй, впервые в жизни ведем диалог на равных. — Я стараюсь принимать людей такими, какие они есть, полагаясь на собственную интуицию.

— Не похоже. — Усмехнувшись, он дважды ударяет ботинком по колесу и, выдернув его из подкрылка, легко кладет на землю. — Разве интуиция не подсказала тебе бежать в тот момент, как ты послушала мой разговор в офисе?

— Ночью вы спасли меня от последствий ночного кошмара, — возражаю я. — А еще вы прекрасный отец для Лены. Я знаю, что вы хороший человек. И пожалуйста, не пытайтесь убедить меня в обратном. Мне все же восемнадцать лет, а не двенадцать.

— Да, я вижу, — Борис Александрович кивает, и мне чудится улыбка в его голосе. — Совсем взрослая. Стой здесь и продолжай светить.

Я машинально прижимаюсь к дверям машины, когда он проходит мимо, чтобы открыть багажник. Что он имел в виду, говоря, что я совсем взрослая? Уж не то ли, что это по моей вине мы торчим на трассе посреди ночи?

Я досадливо кусаю губу. От неожиданности нашей встречи я напрочь забыла о собственном ультиматуме. Хорошо же я выгляжу в глазах Лениного отца сейчас. Настояла на том, чтобы остаться с ночевой с Сергеем, а в итоге сама же и дала заднюю.

— Мне жаль, что по моей вине вам пришлось ехать по трассе ночью и менять колесо, — еле слышно приношу свои запоздалые извинения. — Стоило вас послушать и не лезть на рожон.

Борис Александрович отвечает не сразу, а лишь после того, как закрепляет запасное колесо.

— Было бы гораздо хуже, если бы ты из упрямства не позвонила. А то твое выступление было почти впечатляющим. Не каждый день меня пытаются шантажировать моими же просьбами.

Я смотрю на него во все глаза. Он, что, действительно мне улыбается и совсем не злится?

Наверное, именно эта улыбка, редкая и оттого вдвойне ценная, толкает меня на очередную безбашенность.

— Пусть я звонила Виталию, но рада, что приехали именно вы, — говорю я твердо и громко. — Спасибо.

Отец Лены ничего не отвечает, лишь глубоко вздыхает. Я стараюсь не испытывать ни вины, ни сожаления за сказанное. Это ведь правда. Если я для него и без того, как на ладони, то и он сам все понимает и видит.

Спустя минут десять Мерседес вновь готов продолжать путь.

— Сильно повредилось? — виновато спрашиваю я, глядя как Борис Александрович укладывает пробитое колесо в багажник.

— Завтра Виталий разберется, — коротко отвечает он и, захлопнув крышку, вопросительно смотрит на меня. — Ну что, готова ехать?

Я молчу. Атмосфера происходящего вновь меня поглотила. Мы стоим под открытым чернильным небом, а над нашими головами висит тонюсенький серп луны. Мы вдвоем и больше никого. Совсем. Нет ни Лены, ни Сергея, ни яркого света, способного обнаружить то, как в этот момент пылают мои щеки. Хочется еще ненадолго задержаться в этом мгновении, когда, кажется, может произойти что угодно.

— Ну и что ты так на меня смотришь, малыш? — голос Лениного отца приобретает уже знакомую вибрирующую тональность, от которой у меня тотчас сводит в животе. — Ждешь чего-то?

Я просто пожимаю плечами, так и не сумев выдавить ни звука. Время становится тягучим, а пространство будто исчезает, погружая мир вокруг в бесконечный вакуум. Не шевелясь, я смотрю, как он идет ко мне, как его пронзительные зеленые глаза скользят по моему лицу. Рывок — и под моими бедрами оказывается теплый металл багажника, а рот наполняет уже знакомый вкус жадного мужского поцелуя.

Полагая, что мой первый настоящий поцелуй состоялся в квартире Лениного отца, я ошибалась. Потому что он не шел ни в какое сравнение с тем, что происходит сейчас. Мир вращается со скоростью бешеной карусели, а сердце готово вырваться из груди.

Этот поцелуй не имеет ничего общего с благотворительностью, ведь сейчас я ничего не требовала и не выпрашивала. Отец Лены сам меня целует, уверенно и с напором. Его щетина требовательно трется о мою кожу, а руки совсем не целомудренно сжимают мои бедра. Ничего подобного я в жизни не испытывала. Сергей тоже трогал меня, когда целовал, но я ни разу не чувствовала себя так. Душно и не хватает воздуха, будто огонь, цветущий внизу живота, собирается спалить меня без остатка.

Если бы я имела больше опыта в отношениях, возможно, сейчас я вела бы себя не так… безумно. В тишине ночи отчетливо слышны мои полувсхлипывания— полустоны, руки лихорадочно шарят по плечами Лениного отца, стараясь удержать, впитать, сжать.

