Глава 4. Последнее Рождество.

ГЛАВА 4. Последнее Рождество.

« … декабрь 2003 г»

Я люблю зиму. Могу часами стоять у окна и наблюдать, как огромными хлопьями падает снег. А этот морозный хруст под ногами, когда выходишь на улицу… И чёрное ночное небо, усыпанное миллионами звёзд, чей свет отражается на белом покрывале земли. Разве, может, по красоте что-то сравниться с русской зимой? Нет. Ничего прекрасней и живописней нигде не сыщешь.

Этой зимы мне будет не хватать всю мою жизнь. Она мне будет сниться. Особенно, то декабрьское утро. Тот страшный Новый год, когда у меня отняли бабушку Есфирь.

Мой первый сон о зиме приснился в канун последнего Рождества войны. И чем дальше я буду от родины, тем чаще он будет мне сниться. Именно то первое мгновение, когда я, проснувшись, вышла во двор. В нём я отчётливо слышу хруст под моими ногами, щурюсь от слепящего света, бликами играющего на сугробах, а потом громкий лай собак, летящий ко мне со всех сторон, и хлёсткий выстрел заставляет проснуться. Я, задыхаясь, подрываюсь с постели. Сердце колотится так, будто вот-вот разорвётся в груди. Я испуганно осматриваюсь вокруг и прислушиваюсь к предрассветной тишине. Никого нет. И тот день уже далеко в прошлом, но тогда почему так часто вижу этот сон? И каждый раз очнувшись после него, мою душу терзает боль, словно я могла что-то изменить в том дне, но не изменила.

Мне кажется это так напоминает о себе моя совесть. И как ещё ей взывать к моему рассудку, как не через этот сон? Но война сделала меня глухой, слепой и жестокой… Я передаю всех, кого люблю.

Я предала свой народ. Я отказалась от своей Родины. Я полюбила своего врага. Я соединила в себе две противоборствующие крови, продлив чужой род. Его род, а не свой. И моё самое гнусное предательство – я ни о чём не жалею. Пусть в меня бросают камни, но по вашим христианским законам на мне нет вины. Я, как учил ваш бог, любила по велению души и сердца… Я любила и буду любить его – своего Врага. Любить до последнего своего вздоха.

Легко судить тем, кто не ведал такой любви…»

Запись в дневнике баронессы фон Таубе.

***

Канун Рождества. Я проснулась перед самым рассветом. От кошмара или воспоминания? До сих пор не знаю, как назвать этот сон, но я проснулась из-за него.

Укутавшись в шерстяную шаль, бросила беглый взгляд на колыбель, стоящую рядом с кроватью. Моя малышка сладко спала, тихо посапывая носиком. Ну а чего же ей не спать? Анюта хоть и родилась в разгар войны, но всей её жестокости не видела. Моей дочери посчастливилось родиться фон Таубе. В семье, где связи и деньги решали всё. Аня, в отличие от других детей войны, не будет с содроганием вспоминать ни бомбёжек, ни голода, ни убийств. Лишения послевоенной жизни ей тоже не будут знакомы. И пусть я покажусь вам циничной, но я этому рада. Каждая мать готова заплатить жизнью за счастье своего ребёнка. Чтобы он никогда не соприкоснулся ни с крупицей того горя, что выпало на её долю. Моя девочка не увидела ни одного лика войны, за что я безмерно благодарна Рихарду. Этот долг он выполнил сполна.

- Снег. Здесь тоже идёт снег, - еле слышно говорила я сама себе, медленно подходя к окну.

Он выпал на днях и пушистыми сугробами лежал в саду. Но это не тот снег, к которому я привыкла. Даже зима на чужбине пахнет по-другому. И этот запах не хотелось вдыхать полной грудью, как тот другой, родной. Меня ничто не радовало в Германии. Я ужасно тосковала по дому … Куда дорога мне закрыта навсегда.

В поместье заняться было особо нечем, а зима и вовсе остановила время. Каждый новый день походил на предыдущий. Если бы не пасынок с Анютой я бы завыла от скуки. К концу года муж стал наведываться всё реже и реже. А когда приезжал, то и в моих объятьях не забывал о службе. Интриги поглотили весь его разум, съедая изнутри превращая некогда улыбчивого мужчины в угрюмую задумчивую тень… Тень, от которой веяло холодом. В те минуты он был и со мной и не со мной. Тело Рихарда принадлежало мне, но его разум оставался где-то там в кабинетах РСХА.

Однажды, уставшая от напряжённой тишины между нами, я не выдержала и услышала то, что и так давно знала.

- Рихард, поговори со мной, - позвала я мужа, видя, как он уже несколько минут смотрит в потолок над нашей кроватью.

- Что? – отдёрнулся он, посмотрев на меня. – Ты что-то спрашивала? Прости, я просто задумался.

- Да, я хочу поговорить с тобой, - поднимаясь с его груди, сказала я. – Хочу поговорить о тебе, обо мне, о наших детях. Я хочу поговорить о нас, а не лежать вот так в тишине.

