Глава 3. Баронесса.

ГЛАВА 3. Баронесса.(проверено)

Из дневника:

«Нет ничего мучительнее неизвестности. Я не знаю где ты… Я не знаю, что с тобой… Я ничего не знаю… Но глубоко-глубоко в моей душе теплится огонёк надежды, что нашей любви не суждено вот так трагично и бессмысленно закончится. Даже на расстоянии я чувствую тебя. Ощущаю твоё дыхание на своей коже. Закрывая глаза в полной тишине в полупустой комнате, я слышу, как бьётся твоё сердце. Оно всё так же бьётся в такт с моим. И в эти мгновения моего одиночества я заставляю себя верить, что никто и ничто не способно оборвать эту тонкую нить между нами. Даже смерть…

Ты со мной, мой любимый.

Мой Отто, ещё со мной…

Июнь 1944 год»

Нам больше не удалось поговорить. Всё произошло так быстро. Сборы и отъезд обратно в Кобрин. Потом Брест. И там уже крестины дочери. Её крёстным отцом стал Отто. Он же и настоял, чтобы малышку назвали Ханна. По-нашему Анна.

Я была удивлена, что Отто запоминал такие незначительные вещи в обычных разговорах. Ещё в замке, лёжа в постели, он как-то спросил:

- А кого бы ты хотела: девочку или мальчика?

Я улыбнулась и, прижавшись к нему теснее, прошептала на ухо:

- Дочь. И я бы назвала её в честь сестры, — вспомнив, как убивалась от горя старшая сестра, выходя замуж за нелюбимого, добавила уже, правда, с грустью. – Пусть хотя бы маленькая Аня будет счастливее большой.

И вот в день крестин Отто предложил это имя. Рихарду не понравилось. Мой муж хотел назвать дочь в честь своей матери – Габриэлой. Здесь, как вы понимаете, уже взбунтовалась я, не желая называть самого близкого мне человечка именем заочно ненавистной мне свекрови. Так что два против одного и у нас Анюта.

После церемонии Отто, садясь в машину, обернулся и, словно прощаясь со мной, на мгновение задержал свой взгляд на мне и моей дочери. Уголки его губ чуть дёрнулись в улыбке. Потом он быстро сел в машину, громко захлопнув дверцу. Мотор заревел, оставив мне пыль из-под колёс и плач Анюты.

В Белоруссии мы больше не встретились.

***

Купе. Двухместный купе и совсем скоро Берлин. Рихарду вышел покурить, а я кормлю Анюту. Сегодня нам исполнилось три месяца. Она так похожа на меня. По крайней мере, это слова моего мужа. Каждый раз рассматривая свою дочь, я нахожу в ней черты Отто. Может, я просто слишком часто думаю о нём вот и ищу его в своей крохе. Моя девочка будет блондинкой, как и я, но глаза у неё не мои. И даже не Рихарда. У Анюты синие глаза. Глаза моего любимого...

Как-то в поезде, проходя мимо двоих офицеров, я стала свидетелем их оживлённого спора. Они чуть ли не колотили себя в грудь, доказывая каждый свою правоту. Один кричал, что женщины, имевшие более одного любовника, утратили свою чистоту. Их дети будут иметь схожие черты с предыдущими мужчинами, поэтому выбирая себе жену, стоит прислушаться к постулатам Телегонии. У женщины должен быть один мужчина – это её муж! А ещё этот фанатичный офицер, брызгая слюной, сделал женскую девственность каким-то обязательным пунктом для вступления в брак. Его вера в сомнительную науку опиралась на древних философах и мыслителях девятнадцатого века, а все эти заблуждения были смачно приправлены нацисткой идеологией о чистоте арийской расы. Мне искренне жаль невесту этого офицера. Поставить кусочек женской кожицы между её ног выше самой женщины может только ханжа. Девственная плева не дарована нам какими-то высшими силами для сохранения верности и рождения чистокровного потомства. Этот кусок из кожи и слизи есть у лошадей, шимпанзе, слонов и даже у китов. Так, в чём здесь святость? Чистота? Непорочность? Может оппоненту нацистского офицера стоило поставить вопрос о важности невинной девственности у животных? Зачем она им? Вот это, я думаю, загнало его в тупик. Но второй немец, слушая фанатика, громко и истерично смеялся:

- Я у своей Берты далеко не первый, а двое моих сыновей похожи на меня! Так что к чёрту твою Телегонию! Пойдём лучше выпьем!

Я всегда считала Телегонию лженаукой, но, глядя на свою девочку, никак не могла припомнить ни одного своего родственника с такими бездонными синими глазами, как у Отто. Я успокаивала себя, что, может, со временем они поменяют цвет. Такое бывает. Мои глаза позеленели к двенадцати годам. Помню, как баба Тая, заметив эту метаморфозу, стала тыкать мне в глаза незабудки и приговаривать:

- Пусть будут, как незабудки, синие-синие.

Только мои глаза магию цветов в себя не впитали. Что заложено в нас природой нельзя изменить, и чудес в нашей жизни не бывает. Я стала для своей матери горьким напоминанием о жизни, от которой она отказалась, а для меня Анюта стала настоящим счастьем. И к чёрту Телегонию! Чьи бы ни были у неё глаза, я не буду любить её меньше. Особенно теперь, когда Отто снова исчез. На этот раз оберфюрер Клинге пропал, считай, без вести. Если раньше до меня хотя бы доходили сплетни о его похождениях и геройствах, то вот уже три месяца с нашей последней встречи сплошная тишина. Хотела спросить Рихарда, но тут же отказалась от этой идеи. Как-то жестоко с моей стороны спрашивать у мужа о любовнике. Когда ждёшь, то кажется, что бесконечное множество дней сменяет друг друга, и столько же я мучаюсь от неизвестности, пытаясь успокоить себя: Отто взрослый мужчина и с ним ничего не случится. Но чем дольше наша разлука, тем сильнее мой страх: вдруг я больше никогда не увижу его.

Что же такого он натворил? И почему он отказался от меня, когда был очень нужен? Эти не дающие покоя вопросы, поглотили мой разум, лишив сна. Он ведь был нужен мне... Очень нужен…

- Как моя принцесса? – голос Рихарда заставил оторвать свой задумчивый взгляд от Ани, и посмотреть на мужа.

Он счастлив. Все эти три месяца умиротворяющая улыбка не сходит с его лица. Никогда бы не подумала, что мужчина может быть таким заботливым отцом. Мой отец никогда не подходил по ночам к колыбели брата. Да, что ночью! Он и днём не особо жаловал нас, спихивая заботу о своих детях на жену. А маме было некогда заниматься нашим воспитанием. Вот мы, как только начинали ходить, и росли сами по себе. Гришка тоже хоть и был, относительно хорошим отцом, но к плачущему Теме не вставал. Натянув на голову подушку, продолжал храпеть. На ворчание замученной Ани бурчал: «Я что баба? У меня сиськи нет для него».

Рихард же совсем другое дело. Он вставал к дочери по ночам. Выросшая в обществе, где дела баб – это дела баб, мне было как-то дико от этого. Анюта только закряхтит, а он уже возле колыбели. Берёт на руки свою принцессу и несёт заспанной маме кормить. Служба выматывала Рихарда. Я видела, каким уставшим он возвращался домой. Порой не выспавшийся ночью с красными глазами, сидит над чашкой кофе на кухне и клюёт носом. В такие минуты мне было ужасно жаль его. И только с дочерью Рихард оживал. Мой муж, не успев переступить порог, стремглав бежал к колыбели Анюты. Его Ханны. Его маленькой принцессе. Обнимает, целует её пухлые щёчки и шепчет, как сильно он любит свою девочку.

Знаете, я даже стала ревновать дочь к нему. А как иначе? Я целый день вожусь с Анютой. Кормлю её. Меняю пелёнки. Стираю пелёнки. А она тянется к отцу больше чем к матери. Её первый осмысленный взгляд принадлежит Рихарду. Первая улыбка тоже ему. Даже смех. Он всё забрал себе. Это будто моё наказание. Жизнь отдавала Рихарду мои долги. Анюта подарила своему отцу то, чего не смогла подарить её мать. Любовь. Настоящую любовь. Может, поэтому он всё своё внимание переключил на дочь. Нет, что вы, мой муж не охладел ко мне. У нас по-прежнему в отношениях всё было хорошо. Мы не ругались, не спорили, не таили обиды. Только теперь не я задыхалась от навязчивой заботы Рихарда, а наша дочь. В отличие от меня Анюта была в восторге от чрезмерного внимания своего папочки. Я же, как и прежде, чувствовала любовь мужа, но с рождением дочери она стала более спокойной. И моё чувство вины прошло. Я больше не винила себя, что люблю другого мужчину. Люблю его друга.

- Она поела, — отняв уснувшую Анюты от груди, я осторожно передала её Рихарду.

- Через час мы будем в Берлине, — усевшись рядом, он покачал дочку на руках, и, без единого желания во взгляде, спокойно наблюдая, как я заправляю грудь в платье, спросил. – Ты не будешь против, если я сначала отвезу вас на свою квартиру и заскочу по службе, а уже завтра поедем в моё поместье?

- Нет, — ответила я, даже не посмотрев на Рихарда.

Ещё до отъезда в Берлин у нас состоялся крайне неприятный для меня разговор. Как предсказывал Отто его друга ждало скорое повышение. Рихарда перевели в главное управление РСХА. Теперь он будет курировать своих «засланных казачков» из собственного отдела в разведывательном управлении. Сначала меня радовали такие перемены. Я надеялась в Берлине «случайно» встретить оберфюрера Клинге. Но мой муж всё заранее предусмотрел и заявил накануне отъезда:

- Милая, мама давно хочет познакомиться с тобой, — лгал мне Рихард, как будто не знал, что мы с его мамашей заочно недолюбливаем друг друга. – И я подумал, что для вас с Ханной пока будет лучше остаться жить загородном у моей матери. Там свежий воздух, а он очень полезен для здоровья не только малышки, — нашёл он единственное оправдание своему решению. И чтобы чуть подлить масла в бочку с дёгтем, как-то неуверенно сказал. – Скучать вы не будете, Лизхен. Я буду каждый свободный день приезжать к вам.

Лучше загородном?! У мамочки?! Он отсылал меня под крылышко к своей заботливой мамаше! К женщине, которую я ещё в глаза не видела, но уже презирала за надменность и тщеславие. Вот что взбесило меня! Жить под одной крышей с лицемерной свекровью?! Что может быть хуже? Знаете, в сорок четвёртом году, когда родилась Анюта, письма баронессы стали просто вонять показной любовью к ненавистной невестке. Она умоляла сына привезти свою жену и её дорожавшую внучку в поместье баронов фон Таубе. А ещё намекала, как бы между прочим и между строк, что воспитанием Ханны должна заняться она. Ведь только такая родовитая бабушка способна своим примеров вырастить из девочки настоящую аристократку. Завидную невесту. А что дочери может дать молодая мать? В моём возрасте все юные особы ветрены и непостоянны. Хотят приёмов, веселья и любви. Вот и жили бы в Берлине не обременённые детьми герр и фрау фон Таубе, наслаждаясь своим браком. Проще говоря, Фрау Габи предлагала воспитать из внучки настоящую принцессу, но без помощи безродной девки, какой я была для неё. Первые несколько месяцев она готова меня потерпеть, а потом я могла бы вернуться к мужу, оставив баронессе Ханну.