Я испытываю самое настоящее разочарование, когда его правая ладонь ложится на мою грудь, а потом, будто передумав, снова перемещается на бедро.

«Почему? — хочется прохрипеть мне. — Мы здесь одни. Не надо сдерживаться. Я готова».

Тем, чем еще пару часов назад я не хотела поделиться с Сергеем, имеющем статус моего парня, я без зазрения совести готова отдать Лениному отцу в самых неподходящих условиях.

Чтобы намекнуть ему о своей решимости, я тяну вверх края его футболки. От неловкости и волнения ногти царапают его живот, и я чувствую новый прилив возбуждения. Он горячий и рельефный.

— Тише. — Ленин отец перехватывает мою руку, его голос охрипший и сбившийся. — Ты ведь девственница?

— Какая разница? — захлебываясь пьянящим коктейлем из эмоций и чувств, лепечу я. — Я готова…

Пальцы на моем запястье сжимаются сильнее, повисает пауза. Я слышу его тяжелое дыхание, смешанное с укоротившимся моим, чувствую, как напряжена каждая мышца его тела.

— Я готова, — тверже повторяю я.

— Да что ж ты за отчаянная, — устало слышится в ответ, и в следующую секунду мои ноги уже стоят на земле.

Переполненная разочарованием, я вглядываюсь в глаза Лениного отца, ища ответы. Почему он так ведет себя со мной? Он ведь тоже меня хочет. Я хотя и неопытная, но это почувствовала.

— Ты же сам меня поцеловал, — упрямо произношу я, от отчаяния впервые в жизни назвав Бориса Александровича на «ты».

— Не надо губы дуть, малыш. — Он касается запястьем моего лица и гладит. — У меня дочь твоего возраста. Узнал бы, чтобы ее вот так посреди дороги… — и морщится, словно одна мысль об этом делает ему больно. — Ноги бы выдернул. Садись в машину.

Мне ничего не остается, кроме как повиноваться. Хотя разочарование, что все так резко закончилось, смягчается заботой в его голосе. И вообще, к чему мне грустить? Отец Лены поцеловал меня сам. Сам! Это ведь о чем-то говорит?

С хрустом перемолов дорожную гальку, Мерседес возвращается на трассу, чтобы продолжить путь. Мое сердце никак не хочется вернуться к нормальному ритму, а волны возбуждения по-прежнему окатывают живот.

— Учиться нравится? — спрашивает Борис Александрович, не давая повиснуть молчанию.

Я киваю, судорожно подбирая слова для продолжения беседы. Этот вечер стал уникальным и обязан остаться таким.

— Нравится. Правда, немного волнуюсь перед экзаменами. Я рассчитываю на стипендию… А еще от успеваемости зависит, оставят ли за мной общежитие.

— Судя по тому, что рассказывает Лена, бояться тебе нечего. Она очень высокого мнения о твоих способностях.

— Лена просто любит меня, поэтому хвалит, — скромничаю я. — Кстати, а в каком университете учились вы?

— Снова на «вы»? — усмехается Ленин отец, глядя на меня вполоборота. — Я нигде не учился.

Эта информация повергает меня в очередной шок. Нигде не учился? Моя мама всю жизнь внушала мне, что добиться успеха в карьере можно лишь получив высшее образование.

— А чем вы тогда занимались? — осторожно спрашиваю я, проглотив удивление.

— Разным, — уклончиво отвечает он. — Первый легальный бизнес вел на двоих с другом. У нас был тату-салон (кто в теме, угадайте, как звали друга — прим. одного из авторов)

Я с новой пристальностью оглядываю уже полюбившиеся татуировки. У Лениного отца был тату-салон? Никогда бы не подумала.

— Они у вас оттуда?

Он кивает.

— Мне очень нравится. Красивые.

Если бы я была опытнее и смелее, то выкинула что-нибудь этакое, например, погладила бы его по руке, тронула за колено, или пощекотала бы языком ухо, как в одной из романтических мелодрам, увиденных накануне. Но вместе этого остаток пути я просто задаю ему вопросы, а он на них отвечает. Лениному отцу сорок один, родился и вырос он в Подмосковье, среди недели они с друзьями играют в футбол на стадионе, и он не смотрит кино из-за катастрофической нехватки времени. За время этой полуторачасовой поездки о человеке, сидящем за рулем, я успеваю узнать столько, сколько не смогла узнать за месяц пребывания в его доме.

— Сразу иди спать, — распоряжается Борис Александрович, или просто Борис, как я теперь мысленно его называю, пока ворота перед нами неспешно разъезжаются. — Уже три ночи.

Кивнув, я поворачиваюсь к нему, медлю, но затем решаюсь. Обхватываю его шею обеими руками и притягиваю к себе.

— Смотрю, вошла во вкус, — хрипло роняет он, перед тем как сжать ладонью мой затылок и поцеловать. — Отчаянная.