Как много пустоты и отрешённости было в его глазах. Рихард смотрел на меня, словно слепой. Я была рядом. Вот я! Но он не видел меня. Его чувства ко мне вытеснила служба.

- Лизхен, милая, лучше бы я остался там, - кивнул он в сторону быстро приближающегося восточного фронта. – Как же там всё было понятно. Я знал где свои, где чужие. Кто враг, кто друг. А теперь? Любой неосторожный шаг и стенка. У каждого своя игра. Своя партия. И никто из игроков даже не подозревает, что сам уже фигура в чьей-то более большой игре. Я вот всё думаю, где моё место на этой шахматной доске? Когда будет сделан последний шах и мат? То, что это неизбежно я уже не сомневаюсь. Слишком много ошибок сделано, а война не прощает ошибок. Она прощает ошибки только победителям. И нас в их числе не будет. Мы проиграли эту войну, Лизхен. Мы её проиграли.

И снова в нашей спальне тишина. Муж замолчал, погрузившись в свои мысли, а я, теснее прижавшись к нему, пыталась услышать бьётся ли в груди его сердце. Последние месяцы войны отдалили нас. А, может, мы и не были настолько близки, чтобы пережить надвигающуюся катастрофу. Моя свекровь оказалась права. Мужчины рода фон Таубе влюбляются в образ на портрете, а не в женщину за этим образом. Добившись меня и сделав свои мечты реальностью, Рихард оставил меня. Нет не разлюбил. Он отодвинул меня на второй план, бросив все свои силы на решение других задач. Но эти задачи никак не поддавались решению. Как он сам сказал: слишком много ошибок было совершено, а жизнь не тетрадь. Нельзя вырвать лист и переписать заново условие и решение. Рихард отлично понимал: Германия на пороге гибели, а вместе с ней погибнет всё к чему он привык. С приближением Красной армии и союзников уходит целая эпоха. Штандартенфюрер фон Таубе не был готов к таким радикальным переменам. Мой муж не откажется ни от наград, ни от званий, ни от должностей. Он честно заслужил их. И пусть штандартенфюрер служил преступному режиму, но он солдат и исполнял приказы, как положено солдату. Сорвать свои погоны и встать на колени Рихарду не позволит его гордость. Он не склонит голову перед победителем. Его погубит гордость, искусно спрятанная за благородством баронского рода. А меня? Что погубит меня?

В тот вечер я испугалась за него. За наше будущее, которое уже не видела за триумфальным маршем моего народа. Когда я была русской, я не бежала от войны. Я уверенно стояла на своих ногах, смело встречая невзгоды. Но став немкой, в моём сердце поселился страх. Этот страх подпитывала и атмосфера в самом поместье.

В сорок первом нам некогда было думать о войне. Мы готовились к ней. Копали окопы, противотанковые рвы, жгли документы… А что я делала в доме Рихарда? Я сидела в четырёх стенах и слушала жуткие истории про полчища варваров, которые идут разорять, грабить и насиловать беззащитных фрау с детьми. Нацистская пропаганда до панических приступов запугала немецкий народ. Признаться, плакаты с русскими солдатами в фашистском исполнении меня тоже вводили в ступор. На них красноармейцы изображались то всадниками смерти, то неряшливыми пьяницами, то рабами, подгоняемыми сзади комиссарами и евреями. Такими картинками гитлеровские пропагандисты умело манипулировали человеческими умами. Посмотришь на такой плакат и за будущее своих детей до жути становится страшно. А вдруг это всё правда? Русские придут в цивилизованную Германию и устроят настоящую средневековую резню. И никто из непосвящённых в дела Рейха немцев не подозревал, как давно их родина свернула с цивилизованного пути, не стыдясь попирая всякие законы человечности. Разум большинства немцев был отравлен идеей расового превосходства и они уже не замечали, что за зверства творились вокруг. Фанатично верили каждому слову их фюрера, продляя агонию обречённого государства.

Нет фюрера – нет Германии. Умрём, как один! За что? За бредовую идею сумасшедшего человека? Фашизм, как раковая опухоль, пустила свои метастазы по всей стране. Благодаря взрослым она даже закралась в умы несмышлёных детей, отравив целое поколение. И теперь молниеносно взлетевший вверх Рейх, не успев расправить свои крылья, быстро сорвался камнем вниз. Идеологи нацизма прочили ему тысячелетие. Но ни одна империя мира, построенная на крови, не может похвастаться бессмертием, только порождённым после них хаосом. Ведь человеку, воспитанному в одном миропорядке, сложно адаптироваться к другому, противоположному первому. В гитлеровской Германии были чётко определены правила, по которыми следует жить, был ясный образ врага, с которым следует бороться. Было своё понимание белого и чёрного. И вот это всё рушится. Та часть населения, что изначально противилась нацизму, либо иммигрировала, либо была в концлагерях. А те, что приспособились, были настолько запуганы, что не решались и голов поднять, смотря покорно в землю. Остальные стали верными солдатами режима или хотя бы пытались казаться такими.