Как вы уже поняли, я продолжала втайне читать письма фрау Габи своему ненаглядному сынишке. Я не знаю, что писал ей Рихард, но судя по ответным письмам, он категорически был против предложения своей матери. Мой муж надеялся после войны забрать меня и своих детей из поместья и поселиться в Берлине. А пока Рихард, как военный человек, принимал помощь матери в воспитании его детей.

Только я противилась такому положению дел. Я надеялась жить вместе с Рихардом в Берлине и как можно, дольше не пересекаться с его напыщенной мамашей. Жаль, что мой муж был другого мнения. Как потом я поняла, он просто хотел оградить меня от мышиной возни в кабинетах РСХА.

***

После смерти Курта штандартенфюрера фон Таубе возил обычный военный шофёр. Я совсем не помню его имени, он остался лишь грузным пятном в моей памяти. Такой бесформенный, толстый, вечно чмокающий круглыми щеками, солдатик. В Берлин Рихард его, конечно же, не взял. Мой муж не очень-то хорошо к нему относился, считая своего временного водителя лентяем и тупицей. Машину, как Курт, он чинить не умел и был, к тому же, жутко неповоротливый. Вот и всё смазанное впечатление о шофёре, заменившим так любимого мной долговязого, но смелого парнишку Курта.

На вокзале у самого вагона нас встретил уже новый шофёр. Он натянутой струной подошёл к штандартенфюреру и громко представился.

- Рядовой Лукас Циммерманн! Назначен вашим шофёрам, штандартенфюрер фон Таубе!

Мой муж зло покосился на наполированного с ног до головы солдата и, прижав к себе проснувшуюся дочурку, прошипел:

- Ты идиот? Не видишь, что на моих руках грудной ребёнок? Твоё счастье, рядовой, что моя девочка не заплакала.

Анюта причмокнула губками и, закрыв глазёнки, снова уснула. На руках папули малышке всегда крепко спалось. А провинившийся солдат потупил взгляд и выглядел уже не так пафосно, как минуту назад.

- Возьми вещи, крикун, — без раздражения сказала я, указывая на сто?ящие рядом чемоданы.

- Мгу,— промычал Лукас, и, лишний раз опасаясь разозлить своего начальника, тихонечко принялся хватать тяжёлые чемоданы.

Первое впечатление моего мужа о рядовом Циммерманне стало, как вы понимаете, не слишком хорошее. Он невзлюбил и этого водителя, предпочитая общаться с ним строго по уставу. И нередко отчитывал крепыша Лукаса за тупость, глупость, неряшливость, разгильдяйство… О! Чем только бедолага не раздражал требовательного штандартенфюрера фон Таубе! Один лишь покойный Курт был самым лучшим и незаменимым! Для Циммерманна Рихард койку в глухой деревне не требовал бы. Спал бы шофёр, скрутившись калачиком, в своей машине. Да и горячий ужин не предложил, отдавая часть от своего пайка.

Мне же Лукас Циммерманн показался скользким молчуном. Его громогласный бас я слышала только в первую встречу на вокзале. Больше шофёр особо не кричал, завидев вышестоящее начальство. Может, сделал нужные выводы и старался не выделяться. Хотя, я не могу точно утверждать это, ведь шофёра Рихарда видела ещё несколько раз в поместье баронов фон Таубе и наше общение было непродолжительным. Занёс чемодан штандартенфюрера в дом и ушёл во флигель для прислуги. А вот! Совсем забыла! Горничная баронессы как-то жаловалась, что Лукас совсем её не замечает, а девушка очень старается привлечь к себе внимание белобрысого арийца. Её избранник только интересуется сыном баронессы, самой баронессой и её невесткой.

Проще говоря, шофёр штандартенфюрера фон Таубе был неспроста приставлен к нему. У рядового Циммерманна был хозяин, которому он стучал. А чего ещё ожидать от шестого отдела внешней разведки? Ковровые войны в кабинетах Рейха выигрывали самые осведомлённые и терпеливые. Как раз такие, как Шелленберг. После расформирования Абвера в феврале сорок четвёртого, Вальтер Шелленберг оберфюрер СС и начальник внешней разведки службы безопасности забрал под своё крыло большую часть его подразделений. Моего мужа оберфюрер СС приметил не без помощи генерала- оберста Кромберга. Заботливый дядюшка Вилберт похвастался талантливым крестником и уже через месяц Рихарда ждал перевод в главное управление РСХА. Не скажу, что мой муж этого не заслужил. Все завербованные агенты штандартенфюрера фон Таубе отличались исключительными амбициями и просто пёрли по головам куда по–выше, занимая не последние посты в командном составе русских. Каждый агент либо пихал палки в колёса партизанских отрядов, либо выделялся каким-нибудь генералом, подхалимно прислуживая ему, либо из-за подстроенного ранения, как комиссованный солдат, крутил не те гайки на заводах в тылу. Со всеми этими «засланными казачками» нужно было наладить связь, чтобы на территории врага заработала сильнейшая диверсионно-шпионская сеть не хуже, чем когда-то коммунистическая «Красная капелла» или хотя бы «Красная тройка». Вот поэтому в шестом отделе был нужен штандартенфюрер фон Таубе. Рихард знал каждого завербованного им предателя в лицо, знал его слабости и на что способен тот или другой агент. Шелленберг, наверно, подумал грех разбрасываться такими ценными кадрами Абвера и забрал крестника Кромберга к себе, а не оставил в разгорающемся пожаре освобождения Беларуси. В сорок четвёртом высокопоставленные немцы ещё надеялись переломить ход войны и вернуть себе утраченную на полях сражений инициативу. Командование в тёплых кабинетах надеялось на победу, а вот простые солдаты в окопах мечтали хотя бы выжить в надвигающейся на них мясорубке.

***

Рихард нёс на руках Анюту, никому не доверяя переносить на длинные расстояния свою принцессу. Даже мне. Всё боялся, что малышку могут уронить и только он способен так нежно, но крепко держать её.

Я, гордо выпрямившись, важной походкой шла за своим семейством, делая вид, что не замечаю восхищённых мужских взглядов, летящих мне вслед. После родов я быстро пришла в форму. Беременность ничуть не изуродовала мою фигуру, а, наоборот, сделала её ещё более привлекательной. По крайней мере, так говорил мой муж и я ему верила. Всё-таки мужчинам в этом плане виднее. А подтверждением его слов служили исходящие слюной офицеры с солдатами, когда я попадалась им на глаза. Я убедилась в этом ещё раз, даже не успев сесть в служебную машину.

Новый шофёр, пыхтя и кряхтя, закреплял наши чемоданы на автомобиле. Рихард нервничал, смотря как неаккуратно тот продевает ремешки. «Слишком медленно, — ворчал муж, покачивая Анюту, — дочка скоро захочет кушать. Не будешь же ты кормить её в машине?!». Я глубоко вздохнула, отвернувшись от психующего Рихарда и копошащегося Лукаса. С рождением дочери штандартенфюрер фон Таубе стал настоящим занудой. Иногда выводя меня из себя своим нытьём. Искренне пожалев Лукаса, я уже хотела вмешаться и попросить Рихарда успокоиться. Могу и в машине грудь достать. А что? Ничего зазорного я в этом не видела. Ребёнок захотел есть и мой долг матери накормить его. Но я не успела открыть рот, как чужой мужской голос восторженным воплем оглушил меня.

- Рихард! Дружище Рихард! – кричал, подбегающий к нам майор.

Мой муж обернулся на зов и на мгновение забыл, что у него на руках Анюта.

- Юрген! Твою мать, Юрген! Это ты?! Не верю глазам! – так же закричал Рихард и разбудил нашу соню.

Дочка перекричала их обоих. Её громкий плач заставил папочку скривиться. И обрадованный неожиданной встречей офицер встал, как вкопанный, всего в нескольких шагах от Рихарда. Бегая изумлёнными глазами то по другу, то по его орущему свёртку.

- Рихард, я слышал, что ты женился, — он мельком перекинул взгляд на меня и тут же смущённо вернул его на друга, — но твоё отцовство для меня новость.

- Это Ханна, моя принцесса, — гордо заявил муж, поднося к Юргену нашу плачущую дочь. – Моя красавица, дядя тебя разбудил? — засюсюкал с Анютой папочка, чтобы успокоить, но она и слушать ничего не хотела, продолжая плакать.

Из всех звуков детский плач больше всего давит мужчинам на мозги. И если ребёнок не замолкает в течение пяти -десяти минут, папочки ищут спасения у мамочек, смотря на своих жён глазами побитых собак. Рихард был идеальным отцом, но тогда он с такой надеждой посмотрел на меня, что я без слов всё поняла. Пора взять нашу писклявку на руки и дать друзьям поговорить.

Когда Анюта успокоилась под мой шёпот, Рихард, приложив указательный палец ко рту, давая понять другу, что говорить следует тихо и отошёл к нему.

- Я тебя уже сто лет не видел, — обрадовался мой муж, обняв Юргена. – Где ты? Что ты? Куда?

Тот отвечая на дружеские объятья:

- В сорок третьем был на Сицилии. Ну, и жарко там было! – забыв, что надо потише говорил, он чуть снова не стал причиной Анютиного концерта. – Прости, — тут же извинился, как только увидел нахмурившиеся брови Рихарда.

- Где по-настоящему жарко, так это на востоке, — подметил штандартенфюрер фон Таубе. – И там знойная жара ни на градус не спадает с сорок первого.

Уже нотки хвастовства бренчали в голосе моего мужа. Он же с первых дней воюет на востоке, а там, как было известно всем немцам, самые дикие орды азиатов-варваров. Именно русские сорвали победоносный план «Барбаросса» и заставили армию, покорившую всю Европу и идущую только вперёд, в ужасе оглядываться назад. Штандартенфюреру было чем гордиться, но друг, поджав губы, пропустил мимо ушей его слова и скромно продолжил:

– Сицилию мы потеряли, я чуть не потерял руку там. Рана была серьёзная. Осколок раздробил кость. Если бы не волшебные ручки Агнет, я вряд ли бы выжил, — он бросил на меня ещё один взгляд, но уже оценивающий, и быстро забыл о своей спасительнице. - Ох, и жена у тебя, дружище. Не обижайся, что смотрю так на неё. Я почти всю Европу со своим полком исколесил, а таких красавиц не видел, — с белой завистью сказал Юрген.

Рихард выпятил грудь, словно она вся в орденах и посмотрел на нас с дочерью.

- Да, жена красавица, а дочь принцесса, — отшутился штандартенфюрер. – Вот получил перевод в Берлин.

Не удержавшись, снова похвастался Рихард, что было на него не похоже. По крайней мере я раньше не замечала такого за ним. Он всегда старался обходить темы о семье и службе, а здесь всего за несколько минут общения с давним другом вылил на него целое ведро хвалебных од самому себе. Меня это сразу насторожило. Уже сидя в их компании, я поняла причину такого странного поведения Рихарда. Юрген был отличником и любимцем преподавателей. Ему пророчили головокружительную карьеру в армии. Ещё и Марта была влюблена в Юргена, подарив ему, как я поняла, не только сердце. Это потом, разочаровавшись в зазнавшимся отличнике, заметила скромного Рихарда. Да, тут из кожи вон полезешь, лишь бы показать такому «другу» насколько ты лучше его. Какой ты молодец, и как ему далеко до тебя. Мой муж в тот день уж слишком заигрался в самоутверждение.

- Знаю, — улыбнулся Юрген. – В артиллерии до таких званий сложно дослужиться, да и красавиц переводчиц у нас не бывает, — майор подмигнул мне, не стесняясь мужа, и посмотрел на часы. – Слушай давай сегодня в нашем кафе встретимся. Ну, где ещё студентами собирались? А то мой полк на восточный фронт перебрасывают в понедельник. Может, не увидимся больше.

Рихард кивнув.

- Ты и жену бери, а то моя Агнет заскучает в нашей компании, - сказал Юрген, явно желая увидеть меня ещё раз. И, похоже, присутствие его девушки-спасительницы не будет особо влиять на частоту брошенных в мою сторону его голодных взглядов. – В семь, не слишком поздно?

- Нет, — ответил штандартенфюрер и распрощался с майором до вечера.

Дорога с вокзала заняла больше часа. Несколько улиц было перекрыто из-за недавнего авианалёта союзников. Начиная с сорок третьего столицу нацисткой Германии стали частенько бомбить. Нерадивый Лукас поехал в объезд и упёрся в тупи?к. Рихард чуть пеной не изошёл от злости, шипя на водителя, что он совсем не знает города. Ну а мне всё-таки пришлось кормить нашу девочку в машине. Мой муж ни на миг не сводил следящих глаз с молодого парня, чтобы тот ненароком не увидел такой интимный процесс, как кормление грудью младенца. Наверно, в той вполне естественной ситуации только мне с Анютой было всё равно. Чего вот не скажешь о мужчинах. Я кожей ощущала их неловкость.

Когда мы наконец-то доехали до дома, Рихард позволил шофёру только занести чемоданы в квартиру и выставил его за дверь, пробурчав напоследок:

- Заедешь сегодня в половине седьмого! И не опаздывай!

Ответ виноватого во всём парня заглушила массивная дверь. И тут, обернувшись, я заметила домработницу, тихо стоя?щую в углу прихожей. Серая униформа выгодно скрывала её от хозяев. Такая незаметная и молчаливая. Ручки по швам. Глазки в пол. Гулька под чепчиком. Она терпеливо ждала распоряжений своего хозяина.

- Зелда, разбери мои чемоданы, — даже не посмотрев на прислугу, сказал Рихард. – Чемодан моей жены разбирать не надо. Фрау Лизхен завтра уезжает в наше поместье.

Судя по его спокойствию, эта женщина всегда была здесь. Она, как необходимый интерьер, в его квартире. Ничем не смущает и не напрягает. Есть и нет одновременно. Мне бы так легко относиться к прислуге. Не замечать её. Но я, сколько бы не пройдёт лет, никогда не смогу привыкнуть к посторонним людям вокруг себя.

- Да, мой господин, — присев в реверансе, сказала серая мышь Зелда.

Должна отметить, имя Зелда, что означает серая, ей очень подходила. Совершенно не запоминающаяся женщина неопределённого возраста. Я так и не смогла понять сколько ей лет. Она точно была старше меня, но на несколько лет младше моей матери. Седины в её белесых волосах не было. И глаза такие серые, как и имя, ещё больше обесцвечивали редкие брови. Единственное яркое пятно на скуластом лице это густые ресницы. Совершенно нескладная женщина. Грузные бёдра крепко подпирали короткие ноги – столбики в чёрных больших ботинках. Да, оставлять мужа наедине с такой служанкой может смело любая жена. Вряд ли благоверный покусится на серую красоту. С души прям камень свалился, когда я получше её рассмотрела. В этом баронессе, можно сказать, огромное спасибо. Моя свекровь ценила в прислуге кротость и незаметность. Незаметность для мужчин.

Знаете, выйдя замуж за Рихарда, я всё-таки убедилась, что Отто был прав, когда говорил, как его друг кичится своим происхождением. Его высокомерие в отношении людей ощущалось абсолютно во всём. Взять хотя бы прислугу. Барон фон Таубе провёл чёткие границы между собой и теми, кто прислуживал ему. Никаких улыбок, похвал, непринуждённых разговоров. Всё общение сводилось к минимуму слов в приказном тоне. Я даже заметила, что он так же общается с младшими офицерами и солдатами. Вспоминая мои каникулы в замке Отто, я сравнивала отношения Клинге с прислугой и фон Таубе. Мой любимый мог пошутить с горничными. Обнять Агнес и даже поцеловать в щёку, а та по-матерински потрепать его по лысой голове. Отто смеялся с конюхом, запрягая лошадь. Дома он был самим собой – таким добрым, нежным, внимательным. Да, на службе оберфюрер Клинге мог распускать руки, хватая за грудки подчинённых. Прикладываться увесистым кулаком к не только допрашиваемым им людям. Да, что греха таить! Он был жесток — это правда, но не высокомерен. А Рихард? Господи, тот Рихард, которого я увидела впервые, толкаемая в спину полицаям, и Рихард, который сорвал свою маску, надев мне на палец обручальное кольцо, разительно отличались друг от друга. Это были два абсолютно непохожих человека. В какие-то минуты нашего брака я чувствовала себя обманутой, словно вышла замуж за чужого мне мужчину. Или он был таким всегда, но умело это скрывал? Или стал таким эгоистичным, высокомерным, холоднокровным на войне? Я уже не знала ответа на эти вопросы. Я запуталась в собственных мыслях и в отношении к когда-то любимому мной Рихарду, мужчине с небесно-голубыми глазами, рыцаре в нацисткой форме. Передо мной стоял настоящий аристократ, со всеми присущими его высокому положению чертами характера. А чего я хотела, выходя замуж за мужчину воспитанного такой высокородной мамочкой-баронессой? Мне нужно было больше прислушиваться к словам Отто. Клинге намекал мне, как непрост его друг. Я же за напускной вежливостью, обходительностью и нежностью не рассмотрела в Рихарде настоящего лиса. Вот и загадка для загнанной в угол добычи: кто опаснее — матёрый волк или хитрый лис?

Муж передал мою дочь на руки Зелды и принялся расстёгивать пуговицы. Это мне сразу не понравилось. С чего-то вдруг отец отдаёт дочь какой-то прислуге, а не матери. Подойдя к серой мышкой, я потребовала ребёнка. Она не стала противиться.

- Госпожа, позвольте мне помочь вам с малышкой? – осторожно передавая Анюту, спросила служанка. – Баронесса предполагала, что вы сначала заедите на квартиру отдохнуть после долгой дороги, и распорядилась подготовить колыбель внучке.

«Ну, хоть в чём-то угодила мамаша Рихарда», — подумала я, и кивнула, проследовав за Зелдой.

Не угодила, а убила своей самоуверенностью! Моя свекровь распорядилась поставить кроватку в спальне Зелды! Видите ли, так принято у аристократов! Дети должны спать в своих комнатах даже такие маленькие, как Анюта. И присматривать за моей девочкой должна была эта серая мышь! Конечно, я взбунтовалась и потребовала немедленно перенести колыбель в спальню Рихарда.

- За моей дочерью буду смотреть я! – громко заявила я чуть ли не топая ногой.

Зелда стояла, опустив руки, и растерянно смотрела на меня. А когда на мои крики, пришёл Рихард, она уже смотрела на него, ища защиты. Но муж на удивление служанки, был такого же мнения.

- Кроватку в нашу спальню, — стальным голосом сказал штандартенфюрер. – И займись наконец-то моими вещами.

Та снова присела в реверансе, прежде чем бросилась исполнять пожелание своего господина. Уже по поведению прислуги, я сделал для себя не самые утешительные выводы. Если какая-то Зелда не спешит исполнять мои приказы и ждёт одобрения хозяина, то что говорить о поместье. Во владениях баронессы я не буду иметь ни прав, ни своего голоса. Мамаша Рихарда во всём будет стараться навредить мне и при каждом удобном случае унизить. Я же безродная девка и, к тому же не их круга. Печально это осознавать, но в минуты моего прозрения, я тысячу раз пожалела о своём решении остаться с Рихардом.

Когда недоразумение с кроваткой Анюты утряслось, я принялась собираться навстречу давних друзей. Оставлять дочку с этой Зелдой мне, конечно же, не хотелось, но и перспектива сидеть весь вечер дома тоже не радовала. За несколько месяцев это был мой первый выход за пределы четырёх стен. Сами понимаете, на следующий день я уезжала в поместье мужа. В тишь да глушь. Эдакую деревню по-европейски. Где точно не будет ни кафе, ни ресторанов, ни приятных встреч. Всё моё общение сведётся к уходу за дочкой и выслушиванием ворчания недовольной свекрови. Так, почему я должна была отказаться от вечера в компании мужа и его друга с некой девушкой. Дав указания невзрачной Зелде, как заботится о моей дочурке, я с тяжёлым сердцем матери, подхватила Рихарда под руку. Его шофёр уже ждал у подъезда.

Их студенческое кафе оказалось обычным пивным кабаком. Шумным, многолюдным, разношёрстным. Мне, можно было, так не наряжаться, чтобы провести вечер в окружении простой солдатни и мелкой офицерской шушеры. Рихард был единственным посетителем пивной, у которого было такое высокое звание и должность.

Как вы понимаете, затеряться среди выпивох сразу не получилось. Стоило только штандартенфюреру переступить порог кабака, держа под ручку фрау в ярко-красном платье, на него тут же устремились десятки пар глаз. Шуршащий гул пробежался между столиков. Солдаты притихли, боясь лишний раз что-нибудь взболтнуть. На их лицах застыл вполне ожидаемый вопрос: что такая шишка делает в таком кабаке? И только когда Юрген замахал рукой, громко подзывая к себе. Напряжение в пивной постепенно стало спадать.

Ну, а что? Разве офицеры из высоких кабинетов не люди? Простые радости им тоже не чужды. Мы подсаживались к однокурснику Рихарда уже под обычный гул выпивающих людей, как будто кружки пива в его руках уравняли их в звании. На высокопоставленного офицера больше никто не косился, а вот на его спутницу то и дело бросали восхищённые взгляды. Присутствующие мужчины даже не стеснялись своих фрау. Как, впрочем, и Юрген.

Вечер был скучным. Бесконечные воспоминания Рихарда и Юргена про студенческие годы заставляли меня вертеть в руках чашку с остывшем кофе и бесцельно блуждать глазами по незамысловатому интерьеру пивной. Если я скучала в компании двух друзей, то Агнет беззвучно бесилась, ловя взгляды своего бывшего пациента. Взгляды, которые он бросал в мою сторону.

Признаться, медсестра уступала мне по всем пунктам привлекательности. Высокая ширококостная лошадь. Мне, даже показалось, что она на несколько сантиметров была выше Юргена. Неприятная внешность. Её даже сложно было назвать миловидной. Рассматривая её боковым зрением, я ещё подумала: «Неужели благодарность Юргена настолько велика, что он из-за этого спит с ней».