После чаепитий у фрайфрау Габи я долго не могла прийти в себя от разговоров её подруг. Скучающие немки раз за разом смачно перемалывали слухи о русских солдатах. Особенно отличалась фрау Линда. Эта фрау с некой болезненностью воспринимала участь всех немецких женщин в похотливых лапах варваров. Однажды даже заявила, что мы все должны убить себя и наших детей, чтобы не достаться врагу. «Лучше смерть, чем позор!», - кричала она, чуть ли не тыкая себя кулаком в плоскую грудь. Она, вообще, была помешана на идеалах нацизма. А ещё, как я поняла из её разговоров с баронессой, Линда завидовала моей свекрови и метила на высокую должность в благотворительной организации. Палки в колёса фрайфрау Габи эта женщина вставляла часто, но всё её усилия оставались без должного внимания компетентных нацистских органов. Баронессу не трогали. Даже когда я на одном из таких чаепитий с сарказмом заявила:

- Будь я на вашем месте, фрау Линда, то так уж не переживала о некотором внимании со стороны русских мужчин. Может, алкоголь и творит чудеса перевоплощения, но не в вашем случае.

Фрау Линда, выпучив на меня глаза, заткнулась. Свекровь, сдерживая смех, поперхнулась чаем. Другие же фрау захихикали. А я поставила чашку на столик и ушла к детям. С ними мне было куда интереснее, чем в компании престарелых дам, возомнивших себя лакомыми кусочками для голодных русских солдат. Будто им больше нечего будет делать в Германии, как бегать за бабами, сняв портки.

Вечером того же дня мать Рихарда зашла ко мне и без какого-либо намёка на злость сказала:

- Ты была бы поосторожнее с фрау Линдой. Она мне тоже неприятна, но её муж не последний человек в DAF, а сын один из отличников в гитлерюгенд. Алексу скоро предстоит вступить в юнгфольк. И я надеюсь, что маленький засранец Линды не будет его наставником.

Недолго думая, я ответила свекрови:

- Тогда оградите меня от ваших чаепитий, баронесса. Я не могу претворяться так хорошо, как вы.

- Ты просто ещё молода, - уже в дверях сказала мать Рихарда.

Мы поняли друг друга. Она больше не звала меня составить компанию её гостям, а я не раздражала их своим неуместным сарказмом. Кстати, Алекс так и не вступил в юнгфольк.

Среди подруг баронессы таких мерзопакостных нацисток, как Линда, было мало. В основном это были женщины, которым ради своей семьи пришлось приспособиться к жизни в гитлеровской Германии.

Мы приспособимся к любым переменам, лишь бы нашим любимым не грозила опасность. Мы так устроены. Нам не важен политический строй, убеждения наших мужей, межнациональные конфликты. Нам главное, чтобы у нашей семьи было будущее. И непросто будущее, а счастливое будущее. Наш дом – это наш мир. И за этот маленький мирок мы будем покорно бороться. Поэтому разве можно осуждать тех женщин, которые молчаливо приспосабливались жить в стране, где расовые чистки стали нормой? Да и вряд ли их слово могло что-то изменить. В мире мужчин даже женские вопли не слышны. И нас не спрашивают, когда принимают решение. Даже как-то обидно. Мы носим их под сердцем, рожаем в муках, а они решают за нас нашу судьбу. Они оставляют нам всё те же четыре стены, а себе забирают целый мир.

***

Утром двадцать четвёртого декабря рождественская ёлка уже стояла в гостиной. Высокая пушистая красавица, увешенная гирляндами и игрушками, радовала детей, но не меня. Праздничного настроения совсем не ощущалось. Всё больше суеты. Свекровь пригласили к обеду наши соседи. Она звала и меня. Я, сославшись на плохое самочувствие, отказалась. Настроения и так не было, а общество фрау Линды погрузило бы меня ещё и в глубокую хандру. В такие тоскливые дни я предпочитала посвящать всё своё время детям. Их наивная безмятежность предавала мне силы жить дальше, отсчитывая день за днём до неизбежного конца войны.

В тот день, сидя на полу, я, держала на руках Анюту и смотрела, как бегает вокруг ёлки Алекс. Сын с детским нетерпением ждал Рождества, гадая что подарит ему Вайнахтсман – Рождественский человек. Анюта, глядя на счастливого брата, хлопала в ладоши и смеялась. Это первый нарядный праздник в её жизни. Конечно же, она была в восторге от всего происходящего.

- Папа скоро приедет?! – спрашивал Алекс. – Он говорил приедет к Рождеству!

Я улыбнулась сыну.

- Да, должен приехать завтра. Вчера звонил и сказал, — сделала я паузу, хитро прищурив глаза, — что у него для тебя особый подарок.

- А какой?! Какой, мама?! – запрыгал он на месте, надеясь, что я скажу.

Но я лишь замотала головой, не выдавая секрета Рихарда. Отец купил сыну телескоп, чтобы тот мог с террасы любоваться звёздным небом. Муж старался дарить сыну подарки не связанные с войной.

Поняв, что от мамы он ничего не добьётся, Алекс перешёл на другие вопросы.

- А желания точно сбываются, если их загадывать в Рождественскую ночь?

Он посмотрел на меня так, будто от моего ответа зависела судьба целого мира. Его маленького детского мира. Как я могла разочаровать сына и сказать ему правду? Ту, жестокую правду, которую, мы узнаём с годами. Наша жизнь зависит не от рождественских чудес, и даже не от нас самих, а от людей окружающих нас. От тех, кто соприкоснулся с нами, изменив нас и наше восприятие действительности. Изменил наш мир и нас самих в этом мире. И только обладая несокрушимой силой воли с неуёмным желанием бороться, мы способны совсем немного повлиять на судьбу, оставив свой след в обществе стандартов.

Я должна была сказать ему эту правду? Нет. Детям не нужно знать, как несовершенен мир, в который они пришли. Пусть верят в чудеса и сказки, пока их невинный разум способен видеть вокруг себя только добро. И я соврала.

- Конечно, Алекс, все желания исполняются в эту ночь.

Он подошёл ко мне и присел рядом. Его голубые глазки заглянули в мою душу.

- Тогда я загадаю, чтобы папа больше никуда не уезжал и был с нами. Ты ведь тоже будешь загадывать это, мама?

Признаться, я даже не знала, что ему ответить в тот момент. Да мы семья: Рихард, я и наши дети. Но не та семья, о которой я мечтала. В счастливой семье должны любить оба супруга, а я так и не смогла заставить себя полюбить Рихарда. Я могла за весь день ни разу не вспомнить о муже, но вот образ Отто не отпускал меня ни на минуту. Он был со мной всегда: и днём, и ночью. А Рихард? Я стала для него просто женой. В нас больше не было ни крупицы той страсти, что была раньше. Да и разве ту нежность можно назвать страстью? Муж меня любил, а я позволяла себя любить. И, наверное, если мы и вспоминали друг друга, то уж точно в наших воспоминаниях мы были далеко в прошлом. В тех днях, когда правда ещё не размыла грани между поверхностной любовью и затаённой обидой. Впервые, глядя на сына, ждущего моего ответа, я задумалась. А может, я всё-таки была неправа? Ложь не питает любовь и не сохраняет, а убивает её. Медленно и мучительно убивает того, кто любил. Любовь даёт силы пережить все невзгоды, но вот разочарование от любви опустошает человека, лишая его желания жить.

Я наклонилась и, обняв Алекса, поцеловала его.

- Да, я загадаю именно это желание, — прошептала я на ушко сыну, но, подняв глаза, на ёлку про себя взмолилась: «Верни мне его…».

Как только я об этом подумала, в гостиную вошла няня Анюты. Немного успокоившись и привыкнув к новым правилам в поместье Рихарда, я всё-таки приняла помощь Ингрид в уходе за малышкой.

- Фрау Лизхен, к вам…

Не успела она договорить, а Алекс уже подорвавшись, закричал: «Дядя Отто!», и побежал к моему долгожданному гостю.

Он стоял позади Ингрид. Бледный, измученный, уставший. Но в его синих глазах горел так любимый мной озорной огонёк. Это радость от встречи наполняла каждую клеточку его тела жизнью, а стоило только нашим глазам утонуть друг в друге, как мир вокруг нас снова исчез. И мы уже никого не видели. Только он… только я… и та нить, что связала наши судьбы, становилась всё короче и короче.

А Рихард говорил, что я больше его не увижу. Но мой любимый вернулся… ко мне вернулся…. Моей радости не было предела.

Наше уединение разорвали объятья Алекса. Мальчик обнял Отто так, что его руки обронили коробки.

- Как ты подрос! – восхищённо воскликнул мой гость, отвечая на объятия ребёнка.

И только я заметила, как искривилось от боли его лицо. Ранен? Да ранен. Бедный и похудевший, а ещё эти синяки под и так синими глазами. Прижимая Анюту, я осторожно поднялась. От такой неожиданной встречи ноги подкашивались, упорно не желая слушаться. Меня даже стало потряхивать, особенно после догадки о ранении Отто. Держу дочку, а руки трясутся.

- У меня подарок для отважного солдата, — потрепав по голове сына Рихарда, он неестественно нагнулся, чтобы поднять самую большую коробку. – Вот, смотри!

- Что это? – схватив подарок любимого дяди, мой сын принялся чуть ли не разрывать коробку. И когда наконец добрался до подарка, завизжал, достав огромный самолёт. Точную копию Messerschmitt. – Я хотел такой! Он как настоящий! – рассматривая игрушку, восторженно говорил Алекс. – Мама, я играть! – и бросив не менее красивую упаковку на пол, убежал из гостиной, крикнув напоследок слова благодарности Отто.