Может, медсестрой она была от бога, но вот как собеседница, не многословнее рыбы. Обычно женщины быстро находят общий язык. Как-никак точек соприкосновений у нас множество. Те же обычные темы: мода, духи, косметика, ну и, конечно, семья, мужчины, дети. Хотя чего я хотела от женщины совершенно не знающей о простом, но обязательном, атрибуте повседневной красоты, как помада. Даже у нас женщины без помады не выходили на улицу. Пусть платьице старое и замытое чуть ли не до дыр, пусть вместо изящных чулочек, шерстяные чулки, подвязанные лентой, а под юбкой не кружевное бельё, а бесформенные мешковатые панталоны, но красная или розовая помада – это, как маленькое пятнышко сексуальности в образе советской женщины. Женщины, которую лишили всякого права на кокетство, легкомыслие, сексуальность. Женщину, которую уравняли с мужчинами во всём, и если бы не первичные признаки пола, то от общей массы серости её было не отличить.

Я терпеть не могла бельё, продаваемое в магазинах по ГОСТу. А после того как увидела какое нижнее бельё было у бабушки Есфирь, то, вообще, хотела ходить голой. То, что предлагало государство женщинам бельём сложно назвать! Сначала мне подарила несколько метров дореволюционного материала Есфирь Исааковна, и я попросила Милицу сшить по моим рисункам трусики, комбинации и бюстгальтер. Потом уже Гришка снабжал дорогими отрезами ткани. Ну, а с Никитой я даже не ездила к портнихе. Она сама приезжала ко мне и с удовольствием шила любой мой каприз. Про дорогую косметику я промолчу. Она доставалась мне от моих мужчин, желающих побаловать свою любовницу. Так что смотря на женщину, живущую в стране, где красота была вполне доступна, я никак не могла понять: почему Агнет совсем не ухаживает за собой? Неужели ей настолько плевать, как она выглядит? Да, и потом присмотревшись к европейским женщинам, я заметила, что они не особо переживают, что о них подумают другие. Они более уверены в себе, чем мы. И, наверно, поэтому мы с Агнет не нашли общих тем для разговора. Она для меня была неухоженной лошадью, а я для неё поверхностной девицей. Идёт война, а я позволяю себе дорогие вещи и красоту! Но, самый страшный грех, это то, что мужчины, смотря на меня, забывают о своём долге великому рейху! Так, что с Агнет мы подружками не стали. Наши мужчины весь вечер смеялись. Мы же терпеливо ждали, когда закончится эта скучная встреча двух однокурсников.

Не знаю сколько бы ещё мы с Агнет убивали друг друга глазами, если бы не вопрос Юргена.

- Послушай, а у Отто действительно всё так серьёзно, как говорят? Он же находится в Берлине под арестом, да?

Впервые за весь долгий вечер Рихард посмотрела на меня. Заметив, как побледнело моё лицо, поджал губы и нервно задёргал подбородком. Он явно не хотел, чтобы я узнала, где сейчас мой любовник.

На что он надеялся, скрывая от меня правду?! Думал, наверное, что, став его женой и матерью его ребёнка, я забуду о своей любви к его другу. Как глупо всё это звучит! И как жестоко по отношению ко мне! К Отто!

Чашка кофе, которую я вертела на блюдце, со звоном опрокинулась, разлив чёрный напиток. Никто, кроме Рихарда, не заметил этого. В таком гуле десятков голосов растворялось абсолютно всё, но не дрожь моих пальцев. Эта дрожь не скрылась от его острого взгляда. Отчего мои руки так затряслись, что мне пришлось их спрятать на коленях под столиком. Муж зло сверкнул глазами и быстро отвернулся к Юргену, но на его вопрос отвечать не спешил. После затянувшейся паузы в когда-то весёлом разговоре майор, не понимая в чём причина такого молчания, снова спросил об Отто.

Уже понимая, что Юрген не отвяжется пока не удовлетворит своё любопытство, Рихард отодвинул кружку с пивом и сказал:

- Да, Юрген, у него проблемы, — он говорил, а я ощущала, как между нами с каждым его новым словом растёт напряжённость. Как будто Юрген заставил Рихарда прилюдно признать свою вину. Вину передо мной, своей женой, за такое долгое молчание. Мой муж не хотел меня уберечь от душевных терзаний, он просто скрывал правду! Рихарду хватило решительности вычеркнуть когда-то близкого человека из своей жизни, и он думал, что если имя Отто не будет всплывать в его семье, я тоже так смогу. Смогу отказаться от любви к человеку, не раз спасавшему меня. – Мне пришлось задействовать своего дядю, чтобы помочь Клинге, — а это мой муж сказал в своё оправдание передо мной. Он же делал всё, что мог! Даже дядюшку Кромберга потревожил! Оторвал такую шишку от его нацистских дел! - Ему грозит трибунал, но мне обещали относительно мягкий приговор.

Больше из Рихарда его знакомый не вытянул ни слова. За полчаса штандартенфюреру пришлось несколько раз менять тему разговора, но Юрген так и норовил вернуться к Отто.

- За что его под трибунал?

- А что его ждёт?

- Не расстреляют, точно?

- Может, разжалуют и к Дирлевангеру?

Услышав имя командира штрафной дивизии СС, Рихард поморщился. А я чуть не лишилась чувств. Об этих нелюдях ходила самая дурная слава. Их карательные зачистки вызывали отвращение со рвотным рефлексом у каждого нормального человека. Оберфюрер Клинге, может, и монстр, но не настолько, чтобы быть палачом. Отто охотник, а не живодёр! Если его отправят к этим ублюдкам, то он точно пустит себе пулю в лоб.

Ни на один из этих вопросов Юргена мой муж не ответил. Подхватив меня почти теряющую сознание, быстро распрощался со своим любопытным однокурсником.

Я пришла в себя в машине. Не скажу, что я была в таком уж бессознательном состоянии, когда Рихард усаживал меня на заднее сидение. Просто представив Отто у стенки или с пистолетом у виска ребёнка, я почувствовала, как кровь волной отхлынула от лица, а сердце сбивчиво застучало в груди. Моё сердце птицей рвалось на волю к любимому. И только Рихард мог мне помочь. Нам с Отто помочь… Судьба моего любовника зависела от моего мужа. Врагу не пожелаешь попасть в такую нелепую ситуацию, как у меня тогда.

Моя дрожащая рука медленно подползла к руке мужа.

- Рихард, — позвала я его.

Он повернулся ко мне и сказал таким тоном, что по телу пробежал холодок:

- Дома. Мы поговорим дома.

И всё. Он снова отвернулся от меня, убрав свою руку.

Да, поговорим дома. Лукас не наш Курт. Это при Курте мы могли выяснять отношения не стесняясь и не опасаясь, что наши слова, брошенные в порыве гнева, улетят за пределы машины. Курту мы доверяли, а вот Циммерманну не будем доверять никогда.

Я сжала ладонь в кулак и, с трудом сдерживая слёзы. Хаотичные мысли о судьбе Отто просто взрывали мой мозг. Я смотрела в окно и ничего не видела. Всё сливалось в одну серую пелену, которая застилала мои глаза, скрывая за собой ночной Берлин. Мне хотелось побыстрее доехать домой. Домой – кричали моё сердце и рвалась моя душа. Но куда домой? Где теперь мой дом? Я потеряла свой дом. И мне так сильно не хотелось потерять ещё и мужчину, рядом с которым я забывала обо всём, даже о родном доме. Ведь если бы тогда он исчез из моей жизни, я потеряла бы саму себя. Я превратилась бы в тень. Я сожалела бы о каждом не сказанном ему слове, о каждой мимолётной, но пустой встречи, о выборе, который воздвиг между нами стену. А ещё я лишилась бы надежды, что когда-нибудь в будущем смогу всё исправить. Исправить свои ошибки. Свои не его.

Когда-то Исфирь Исааковна сказала, что ничего не изменила бы в своей жизни. Я изменила бы всего один день...

Машина остановилась, заставив меня по инерции дёрнулся вперёд. Это вырвало меня из глубин мрачных мыслей. Рихард, как всегда, подал мне руку, помогая выйти, и, бросив шофёру во сколько завтра приехать, повёл меня до входных дверей. Мой муж казался таким спокойным. Но его спокойствие было лишь вынужденной маской, за которой он скрывал закипающую злость. И с каждой ступенькой я ощущала какой пожар бушует внутри него. Я шла за ним, зная, что этот разговор должен состояться. Он никуда от меня не денется. Не скроется за дверями кабинета, сославшись на занятость. Не сбежит на службу. Он должен был мне рассказать всю правду, которую скрывал долгих три месяца.

Щелчок двери. Коридор. Кабинет. Рихард расстёгивает на кителе верхние пуговицы, словно они душат его. Крепкой рукой наливает коньяк в рюмку и залпом выпивает. Я осторожно закрываю за собой двери. Мой муж оборачивается и смотрит на меня глазами, в которых полыхает несвойственная ему злоба. Он злится на меня, на себя, на Отто. Сжимает хрустальную рюмку в ладони и снова наливает коньяк из графина.

- Ты уедешь завтра же, — стальным голосом говорит муж и опрокидывает обжигающий напиток в глотку.

- Теперь нет, — решительно заявляю я.

- Что? – сведя брови к переносице, Рихард переспрашивает, будто не слышал моего протеста. – Хочешь сказать, что останешься?! – он не кричит, а шипит, пока ещё контролируя свои эмоции. – Нет, Лизхен, ты завтра же уедешь в моё поместье! Или ты надеешься встретиться с Отто?! Никогда! Запомни, никогда ты не увидишь его! Я сделал всё, чтобы спасти его жизнь! Я продал душу дьяволу за счастье быть твоим мужем и отцом нашей дочери! Я отдал Отто все долги и ничего ему не должен! – Рихард не был похож сам на себя. В третий раз я видела его безумие. Он впадал в него, когда не мог контролировать происходящее вокруг себя, или когда совершал ошибку, за которой следовали неизбежные и роковые последствия. – Это я должен был снимать солдат с важной операции и гнать прочёсывать лес! Это я должен был застрелить возразившего мне офицера! Послать на хер всё командование! Я, а не он! Я потому что ты моя жена, а не его! Но вместо этого, единственное на что я был способен, так это прибежать к твоему любовнику и просить помощи у него! Я ненавижу себя за это! Ненавижу! Но больше всего я ненавижу Отто! Ненавижу за то, что ты любишь его, а не меня!

Своим спасением я обязана Отто. Мой любимый бросился спасать меня, зная, что за это его расстреляют. Он, не раздумывая, принёс свою жизнь в жертву, только чтобы я жила. А Рихард? Рихард бесится оттого, что чувствует свою вину перед бывшим другом и мной. Он мой муж и должен был защищать меня, но не смог. Не смог бросить всё ради жены. Пожертвовать карьерой, репутацией и должностью. Вместо него это сделал другой. Его бывший лучший друг. Штандартенфюрера съедала не ненависть, а чувство вины перед своей женой. Так много обещаний, так много громких слов и так много разочарований рядом с ним. Вот она обратная сторона любви Рихарда.

- Мне есть за что его любить! – прошипела я, пятясь от разъярённого Рихарда. – А ты обязан ему всем, что у тебя есть сейчас!

Небесно-голубую радужку его глаз тут же поглотила чернота зрачков. Желваки заходили ходуном, чуть ли не скрежеща зубами. Муж вдоли секунды оказался возле меня, а его руки больно ухватили за плечи. Потряхивая меня из стороны в сторону, он заорал, забыв о нашей дочери:

- Обязан?! Я ничем ему не обязан! Это он обязан мне! Я мог и пальцем не пошевелить! Но вместо этого из кожи вон лезу, чтобы помочь Клинге! Ты хоть знаешь, что я чувствую, помогая твоему любовнику?! Знаешь, каково это - наступать себе на горло, спасая того, кто когда-то был твоим другом?! Был другом, а стал соперником и вором! Он украл тебя у меня! Если бы я мог его убить, то сделал бы это! Теперь бы моя рука не дрогнула! Но вместо курка на пистолете, я нажимаю на свои связи! Я спасаю его, а хочу убить! И убью!