- А теперь мои девочки, — хитро сощурившись, любимый так же осторожно поднял ещё одну коробку. – Это моей крестнице, — развязывая розовую ленту, сказал он.

Красивое беленькое платьице с оборками и рюшами, расшитое бирюзовыми бусинками сразу привлекло внимание моей сороки. Большие синие глазки загорелись интересом, а пухлые ручки потянусь к подарку. При этом добрый дядя, улыбающийся во весь рот, уже отошёл на второй план. Он же не так красив, как платье. До сих пор не знаю, как Отто угадывал с размерами. Сколько он не дарил мне платьев, нижнего белья или чулок всегда впору. Моя дочь тоже не стала исключением. Угадал!

- Вся в маму, — изображая обиду и беря её на руки, скривился крёстный папочка.

Перекочевав на руки к дарителю подарка, дочка принялась довольно гулить. Но когда железные кресты, поблескивая от торшеров, стоящих рядом, бросились ей в глаза — интерес к платью тут же исчез. И Анюта уже ковыряла их. Даже попыталась попробовать один на вкус.

- О нет, нет, нет, милая! – пряча ладонью награды, говорил Отто. – Они невкусные!

Анюта нахмурилась, посмотрев на уже недоброго дядю, и оберфюрер Клинге обомлел. Так близко он ещё не заглядывал в глаза Анюты. Когда Отто в последний раз видел её в марте, дочка всё время спала. А тут спустя несколько месяцев, на него смотрят синие глаза. Такие же глаза, как у него самого.

- А чьи это у нас глазки? – ели слышно прошептал Отто.

Анюта, услышав знакомое слово «глазки», своим пальчиком коснулась сначала одного, потом другого глаза оберфюрера и заулыбалась, ожидая, что её похвалят. Она же правильно показала, где глазки. Так почему дядя грустит?

- Да, девочка моя, — прошептал крёстный папа, положив свою ладонь ей на головку, и прижал к своей щеке её лобик.

Как мне было жалко Отто. Она не его дочь, но у неё его глаза. В то наполненное нежностью мгновение, я отдала бы всю свою жизнь без остатка, чтобы это было так. Если бы он мог быть отцом, я нарожала бы любимому дюжину детей. И была бы безмерно счастлива, каждый раз принося в этот мир частицу Отто.

Я спиной ощутила скользящий взгляд Ингрид. И когда обернулась, мои опасения подтвердились. Она с недоумением смотрела то на меня, то на Отто с Анютой. А ещё это настороженное любопытство на её лице с потрохами выдавало интерес к каждому слову оберфюрера Клинге. Нянька дочери напрягала свой и так острый слух. Раздосадованная таким наглым любопытством прислуги, я решила отправить Ингрид укладывать её подопечную спать. В поместье обо мне и так судачили без умолку, теперь ещё появился повод в сомнениях отцовства их господина.

- Ингрид, Ханне пора спать, — приказала я, не скрывая своего недовольства.

Та, поняв в чём причина такого тона, виновато опустила глаза и подошла к моему гостю.

- Вы позволите, герр офицер? – всё ещё не поднимая глаз, спрашивала нянька.

Отто на прощание поцеловал свою крестницу, и с неохотой отдал её в руки Ингрид. Малышка захныкала. На руках доброго дяди ей было куда лучше, чем со строгой тётей.

- Она так похожа на тебя, — провожая взглядом крестницу, с грустью сказал Отто. – Только глаза…

- Как у тебя, — перебила я его, подойдя ближе и коснувшись кончиками пальцев гладковыбритой щеки.

Он тут же рукой прижал к губам мою ладонь и поцеловал её.

- У меня и для тебя есть подарок, — прошептал Отто, доставая из кармана маленькую коробочку. – Я знаю: ты не любишь золото, но янтарь в золотой оправе смотрится куда лучше, чем в серебряной, — и с этими словами мой безымянный палец на правой руке украсил перстень. – Ювелир сказал, что этот янтарь необычный. Внутри его пузырьки воздуха.

В янтаре, и вправду, были пузырьки воздуха, но какие! Не хаотично разбросанные в смоле, а словно аккуратно выложенные в уникальный узор, напоминающий раскрывшийся бутон розы. Настоящее чудо природы, от которого захватывает дух.

- Оно прекрасно, — с восхищением выдохнула я, рассматривая перстень.

- Не прекрасней тебя, — сказал Отто, уже прижимая меня к себе и нежно целуя шею.

- Рихарда нет, — закрыв глаза от удовольствия, прошептала я.

- Я знаю, — быстро ответил он.

- Баронессы тоже.

- Я знаю, — снова отвечает Отто и спускается губами к декольте.

Мне может, и следовало сначала спросить: где ты был так долго? Поговорить о нас, о нашем будущем… Но зачем? Зачем все эти слова, когда я и так знала, что Отто был в аду. А наше будущее сегодня зависит от нас самих. От наших решений. От силы нашей любви.