- Пусти! – кричала уже я, вырываясь из его лап от ужаса, что он внушал мне своими словами. Казалось, муж сошёл с ума. – Пусти!

Но Рихард и не думал отпускать. В порыве гнева полез целоваться. Этим он, наверное, хотел показать мне, что я принадлежу ему. Я его жена и он имеет на это право. Имеет право брать меня, когда ему вздумается. Даже во время таких ссор. Как же сильно я разочаровалась в статусе жены. Любовницей мне было проще. К своим жёнам мужчины относятся, как собственности. Будто обручальное кольцо на безымянном пальце жены даёт им безграничную власть над ней. А его фамилия, как клеймо! Знак качества, что она уже выбрана.

- Не смей! – кричала я, отворачиваясь от губ Рихарда. И когда он стал задирать моё платье, я ударила со всего размаха пощёчину.

Звонкий щелчок и он замирает на мгновение. А я, воспользовавшись этим мгновением, бегу в спальню. Рихард за мной, хватает за руки, пытаясь задержать. Не получается. У самых дверей я развернулась, чтобы закрыть их, но муж был так быстр и силён, что мне не хватило времени на спасение от него. Ворвавшись шумно в нашу спальню, Рихард повалил меня на кровать.

- Ты ведь о нём мечтала все эти месяцы?! О нём?! Поэтому у нас ничего не было?! Да?! Скажи, мне правду! Я же просил тебя не лгать мне, Лизхен?! – он кричал на меня, и рвал платье, грубо стаскивая тонкий материал с плеча.

Я сопротивлялась. Впиваясь ногтями в шею. Брыкаясь ногами. Извиваясь под ним змеёю. Ничего не останавливало некогда милого Рихарда. Только пронзительный плачь нашей дочери из соседней комнаты, заставил его, как ошпаренному, вскочить с кровати и убежать. Входная дверь с грохотом сотрясла всю квартиру. Я невольно подумала о разбуженных нашим скандалом соседях. Я их ни разу не видела и совсем не знала, но они уже стали частью нашей семейной жизни. Свидетелями таких до неприличия интимных сцен, как выяснения отношений супругов. Ещё этот плач Анюты. Наша девочка заходилась таким рёвом, что начинала давиться. Перепугавшись, я бросилась в комнату служанки.

Вбегаю и вижу, как Зелда качает на руках Аню, но малышка истерично дёргает ручками и ножками, требуя маму.

- Дай мне мою дочь! – громко сказал я.

Зелда подчинилась, растерянно пряча глаза от взбешённой фрау фон Таубе.

- Почему сразу не принесла мне её?! – доставая грудь из разорванного платья, спросила я.

- Я подумала, что сейчас не время, — глядя в пол, бубнила она.

- Подумала?! – срывалась я на служанке. – Ты кто?! Ты прислуга! Думают за тебя! Ясно?! И не смей забирать мою дочь к себе в спальню!

Я выскочила из комнаты раньше, чем серая мышь Зелда смогла сообразить, что ответить жене своего хозяина. Знаю: поступила неправильно, некрасиво и плохо, но в тот момент я не думала, что причиняю кому-то боль. Собственная боль душила сильнее и мучительнее обиды какой-то там Зелды.

Усевшись на край постели, я смотрела на свою девочку и плакала. Впервые за долгие месяцы я ощутила, как сильно мне не хватает матери. В тот момент мне захотелось услышать её голос, почувствовать на себе её обнимающие руки. Почему-то тогда я думала, что только она меня поймёт. Поймёт мою тоску и боль от разочарования. Я, как и мама, вышла замуж за выдуманный образ идеального мужчины, а не за человека. И что теперь мне было делать? Закрыться в себе и жить, как жила мама, или же рискнуть всем ради любви, как старшая сестра? А, может, выбрать золотую середину? Да, именно ту золотую середину, которую я всегда выбирала? Приспособиться и сменить маску.

Ответ я увидела в синих глазах своей девочки. Она так жадно сосала мою грудь и, хлопая длинными ресницами, внимательно рассматривала свою тихо плачущую маму. Я не удержалась от нахлынувшего на меня умиления и пробежалась ладонью по её белым пушистым волосикам. Такая маленькая, а какие глубокие мудрые глаза.

- Ты так похожа на него, — уже улыбаясь, прошептала я. – Как жаль, что ты не его дочь. Моя синеглазая девочка. Девочка моя, — повторила я слова, принадлежавшие его губам.

Отто так меня называл. Эти слова грели мою душу, возвращая мне уверенность, что у нас всё будет хорошо. Мы ещё встретимся. Подсознательно я чувствовала это не конец. Ещё не конец. Ну, не может же так глупо всё закончится. С Рихардом нужно быть осторожной. Нельзя злить его. Пока жизнь любимого в руках моего мужа, я должна вести себя как можно скромнее.

Укладывая в кроватку уснувшую на руках дочь, я пообещала себе, что завтра исправлю сегодняшние ошибки. Ведь зная, чего хотят мужчины, ими можно управлять. Рихарду нужна была моя любовь. Ну, что же, я собиралась дать ему иллюзию этой любви. Пусть думает, что у нас по-прежнему всё хорошо.

Утро ворвались в спальню пристальным взглядом Рихарда. Он стоял на коленях возле кровати и держал в руках букет белых роз. Белых роз… А Отто всегда дарил мне красные. Кроваво-красные розы… как наша с ним любовь. Воспалённые от бессонной ночи глаза мужа бегали по мне, желая увидеть хоть малюсенький намёк на прощение.

- Прости, — прошептал он, положив на простыню цветы и склонив голову. – Пожалуйста, прости меня. Мне так стыдно за то, что я чуть не натворил вчера, — его ладонь медленно подползла к моей лодыжке и осторожно коснулась кончиками пальцев. – Я никогда, обещаю никогда так больше не поступлю. Лизхен, любимая, — за кончиками пальцев последовали его губы. Он целовал мою ногу, убирая одеяло в сторону и поднимаясь вверх.

- Простила, — соврала я, откинувшись на подушки и позволив мужу ласкать меня.

Стоило ли продолжать ссору в такое прекрасное утро? И чего бы я добилась начиная примирение с мужем с упрёков. Ничего. Только усугубила и так натянутость в наших отношениях.

Впервые за несколько месяцев я подпустила Рихарда к себе. После родов я сказала ему, что по нашей традиции женщине запрещены плотские утехи два месяца. И для большей убедительности добавила слова бабушки Есфирь: «Баба после родов сорок дней одной ногой в могиле стоит». Это вызвало у Рихарда неподдельный ужас. Он не только сорок дней не намекал на любовь, но и потом заботливо спрашивал, как я себя чувствую. Прошло два месяца и снова я находила причины сдерживать желания мужа. То у меня болит голова, то я устала, то… Да разных сотен «то»! Всегда наслаждающаяся близостью с мужчиной, я сама себя не узнавала. Я не хотела собственного мужа. Хотя раньше любовь с ним меня радовала. Каждый раз стоило Рихарду прикоснуться ко мне, как в голове всплывал образ Отто, и я ища спасения в новом выдуманном недуге бежала к дочери или отворачивалась от него. Конечно, так не могло долго продолжаться. И то что у женщины сходит на нет, у мужчин копится, чтобы потом взорваться. Так что нет ничего удивительного в том, как чуть не закончилась наша ссора. Мужчинам нужна любовь, ведь без неё они звереют. Больше отказывать мужу в его праве я не могла. И в этот день любовь превратилась для меня в супружеский долг. Я же теперь не любовница, а жена. Жена, обязанность которой быть со своим мужем и в болезни, и в здравии, и богатстве, и в бедности… А ещё жалеть его…

Иногда задумываешься: почему в сказках всё заканчивается со свадьбой? Вот Золушка вышла замуж за своего благородного принца, а дальше? Что происходило дальше? А дальше, скорее всего, она разочаровалась в своём принце. Но это уже никому не интересно, ведь в нашей жизни хватает своих разочарований. И всем нужна сказка… сказка о лучшей жизни.

- Я превращаюсь в монстра, — задумчиво произнёс мой муж, чертя пальцем узоры на моём плече. – Когда-то у меня были чёткие границы, как не следует поступать, чтобы не потерять самого себя и остаться человеком.

- Что же изменилось? – приподнявшись на локтях, спросила я.

- Абсолютно всё, Лизхен, — его ладонь уже коснулась щеки и, прижав моё лицо к своей груди, он крепко обнял меня. Его сердце сбивчиво колотилось, а с виду он был, как всегда, спокоен. – Я надеялся сохранить хотя бы свою честь, но, похоже, мне это не удастся. Я даже не знаю зачем сейчас тебе всё это рассказываю. В этой жизни я никому не доверял, кроме Отто. Но теперь у меня нет друга и мне не с кем поговорить. Вот поэтому, я ищу собеседника в тебе, Лизхен. Я хочу тебе доверять. Хочу верить, что ты не предашь меня.

Рихард не ждал моих обещаний и клятв. Он просто изливал мне душу. Обнимая. Целуя. Вдыхая глубоко-глубоко мой запах. Штандартенфюрер фон Таубе рассказывал мне свои тайны. Рассказать их больше было некому. Единственный друг стал для него вором и предателем. Меня же перед Рихардом оправдывала его любовь ко мне. Чтобы я не сделала, он будет меня любить и найдёт мне тысячу оправданий, но никому больше.

Моё почти прекрасное утро превратилось в исповедь шпиона, которого мучила совесть.

Ах этот заботливый дядюшка Вилберт. Хищный старый лис! Он со всего слизывал жирные сливки. Даже собственного крестника шантажом заставил работать на него.

Кромберг был ярым сторонником политики фюрера. Он даже являлся одним из первых, кто вступил в национал социалистическую немецкую рабочую партию в девятнадцатом году. Частенько удостаиваясь приглашений на званые ужины к верхушке Рейха, он мог беспрепятственно добиться личной встречи не только с Гитлером. Собственно генерал-оберст и не упускал заманчивых возможностей как-то повлиять на своё продвижение по служебной лестнице. Он карабкался на самый верх, никогда не оглядываясь сколько голов размозжил при этом восхождении. Из-за такой агрессивной активности покровителей - «друзей» у Кромберга было много, но врагов ещё больше. И для того, чтобы не стать жертвой собственных амбиций дядюшке Вилберту просто необходим был его крестник. Нужен был свой человек, которому генерал-оберст мог доверять, поэтому он тянул Рихарда, давая всюду свою протекцию. Сначала войны всё шло по плану дядюшки. Звание за званием, должность за должностью, но тут крестник встал в позу, отказавшись возглавить экспериментальную диверсионную школу. Удар по репутации Кромберга! Он же рекомендовал фон Таубе и выбивал для него эту должность! Дядюшка обиделся, но только пока копал под переводчицу своенравного крестника. Узнав правду обо мне, генерал-оберст выдвинул Рихарду условия: мол, он забывает кто эта Лизхен, а крестник делится с ним интересующей его информацией.

Вернувшись с Берлина, я заметила перемены в своём тогда ещё любовнике. Он стал слишком нервным и часто срывался на подчинённых, а ещё закрывал глаза на пытки пленных, чего никогда не делал раньше. А какой реакции ожидать от человека, которому пришлось стучать на своё начальство и сослуживцев. Рихард стал тем, кого глубоко презирал. Другого выбора у него не было.

Добрый дядюшка и здесь не остановился. Теперь ему нужны были и агенты Рихарда. Точнее то, что они узнавали за линией фронта. Сами понимаете для чего, чтобы быть в курсе всех операций русских и опять же иметь вес на совещаниях высших чинов рейха. Дёргаем за верёвочки и вот крестник начальник Абвер школы. Дальше в планы Кромберга вмешалось так не кстати расформирование Абвера, где у него всё было под контролем, и хваткий Шелленберг. С оберфюрером Vl управления РСХА приходилось считаться. Хитрый и изворотливый Шелленберг, как и Кромберг, предпочитал свою игру, где он первая скрипка. Не найдя нужного подхода к начальнику СД, генерал-оберст решил использовать своего крестника, как шпиона. Шелленберг, конечно, не дурак. Он понимал зачем Кромберг так расхваливал перед ним штандартенфюрера фон Таубе.

Бедный Рихард ещё не приступил к службе на новой должности, а уже был между двух огней. И Шелленберг, и Кромберг собирались его использовать, чтобы насолить друг другу.

Сначала мой муж отказался от предложенной ему должности в Берлине, но после того как Отто ради моего спасения сорвал операцию, на которую командование возлагало большие надежды, пришлось согласиться. Дядюшка Вилберт умел доходчиво объяснять все плюсы его покровительства.

- Лизхен, он знал, на что идёт, — это Рихард говорил об Отто. – Спасая тебя, трибунала было не избежать. Да, ещё он пристрелил какого штабного офицеришку, пригрозившего ему тем же трибуналом. Я пошёл на подлог и пойду на предательство, милая, чтобы спасти его. Спасти тебя, — муж замолчал и потянулся рукой за портсигаром в кармане кителя, но вспомнив, что в колыбели дочь, шумно вздохнул. – Это предложил Кромберг уже после ареста Отто. Якобы убитый оберфюрером Клинге офицер был русским шпионом. Его цель была организовать похищение наследника генерал-оберста Кромберга. Вывезти его в тыл врага и потом с помощью шантажа опорочить и заставить Кромберга работать на русских. В ходе операции что-то пошло не так. Меня не было в машине и похитили мою жену. Тебя, Лизхен. Как узнали? Мой агент доложил о готовившемся похищении слишком поздно, чтобы предотвратить его, но времени хватило, чтобы отбить тебя у партизан. Этой версии будет придерживаться и Отто. Лизхен, ты моя жена, — сильнее прижимая меня к себе, ещё раз напомнил Рихард. – Ты жена непросто штандартенфюрера фон Таубе. Ты жена барона фон Таубе. Жена крестника и наследника генерал-оберста Кромберга, восьмого графа Шенбуркенау и представителя императорского рода Гамсбургов по материнской линии. После того как дядя Вилберт сделал меня своим наследником, я больше не принадлежу себе. И всё, что касается нас, касается его. Ты пойми, Отто спасал не свою любовницу, а беременную жену наследника Кромберга. Ради любовниц положением, репутацией, именем, званием, должностью и жизнью не рискуют.

- Ты рассказываешь мне это, опасаясь, что могут допросить и меня? – встревожилась я, вспомнив как Отто описывал допросы в гестапо.

- У Кромберга влиятельные враги, но они не самоубийцы, милая, — поцеловал меня в щёку муж. – Вечером мы уезжаем в моё поместье.

Он поцеловал меня ещё раз и встал с постели. Быстро оделся, и выходя из спальни, обернувшись, сказал:

- Он должен уехать на фронт. Не я ставил эти условия, а Кромберг. Отто согласился.

Рихард ушёл, оставив меня наедине с моими мыслями.

Неужели от катастрофы нас всех спасло лишь имя Кромберга. Его влияние в высших эшелонах власти. Конечно, он сделал это не бесплатно, не по доброте душевной и, тем более, не из-за чувств к Габи. За всё пришлось заплатить. Дядюшка Вилберт взял свою цену с каждого.

Он хотел получить Рихарда. И получил его со всеми потрохами. Дал моему мужу звания, должность, влияние, приумножил его богатства, но взамен забрал, то чем он больше всего дорожил. Забрал его честную душу. Крёстный папочка даже избавил Рихарда от соперника. Любишь эту русскую? Хорошо, люби! Но сначала, я уберу её любовника с твоей дороги, а то они порочат благородное имя фон Таубе и теперь уже Шенбуркенау. Только уберу так, чтобы не вышло скандала. Отправлю на фронт. В самое пекло. Тем более, подвернулась такая возможность!

Я знаю почему Отто согласился на версию генерал-оберста Кромберга и его условия. Как сказал Рихард: ради любовниц так не рискуют. Если бы командование узнало истинную причину срыва военной операции, то мной бы заинтересовать. И что это за девка такая, ради которой немецкие офицеры добровольно пихают свои головы в петлю? Вот здесь, дядюшка перестраховался. Брак его наследника с простой русской девкой несмываемое пятно на репутации самого Кромберга. Лучше, чтобы об этом никто не узнал. И дядюшка Вилберт бросил все свои силы на сокрытие этой правды. Рихарда в Берлин, как героя. Отто после разбирательства на фронт, как ненужного свидетеля. Меня, как добропорядочную жену, в родовое поместье. Где, кстати, как сказал дядюшка Вилберт, мне и место. Там под присмотром баронессы я не наделаю очередных глупостей. Да, и не попадусь на глаза недругам влиятельной семейки.

Меня прятали. Прятали не ради моей безопасности, а ради спокойствия Кромберга. А дядюшка Вилберт снова слизывал жирные сливки!

***

Эту дорогу я узнала сразу. Мы с Отто ехали по ней. И поле, где он любил меня… И даже его серый замок возвышался на горе. Только не доехав до моста, мы свернули в лес. Всего полчаса и лесная дорога вывела нас к огромному двухэтажному особняку с колоннадами. Я не очень хорошо разбираюсь в архитектуре, но, по-видимому, дом был построен где-то в восемнадцатом веке. Так много лепнины, узоров, колонн и всё это великолепие обволакивало словно коконом идеальная белизна, немного разбавленная небесно-голубыми красками.

Рихард, заметив как я рассматриваю фасад приближающегося особняка, подтвердил мою догадку:

- Я знаю он излишне помпезный, но вначале восемнадцатого века мой предок, не отставая от веянья моды, был фанатичным поклонником итальянской оперы и показной роскоши, - шутливо подчеркнул муж. - Сад, кстати, разбит чуть позже, но всё в том же стиле барокко. Мама, несколько лет назад велела выкопать красные розы и на месте их посадить белые, чтобы они лучше гармонировали с мраморной беседкой. Вон она, - указывая мне на огромное строение с шестью колоннами в центре сад, сказал Рихард.

Мы как раз проезжали мимо неё. Первой мыслью, пришедшей мне в голову, когда я увидела это роскошное строение, была: «Вот здесь я буду прятаться от своей докучливой свекрови». Я нисколько не сомневалась, что мамаша Рихарда достанет меня до печёнок и мне придётся искать уединения самой с собой. В этом удушающем коконе из показной роскоши, я завою от тоски по суровой серости замка Отто. Там я хотя бы ощущала себя, как дома, а здесь, ещё не успев переступить порог, по моему телу пробегал холодок одиночества. Дом Рихарда отражал суть своего хозяина: напоказ всё, но только не душа. За сказочно – красивым фасадом скрывалось аристократичное высокомерие. Его я, кстати, и увидела, когда наша машина остановилась у парадной лестницы.

Отто встречала одна лишь Агнес. Рихарда вышли встречать дюжина слуг. И эту маленькую армию из горничных с лакеями возглавляла баронесса фон Таубе. Гордо, вскинув острый подбородок вверх, хозяйка роскошного особняка, положила руки на плечики своего внука и терпеливо ждала, когда подъедет машина.

Я сразу поняла, что женщина, стоящая на ступеньку выше всех, моя «обожаемая» свекровь. Платье фрайфрау единственным светлым пятном выделялось среди невзрачной униформы прислуги. Такой хладнокровной выдержке не может похвастаться ни одна мать. Сын возвращается с войны, а мама не бросается ему навстречу. Как величественная статуя, стоит и ждёт! Чего вот не скажешь о её внуке. Как пальцы бабушки не впивались в плечики мальчика, чтобы удержать его возле себя, но только машина остановилась и открылась дверь, с криком: «Папа!» он побежал к Рихарду. Баронесса же не двинулась с места. И даже не улыбнулась.

- Алекс! Мальчик мой! Какой ты уже большой! Скоро догонишь меня! – обнимая сына, радостно говорил муж. – Сейчас я познакомлю тебя с твоей сестричкой Ханной и моей женой Лизхен.

Но Алекс так сильно обнял отца и уткнулся лицом в его китель, что уже ничего не слышал. Его переполняли чувства известные только детям. Ведь пока мир не научит нас притворству, мы не в силах сдерживать свои истинные эмоции. Мой пасынок плакал от счастья! Его разлука с отцом длилась не один месяц, а долгие четыре годы. И за эти годы Алекс явно вырос. Он уже не шестилетний мальчик каким был в их последнюю встречу. Подрос и, может быть, немного возмужал, но всё ещё остался тем, маленьким мальчиком, которому необходима любовь отца, а не строгая опека высокомерной бабушки.

- Ты помнишь о чём просил меня? – спрашивал у сына Рихард, обходя машину.

- Да! – воскликнул его сын. – Я просил солдатиков, чтобы быть, как ты!

- Солдатиков я тебе привёз целую коробку, — потрепал по белокурым волосам мальчугана отец, — но обещай мне, что будешь самим собой, а тем, кем хотят окружающие, хорошо?

Рихард наклонился и поцеловал сына. А я ощутила, как на моих глазах выступили слёзы. Ведь если бы не ожидания родственников барона фон Таубе, то он занялся бы воплощением своей мечты, а не пошёл бы в армию, как того требовали вековые традиции их семьи. Своему ребёнку он не желал такой судьбы. И смотря на обнимающихся отца и сына после долгой разлуки, я вспомнила слова мужа: «Пусть будет кем угодно, но только не военным».

Рихард взял на руки нашу дочь и помог мне выйти из машины.

- Алекс, вот наша, Ханна, — немного наклонившись к сыну, чтобы он лучше рассмотрел сестру, говорил муж.

Улыбка на лице пасынка стала ещё шире. Его рука осторожно потянулась к пальчикам младшей сестрёнки и, чуть коснувшись их, он с восторгом прошептал:

- Она такая красивая. А можно мне с ней играть?

- Можно, — улыбнулась я, обняв доброго мальчика. – Я даже разрешу тебе её подержать на руках.

Пасынок перевёл свои голубые глаза на меня, улыбаясь в ответ. И эта по–детски наивная улыбка дала мне надежду, что в этих стенах я всё же не буду так одинока, как считала раньше. За сердце мальчика я собиралась бороться.

За нашими спинами раздался сдержанный голос фрайфрау Габи.

- Сын мой.