Все эти вопросы стали бессмысленными в тот самый момент, когда губы любимого соприкоснулись с моими губами, а его нежные ладони поползли по моей коже всё выше, задирая платье. Пусть уходит в прошлое целая эпоха, взрываются бомбы, гибнут люди! Да пусть все ценности мира сгорят в огне, нам было всё равно. Мы так долго не ощущали прикосновений друг друга к нашим телам, что уже плыли от распирающих внутри нас чувств.

Отступая к стене, я увлекала Отто за собой. Там, в дальнем угле напротив огромных часов, нас вряд ли могли увидеть. Упёршись спиной в стену, я сама расстегнула его ширинку. Руки Отто, быстро подхватив меня за ягодицы, плотнее прижали к стене. Всего одно мгновение и я почувствовала, как горячая плоть любимого уже двигается во мне, с каждым толчком наращивая темп приближающегося удовольствия.

Как часто я писала о том, что всё происходящее со мной и Отто – настоящее безумие, взрыв чувств, похожих на танец страсти, и ещё сотни тысяч раз повторюсь. Моя маленькая смерть в его руках и моё воскрешение в его руках! Мой рай и ад! Всё это я испытывала только рядом с ним. Я познала саму себя рядом с Отто. И уже никак не хотела отпускать любимого мной мужчину даже на миг от себя. Ведь все наши разлуки длились месяцами, а встречи были настолько коротки, что до предела распыляли наши желания. Желания, которые, чтобы утолить не хватит и сотни лет.

Вцепившись руками в погоны на его кителе, я задыхаясь, чуть ли не плача, шептала:

- Ты снова уедешь?

Уткнувшись в мою грудь мокрым от пота лбом, он ответил:

- В Прагу. Так надо.

- Кому?

Отто не ответил. Он медленно отстранился от меня. Осторожно спустив мои ноги на пол, отошёл. И тут я заметила, как заправляясь, он старается держаться прямо, но это у него выходит с трудом. Предательская ладонь так и норовит коснуться правого бока. И каждый раз, нагибаясь, лицо любимого искажается, будто он испытывает невыносимую боль.

- Ты ранен? – взволнованно спросила я, поправив скомканное платье.

Отто пробежался по мне взглядом голодного волка, прежде чем ответить:

- Я и смертельно раненный приполз бы к тебе, любимая моя девочка.

Тронутая таким признанием, я улыбнулась Отто, и мои слёзы размыли любимые черты его лица.

Огромные настенные часы оглушили своим боем, заставив вздрогнуть нас обоих и обернуться. Время. Его совсем не осталось у нас. Оберфюрер Клинге приехал попрощаться перед новой долгой разлукой, а мне ужасно этого не хотелось. Смогу ли я вынести ещё одну разлуку? Сколько недель, месяцев или лет мне ждать его?

Мы стояли и смотрели друг на друга под бой унылых курантов. Стрелка на циферблате застыла ровно на двенадцати, а потом снова продолжила свой бесконечный путь по кругу. Сколько таких кругов она пройдёт прежде, чем мы вновь встретимся? И встретимся ли мы вообще? Эти мысли я тут же прогнала из своей головы. Переведя опустошённый взгляд с часов на Отто, я уже хотела броситься в его объятья, как хлёсткий голос баронессы путами связал мои ноги.

- Отто! Я уже и не надеялась тебя увидеть! А Рихарда, к сожалению, нет. Ты останешься на обед? Где ты был? Я слышала, что у тебя были неприятности. Надеюсь, всё разрешилось наилучшим образом? Как-то ты очень похудел и неважно выглядишь. Не заболел, случайно? Может, раны беспокоят? У меня есть отличный врач. Но ты его, наверное, знаешь? – просто завалила вопросами моего гостя свекровь, что он не знал на который ему отвечать первым.

Такой оживлённой и заботливой я её ещё никогда не видела.

- Я тоже рад вас видеть, баронесса, — приветствовал мою свекровь Отто, — но, к сожалению, не могу принять ваше приглашение. Служба не ждёт.

Он попрощался с гостеприимной хозяйкой поместья, а я, буркнув ей: «Провожу!», накидывая на ходу шаль, последовала за своим гостем.

На улице шёл снег. Он большими хлопьями медленно падал на шинель Отто и тут же таял. Я стояла так близко с ним, по щиколотки в этом холодном снегу и, чуть касаясь кончиками пальцев шершавой, но тёплой шинели любимого, боялась даже вздохнуть, чтобы не спугнуть своё мимолётное счастье. Мгновение застывшее во времени и в вальсе начинающейся метели. Он и я. Впереди шофёр в машине. Позади осуждающие глаза баронессы. Она и её слуги смотрели с любопытством в окно. У них минуты моего бесстыдства. А у меня всего лишь мгновения. Быстротечные секунды уходящей в прошлое нежности, которые я хотела запомнить, стоя рядом и касаясь его рукой. Моя память и моя любовь. Моя тоска и боль. Мои слёзы. Всё смешалось в этих мгновениях.