Наверно, поняв, что если сейчас она не спустится по своей высокой лестнице к нам, то рискует остаться не в удел. Ведь наблюдать, как твоё место в семье начинает завоёвывать другая женщина, пусть и жена сына, для моей свекрови было невыносимо.

- Мама, — Рихард подошёл к матери и тоже обнял её, — как я счастлив видеть тебя.

Их объятия длились всего несколько мгновений, после чего баронесса сама отстранилась от сына и посмотрела на меня. Вернее, мы обе смотрели друг на друга. Оценивали, коварно надеясь, что пристально рассмотрев найдём изъяны на наших лицах под масками благопристойности.

Баронесса показалась мне очень сильной женщиной. Её сила заключалась не в теле, а в умении добиваться своих целей. И если быть честной, то прожитые годы не слишком сильно исказили её некогда женские прелести. Была ли она красива в прошлом? Определённо да! Природа не обделила Габи ни фигурой, ни правильными чертами лица, ни умом, ни даже хитростью. В ней всё прекрасно сочеталось. Редко встретишь женщин знающих себе цену и знающих чего они хотят. Желания баронессы легко читались в её серых глазах. Моя свекровь всей своей сущностью была за порядок. Но нет не тот порядок в доме, где каждой вещи своя полка. Она за порядок в давно уходящем в прошлое аристократическом обществе. Где голубая кровь ни под каким предлогом не мешается с красной. Неудивительно, что с такими убеждениями Гитлера поддержали многие аристократы. Была ли в их числе моя свекровь? Наверное, была. Но, как женщина, воспитанная в строгости патриархальных постулатов, она всегда выбирала благополучие семьи. Для неё я была ошибка сына. Ошибка, ставшая частью её семьи, а, значит, всё, что касается меня – касается и её. И по её взгляду холодному, надменному, высокомерному я поняла: она не позволит мне оступиться и стать причиной скандала. Каждое её слово, каждый упрёк, каждое замечание будет направлено изменить меня. Придать мне хотя бы внешнюю благородную огранку.

- Она совсем непохожа на тебя, Рихард, - словно констатируя факт, холодно сказала свекровь. И тут же её внимание к внучке сошло на нет. – Ингрид, отнеси девочку в её комнату, - обратилась фрайфрау к служанке, стоящей ближе всего к нам.

- Нет, — запротестовала я, отворачиваясь от исполнительной Ингрид, которая уже тянула свои руки к моей дочери. – Ханна будет спать в нашей комнате и я буду сама ухаживать за ней.

Глаза моей свекрови округлились от удивления. Такого она явно не ожидала. Ей перечат! И, посмотрев на меня убийственным взглядом, она попыталась сделать замечание обнаглевшей невестке.

- Я специально велела подготовить детскую комнату. Девочка должна привыкать к самостоятельности. Ингрид займётся её воспитанием. А у вас, Лизхен, появится больше времени для общественных мероприятий. Когда мужчины заняты войной, их жёны должны быть для окружающих примером самоотверженности и стойкости.

Моему негодованию не было предел. Я должна быть примером для фашистов?! И ещё какие-то там мероприятия?! Да?! Собирать посылки немецким солдатам, чтобы повышать их моральный дух для победы над моим народом? Так, что ли? Этого она от меня ждала?! Да уж лучше я буду праздно валяться на кровати, чем своей рукой сортировать вещи для фронта! Или что там ещё делали эти зажравшиеся фрау? Я инстинктивно встала за спину Рихарда, ища в нём защиту от его мамаши-активистки. Не знаю, во что бы вылилась эта напряжённая ситуация, если бы мой муж не поддержал меня. Раз и навсегда поставив точку в споре, где будет спать наша дочь, а ещё дав понять своей матери, что меня не следует таскать на эти мероприятия.

- Мама, распорядись, чтобы кроватку Ханны принесли в нашу с Лизхен спальню. И, — беря из моих рук кряхтящий кулёчек, добавил, — моя жена сама будет решать, чем ей заниматься в свободное время.

Спорить фрайфрау прилюдно не стала, чтобы не подрывать у прислуги ни свой авторитет, ни сына. Настоящим хозяином поместья был Рихард, а мать всего лишь занималась его управлением. Поэтому открыто баронесса никогда не выражала недовольства. Если ей что-то не нравилось, то она просила обсудить некие очень важные вопросы в кабинете.

Поджав и так тонкие губы, фрайфрау Габи сказала:

- Как пожелаешь, сын. Ты не мог бы зайти ко мне в кабинет через час? Скопилось много дел, требующих твоего внимания.

Эту битву я выиграла. Но это только эту, а будут и другие. И не факт что перевес будет на моей стороне. Ведь Рихард всё же сын своей матери. Он воспитан ей в чужой для меня культуре. И в некоторых спорах муж обязательно встанет на сторону свекрови. Для того чтобы сохранить любовь Рихарда, мне нужно было научиться меньше конфликтовать с его матерью. Как-то пересилить себя и не пытаться выставлять своё «Я» каждый раз, когда возникали разногласия. Ну, или хотя бы использовать мою природную хитрость в борьбе с баронессой. Лгать не в её правилах. Это я поняла как только увидела высоко задранный нос фрайфрау Габи. В отличие от меня мать Рихарда всегда говорит правду, какой бы жестокой она ни была. В этом была её слабость и моя сила.

Мне кажется, в нашу первую встречу мы прекрасно поняли друг друга. Уступать ни я, ни она не собирались.

Рихард уехал на следующее утро. Но и весь день, что он был в поместье, я его не видела. Баронесса забрала себе всё внимание моего мужа. Сначала больше трёх часов обсуждала с ним в кабинете какие-то только ей важные дела. Потом без конца отвлекала внимание своего любимого сыночка от нас с дочерью. Словно нарочно воровала Рихарда у меня!

Мой муж даже не устроил мне экскурсию по особняку, как это сделал Отто. Он был занят, навалившимися на него домашними делами. И большую часть первого дня в поместье я провела в нашей спальне, играя с Анютой.

После отъезда мужа, если бы не компания пасынка, то совсем бы погрузилась в глубокую тоску. В огромном особняке заняться было нечем. Куда бы я ни пошла меня всюду преследовали шпионы глазастой свекрови.

На моё счастье Алекс оказался премилым мальчиком. Было видно, что ему ужасно не хватает материнской любви. Он всё время норовил приблизиться ко мне. Сесть рядом, заглядывая в мои глаза своими большими голубыми глазёнками и ловя каждое моё слово. Бедная сиротка искал во мне хоть крупицу той любви, которой я одаривала свою дочь, его младшую сестрёнку. И я не смогла отказать ребёнку в его праве на материнскую любовь. Обнимая сына Рихарда, я целовала его белые волосики, а он так сильно прижимался ко мне, что в сердце щемило от жалости. Видно, строгая бабушка больше внимания уделяла манерам и образованию внука, чем его детским потребностям.

Всего через неделю после нашего знакомства пасынок уже всюду следовал за мной, словно всегда был частью меня. И я уже не представляла своей жизни без этого милого мальчика, так похожего на Рихарда. С одной-единственной оговоркой. В Алексе не было ни капли от хитрого лиса. Ещё такой наивный и по-детски доверчивый ребёнок.

- А бабушка сказала, что вы моя мачеха, — честно сказал Алекс, прогуливаясь с нами по саду. – Но мачехи злы, как у Золушки, а вы добрая.

Я засмеялась. Надо же, старая ведьма заранее готовила почву к моему приезду. Внушала ребёнку, что жена его отца непременно будет монстром из сказки. Нет. Ожидания фрайфрау Габи не оправдались. Глубоко в душе, ещё до встречи с Алексом, я знала, что смогу принять его и полюбить, как родного.

- Ты же не Золушка? – целуя мальчика, спросила я.

- Нет, — замотал он головой улыбаясь.

- Ну вот и я не мачеха!

- А можно я буду называть вас – мама? – робко спросил Алекс и, густо покраснев, опустил свои небесно-голубые глазёнки.

Признаться, я не была готова к тому, что пасынок так быстро примет меня. Обычно детям нужно время, чтобы привыкнуть к переменам, но Алекс меня поражал своим открытым сердцем и тягой к любви. Он, словно губка, впитывал всю мою нежность к нему. Сколько ни жалей его, ни обнимай, ни хвали он всё больше и больше тянулся ко мне, совсем забыв про строгую бабушку. А ещё мне казалось, что рядом со мной он ищет защиту, ведь баронесса слишком многого требовала от ребёнка. Я часто слышала её слова: «Ты должен… ты обязан… ты будущий барон…». Ну, какой он барон?! Он ещё ребёнок! Ребёнок, которому нужна любовь, а не обязанности. И во мне он нашёл всё то, чего был лишён под опекой требовательной бабушки.

Этот разговор о мачехе у нас состоялся буквально на третий день знакомства и уже к вечеру Алекс звал меня «мамой», а я его «сын». Баронесса чуть не подавилась ужином, когда услышала, как её внук обратился ко мне за столом. Бросив на меня злобный взгляд, она правда промолчала, но попросила зайти к ней в кабинет после трапезы.

Я зашла…

- Вы думаете, что став женой моего сына, вам всё позволено? Вы можете играть с чувствами моего внука, будущего барона фон Таубе и графа Шенбуркенау, и вам всё сойдёт с рук? Он не игрушка! – даже не дав мне закрыть за собой дверь, начала с обвинений свекровь. – Я не позволю вам давать ложную надежду Алексу, на вашу так называемую любовь! Вы ему не мать! Это всё мерзкая ложь! Женщина не способна полюбить чужого ребёнка! Я вижу вас насквозь! Вы лживая, хитрая стерва!

- Не надо судить о других по себе, баронесса! – я нагло перебила её и подошла ближе, смерив таким же презрительным взглядом, как она меня. – Я жена вашего сына, а, значит, всё его принадлежит мне! Его сын – мой сын!

Не знаю на что рассчитывала баронесса, разговаривая со мной в таком тоне. Думала, наверно, я буду тупить глазки в пол, дрожать, как ягнёнок, и молчать. Но, нет! Я никогда не была ягнёнком. Как говорил Отто: я волчица. И вот я ощетинились и показала баронессе хищный оскал, давая тем самым понять: подчиняться ей и её порядкам я не буду. А ещё я специально сделала акцент на «что кому принадлежит». Я жена Рихарда! Я баронесса! Теперь всё принадлежит мне. Её время уходит. И чем раньше свекровь это поймёт, тем лучше для нас обоих. Ведь в семье скандалы бесполезны. Они только ухудшают и так натянутость отношений.

Дальше продолжать ссору я не стала. Ушла первой из кабинета, не дождавшись её позволения. Конечно же, фрайфрау Габи не оставила это без должного внимания и как —только приехал Рихард, попросила его зайти в кабинет для разговора тет-а-тет. Вылила на сына ушат недовольства его взбалмошной женой. А ещё напела, как плохо я влияю на Алекса. Вмешиваюсь в его воспитание! Ребёнок совсем отбился от заботливых бабушкиных рук. Берёт пример с мачехи праздно шатающиеся по парку, а должен больше времени уделять урокам. И, вообще, если так дальше пойдёт, то Ханна тоже вырастит поверхностной девицей, как и её мать! Девочка должна быть под присмотром няня! У Ингрид хорошие рекомендации! И всё в таком духе.