- Лиза, я прошу тебя не плачь, — прошептал он, обняв своими ладонями моё лицо и смахнув подушечками пальцев слёзы со щёк. – Девочка моя, не разрывай мне сердце.

- Моё сердце давно всё в ранах и только с тобой оно бьётся, — сказала я, поднимая свой взгляд с тающих снежинок на его шинели.

Зима, а с ним мне было жарко, как у костра. Я ощущала тепло, даже просто стоя рядом. Мне так хотелось, чтобы это ощущение тепла, исходящее от него никогда не кончалось. Хотелось раствориться в этом тепле, став его частью. Не отпускать ни на шаг, ни на миг, ни на секунду. Почему-то в эти мгновения я вспомнила слова бабушки Есфирь и поняла насколько сильно я люблю Отто. Люблю так, как она никогда никого не любила. Есфирь Исааковна не изменила бы в своей жизни ни одного дня, считая, что так сохраняет память о мужчинах, которые её любили. Но тогда зачем нужна такая любовь? Чтобы хранить воспоминания о тех, кого не любила я? Или, может, жить одним мгновением, где я с тем, кого любила, люблю и буду любить вечность? Любить пока бьётся моё сердце...

Как мало времени оставалось нам и это не отпускающее мне ощущение, что оно уходит. Мне срочно нужно было что-то сказать ему. Найти слова, чтобы мой любимый вернулся ко мне. Вернулся, пережив ещё один бой, но самый жестокий. И только мои слова предадут ему силы на пути к нашему счастью. Я приму его любым. Больным… Искалеченным… Бедным... Пусть только вернётся ко мне. Вот что Отто должен услышать, прежде чем уедет в Прагу.

Надежду. Я должна была дать ему надежду. Я буду его ждать…

Дрожащей ладонью гладя шинель и смотря в синие глаза любимого, я сбивчиво пыталась рассказать ему обо всём, что испытывало моё сердце в день нашей последней разлуки.

- Однажды очень близкий мне человек сказал, что не изменил ни одного дня в своей жизни, — прошептала я и сделала ещё шаг к Отто.

Шаг, который на глазах у дюжины свидетелей бесстыже привёл меня в его объятья. Руки любимого сомкнулись на моей талии. Стоим и смотрим друг другу в глаза. Я говорю. Он ловит каждое моё слово, словно как и я, пытается навсегда запомнить этот миг.

- Я изменила бы всего один день. Отто, я не ушла бы от тебя тогда... Тогда в твоём замке, — напомнила я о своём бегстве из нашего порочного рая. – Я осталась бы тебя ждать. Я люблю тебя. Всегда любила. С нашей первой встречи я думала только о тебе. Мечтала о тебе и тут же гнала эти мысли из свой головы, проклиная саму себя. Нельзя так любить своего врага, а я люблю тебя, Отто.

- Лиза, — выдохнул он, сжимая свои руки ещё сильнее, будто вот-вот потеряет меня.

- Помолчи, пожалуйста, помолчи, — умоляла я. – Дай договорить. Я боюсь, что не сказав это сегодня другой возможности у меня больше не будет. Я хочу, чтобы ты это знал. Все мужчины, которые меня любили, ушли, — слёзы рекой уже лились по моим щекам. – Мне легко было отпустить Никиту. Я спокойно смотрела вслед машине, увозящей его. Легко было отпустить Гришку, а я знала, что он не вернётся. С той бойни не вернулся никто. Но я не могу отпустить тебя. Слышишь? – срываясь на глухое рыдание, спрашивала я. – Слышишь, я не отпускаю тебя. Не отпускаю, любимый мой, Отто. Я тебя не отпускаю…

Он покрепче обнял меня, рыдающую и, покрывая моё лицо поцелуями, зашептал:

- Я не прощаюсь, Лиза. Любимая моя, девочка, я не прощаюсь. Обещаю, я землю грызть буду, но вернусь. Я найду тебя после всего этого дерьма. Найду, где бы ты ни была, хоть на краю света, хоть в Аду. Разыщу и увезу. Ты моя. Моя, Лиза. Всегда была моей. И даже Рихард больше не будет нам помехой. Пусть сразу пускает себе пулю в голову! Я тебя не отдам. Никогда не отдам! Моя...Моя любимая. Ради тебя я всё ещё живу.

- Не отпускаю, — всё ещё плакала я, вцепившись руками в намокшую шинель, и подставляя лицо под его поцелуи, — не отпускаю.

- Не прощаюсь. Я не прощаюсь, — отвечал он мне, заставляя верить в свои обещания.

Оберфюрер Клинге всегда исполнял свои обещания и это тоже должен был исполнить. Иначе и быть не могло. Он заставил меня поверить тогда, что не уйдёт, а я дала ему надежду. Ту самую надежду, которую никому не давала. Ни одному мужчине до него я не сказала так искренне: «Я тебя люблю!». Им незачем было возвращаться ко мне. А вот Отто… Он должен был… просто должен был вернуться ко мне.

- Вернусь, — уверенно сказали его губы, когда, оборачиваясь, он садился в машину.

Я, прижимая ладонь ко рту, давила в себе рыдания. Он говорил, что вернётся. Я должна была в это верить, но как тяжело жить одной лишь надеждой. Надеждой на лучшее… А где оно это лучшее? Где счастье?! Вокруг меня уже были руины. Война сметала всё на своём пути, возвращаясь туда, от куда пришла. Победителей не судят. И я не буду их судить. Я была не в их числе.

Я ещё долго простояла на улице, провожая машину Отто. Даже когда она малюсеньким чёрным пятнышком скрылась за поворотом, всё равно стояла и смотрела вдаль. Продрогла до костей, но возвращаться в дом не спешила. Знала, что свекровь обязательно прибежит и потребует объяснений. Так и вышло. Не успела я подняться на первую ступеньку лестницы, как её сдержанный голос остановил.

- А мой сын знает о вас и Отто?

Я медленно повернулась и довольно спокойно для разоблачённой свекровью прелюбодейки ответила, при этом не скрывая сарказма в своём тоне:

- Ваш сын, баронесса, слишком благороден, чтобы замечать такую низость, как адюльтер своей жены и лучшего друга.

А как ещё я должна была ответить ей? Лгать и изворачиваться? Умолять не выдавать меня мужу? Надоело! Я устала скрывать свои чувства к Отто. И оправдываться больше не собиралась ни перед кем.

- Что?! – воскликнула она, возмущённая моей бессовестной наглостью. – Да как ты смеешь?! Я воспитала Рихарда честным и достойным человеком, а ты мало того, что смеёшься над ним, так ещё и изменяешь на глазах у его матери и слуг!

- Смею! – уже сорвалась я. – Вся ваша игра в благородство меня уже достала! Вы здесь все такие благородные и честные, но вокруг вас одно сплошное лицемерие и грязь! Ненавижу вас! А ещё больше ненавижу ваше идеализированное представление о мужском благородстве! Вы внушили своему сыну идеалы, которые его погубят! Придёт время и мы обе проклянём тот день, когда вы сказали Рихарду, как надо жить! Вы внушили ему образ непогрешимого отца, думая, что так хоть сын вас не разочарует. И что? Он тоже разочаровал вас, баронесса! Сначала женился на дочери мясника, а потом на мне! Все мужчины разочаровывают! – крикнула я, со всей силой хлопнув ладонью по перилам.

Мать Рихарда поникла, слушая меня. Она больше не возмущалась, а растерянно бегала глазами по мне, пытаясь найти себе оправдание. Фрайфрау Габи, как мать, сделала всё, чтобы её сын вырос человеком, так почему какая-то девка обвиняет в обратном? В чём её ошибка? Почему именно эта ошибка должна погубить её сына?!

И не найдя за собой вины, единственное что смогла ответить мне свекровь – это задать вопрос, который по её ожиданиям должен был меня хотя бы лишить спокойствия. Заставить думать, сомневаться, гадать и переживать за своё будущее.

- Вас разочаровал мой сын, Лизхен? А Отто? Он не разочарует вас?

Эта женщина не знала, как давно я оставила в прошлом все эти сомнения. Я больше не терзалась извечной ромашкой: любит – не любит. Я была уже твёрдо уверена в силе любви Отто ко мне. Он рискнул ради меня своей жизнью. Разве это не доказательство? Да мужчины разочаровывают, но… Всегда есть НО! То НО, оправдывающее их перед нами.

- Разочаровал и давно, — ответила я баронессе, — НО я люблю его, а значит, прощаю.

Не горя желанием дальше выяснять отношения, мы разошлись по разным комнатам. Благо в поместье их было так много, что мы встретились с ней только за рождественским ужином. Рихард как раз приехал к нему.

За столом Алекс похвастался новой игрушкой, вчера подаренной ему дядей Отто, и ту же инициативу разговора перехватила на себя свекровь. Признаться, я не ожидала от неё такого. Она преподнесла своему сыну всё так, будто сама присутствовала при нашей встрече, а не приехала под самый конец. И Рихард не придал визиту Отто никакого значения. Позже я узнала, что баронесса собрала всех слуг в кабинете и под угрозой увольнения запретила даже в разговорах между собой упоминать лобзания её невестки и оберфюрера Клинге под окнами. Свою фрайфрау ослушаться никто не посмел.

Дожив до её лет, я всё-таки поняла: почему она так поступила. Мы только с годами начинаем ценить спокойствие внутри семьи и её ценность для нас. Баронесса защищала свою семью, всеми силами пытаясь сохранить честь рода фон Таубе.

Всё, что происходит в семье – должно остаться в семье! Этот девиз баронессы станет и моим через много-много лет.