В глазах баронессы я была настоящим бичом её семьи. Как её благородного сына угораздило жениться на такой безродной, да ещё хамоватой девице?!

Возвращаясь ко мне в спальню, Рихард ждал такого же разговора. Он думал, что и я начну жаловаться на его мамашу. Но я выбрала другую тактику. Если бы я использовала приёмы свекрови, то проиграла в битве за влияние на барона фон Таубе. Рихард прежде всего благодарный сын и только потом любящий муж. Поэтому я решила, что не скажу ни одного плохого слова в адрес его мамаши. Буду, наоборот, восхищаться ей. И Рихард, как и все мужчины не очень любящие после тяжёлого дня вникать в семейные проблемы, отдалится от своего раздражителя, а именно от вечно ноющей мамочки. Примером для меня послужила наша соседка в Сенно. Свекровь просто жизни ей не давала. Всё пилила и пилила, а ещё в уши сына лила настоящие помои про свою невестку. Евдокия же, хвалила «маму». Мол, какая у неё добрая свекровь и мудрая. Это она не ругается, а учит уму-разуму неопытную невестку. Дошло до того, что сын сам отправил мать к её одинокой сестре в деревню. Надоела мама со своими придирками к его добрейшей души жёнушке.

Вот и я поступала так же.

Рихард:

- У вас с мамой всё хорошо?

Уже сам спросил он, когда не услышал от меня ни намёка на конфликт с баронессой.

Я:

- Всё прекрасно, – изображаю удивление. – Ты был прав. Твоя мама настоящий ангел. Такая мудрая и добрая женщина. Знаю, что в чём-то разочаровываю её, но я стараюсь стать лучше. Мне так многому надо у неё поучиться.

Ничего не понимая, муж только развёл руками и тут же отбросил мысли о матери, когда я довольно похлопала по кровати рукой. Результат следовало закрепить. Теперь его мать – это бушующий шторм, а я тихая гавань, где после напряжённой недели он мог сладко отдохнуть.

Я добилась своей цели. К концу года Рихард уже во всём игнорировал свою мать. Баронесса просит поговорить в кабинете, а он отвечает, что соскучился по жене и хочет провести выходные с ней. Если разговор не о делах поместья, то вполне может подождать. Она жалуется, что Алекс всё время проводит со мной, а Рихард удивляется: «Ну, и что? Лизхен теперь его мать. И я рад, что они так хорошо ладят». Баронесса критикует меня за излишнюю опеку над Ханной, муж встаёт на мою сторону, прямым текстом говоря ей, чтобы не лезла. И она не лезла. При сыне не лезла, но стоило Рихарду сесть в машину и закрыть за собой дверцу, как его мамаша тут же налетала на меня с упрёками. Шипя, как раненая кобра, обвиняла во всех смертных грехах. Она ругалась, а я довольно улыбалась, поднимаясь по лестнице в свои покои. Баронессе только и оставалось, что шипеть! Кусаться она уже не могла.

Единственный раз, когда я приняла её упрёк к сведенью стал визит генерал-оберста Кромберга. Старый лис пожаловал навестить свою горячо любимую женщину, которая оставляла все его попытки сблизится без ответа. Фрайфрау Габи была слишком высокого о себе мнения, чтобы опуститься до простой земной любви.

Узнав, что у нас гости и какие, я отказалась выходить к ужину. Тогда пришла сама свекровь. Пришла не для того, чтобы приказать выйти к дорогому гостю, а просить меня сделать ей одолжение. Слишком многое зависело от Кромберга, и благодарность ему самой Габи не знала границ. Ох, и крепко держал он семейку фон Таубе в своих изнеженных ладошках, что даже свекровь сама пришла на поклон к ненавистной и презираемой невестке.

- Я знаю, что мы с тобой недолюбливаем друг друга, — начала она. – Но, Лизхен, давай сегодня оставим нашу вражду и поможем мужчине, который нам обеим небезразличен. От фрайгерра Шенбуркенау зависит не только жизнь Рихарда. Если мой сын лишится его покровительства, весь род фон Таубе прервётся тут же. Не ради меня, а ради детей будь любезна с ним.

- А я знаю, что генерал-оберст неровно дышит к вам, баронесса. Так, может, ради нас вы будете любезны с ним, — огрызнулась я, накидывая шаль на плечи.

Осенью в вечернем платье в гостиной было прохладно. В нашу последнюю встречу в Витебске я ощутила исходящую от Кромберга опасность и вот в тот день это чувство снова вернулось ко мне. Он не просто так приехал. Старый лис приехал ещё раз посмотреть на меня. Русскую женщину, из-за которой его трон зашатался и чуть было не развалился на щепки под тяжестью сложных комбинаций в интригах первых лиц рейха. Если я, всего лишь, пешка в их игре, но передвинув меня немного в сторону, можно свалить слона – Кромберга.

Свекрови не понравился ни мой тон, ни моя осведомлённость в этом вопросе. Она побледнела, словно я проникла в самые потаённые уголки её души и, зло сощурившись, прошипела в привычной мне манере:

- Будь всё так просто я бы использовала эту возможность.

А уже идя со мной по коридору вдруг остановилась, и впервые за несколько месяцев я увидела в её глазах тревогу.

- Вилберт раньше увлекался скачками. Он не жалел средств, покупая самых лучших лошадей. Я помню коня, за которого он отдал целое состояние. Больше года он добивался этого жеребца, но владелец не хотел продавать. И вот когда конь уже принадлежал Вилберту, он выставил его на скачки. Бедная лошадь никогда не проигрывала, а в тот день пришла второй. Знаешь, что он сделал? Вилберт убил коня. При всех. Тут же на ипподроме. А я вернула ему обручальное кольцо и вышла замуж за его друга. У меня хотя бы был выбор: принадлежать Кромбергу или не принадлежать. Жаль, что у того коня этого выбора не было. Будь любезной с ним. Только любезной, пожалуйста, — мать Рихарда заботливо поправила шаль на моих плечах.

В те мгновения она не казалась мне такой уж заносчивой. Она была обычной женщиной разочаровавшейся в любви. И мне стало понятно, почему баронесса предпочитает держать опасного поклонника на расстоянии. Дело не в её высокомерии, и даже не в верности давно почившему мужу. Всё гораздо проще. Пока мать Рихарда мечта Вилберта, участь того скакуна её не коснётся.

Похоже, Кромберг ещё хуже, чем я о нём думала. Пристрелить коня только из-то того, что он пришёл вторым, кем надо быть? Сумасшедшим? О, нет! Дядюшка Вилберт моральный урод, привыкший, что мир крутится вокруг него. Для таких людей чужие жизни не имеют значения, если они не воплощают в реальность их мечты. Тут не на шутку испугаешься и сто раз подумаешь, прежде чем открыть рот в присутствии такого жестокого человека. Я даже и не знаю, можно ли, его называть человеком… Мне кажется в нём не было ничего человеческого. Сплошные амбиции с жаждой власти. Вот и весь Кромберг.

Укутавшись потеплее в шаль, я вышла с баронессой к ужину. Генерал-оберст уже сидел за столом и, как мне показалось, на правах не дорогого гостя, а хозяина. Разодевшись в пух и прах, будто на параде, он походил скорее на павлина, чем на военного. Должна отметить: такой коллекции орденов я ещё не видела. И я сомневаюсь, что все эти награды Кромберг заслужил в бою. Скорее его отметили друзья – покровители за удачно проведённые интриги.

- О, Габи, милая, долго же ты ходила за своей невесткой, — лениво поднимаясь из-за стола, сказал наглый гость. – Я уже хотел начинать без вас. Фройляйн Лизхен. О, простите! Фрау. Никак не могу привыкнуть к вашему замужнему статусу.

Он старался быть добродушным. Даже попытался пошутить про свой волчий аппетит, но мне после слов баронессы не очень-то хотелось смеяться. Тихо поздоровавшись, я заняла своё место за столом и принялась уплетать свой ужин, стараясь не встречаться с ним глазами. Не из-за страха перед дядюшкой Рихарда, мне просто была омерзительна его компания. А ещё я боялась, что сорвусь, как тогда с Эриком, и наговорю лишнего. И на этот раз вряд ли меня спасёт Отто.

Мой демон-спаситель сам был куда в худших условиях, чем я. Судя по довольной роже генерал-оберста соперник Рихарда уже несколько месяцев находился в настоящем Аду. Я поняла это, когда крёстный мужа совершенно некстати вставил в разговор с фрайфрау Габи: «На восточном фронте сейчас неспокойно», и как-то странно ухмыльнулся, посмотрев на меня. От этой ухмылки на лице старого лиса внутри меня всё перевернулось. Он издевается надо мной?! Сжав до боли ладони в кулаки, я с вызовом посмотрела на Кромберга. Как же мне хотелось наброситься на него с кулаками! Хотелось впиться зубами в его глотку! Если бы не моя свекровь, я бы так и сделала. Матери Рихарда хватило всего одно взгляда на меня, чтобы почувствовать неладное. Она вмешалась, вырвав меня из лап моей ненависти. И, может, тем самым предотвратила надвигающуюся катастрофу.

- Лизхен, милая, — обратилась она ко мне, словно мы добрые подруги, — я знаю, что Ханна сегодня капризная и вы устали. Ингрид хорошая няня, но мама малышке сейчас нужнее. Как вы думаете?

Я поняла её намёк. Пора идти к себе пока не стало слишком поздно.

- Да, баронесса, вы правы, — согласилась я, вставая из-за стола.

Уже в дверях до меня донёсся весёлый голос свекрови.

- У внучки режутся первые зубки и она просто изводит Лизхен, — мать Рихарда старалась оправдать мою показную молчаливость за ужином. – Бессонные ночи сказываются на самочувствии невестки, Вилберт. Надеюсь, вы простите её раздражительность за столом.

Что ответил ей дорогой гость я уже не услышала. Только закрыв за собой двери, я быстрым шагом уходила подальше от этого неприятного типа.

В тот вечер от необдуманного поступка меня спасла свекровь. Я даже не ожидала от неё такого. Через многие годы, вспоминая этот отвратительный ужин, я всё чаще прихожу к выводу: мать Рихарда искусно манипулировала Кромбергом, отвлекая его на себя, каждый раз, когда оставалась всего одна искра до настоящего пожара. Она вмешивалась в монолог своего опасного поклонника и он забывал о чём говорил. Но любая новая тема разговора у генерал-оберста сводилась к одному. Русские орда варваров, которая обречена на поражение. Он специально унижал мой народ, провоцируя меня на ссору. Зачем ему это было нужно до сих пор не знаю. Может, проверял, как долго я смогу держаться в обществе таких же скотов, как он, не выдав своей национальности? Тогда зачем, ничего не добившись, перешёл к намёкам об Отто? Что же было в голове этого нацистского чудовища для меня навсегда останется загадкой. Одно скажу, Кромберг станет причиной моего бегства после войны. Он нарушит все клятвы, что давал моему мужу и фрайфрау Габи. Но и я не останусь в долгу.

Моё отношение свекрови изменилось. Я перестала видеть в ней врага. Оказывается, мы не так уж отличаемся друг от друга. Обе самоуверенные эгоистичные стервы, меняющие маски и подстраивающиеся под быстро меняющийся мир вокруг нас. Единственное что разделяло меня и её – это прожитые годы.

Наверно, впервые посмотрев без неприязни на баронессу, я увидела в ней себя через много-много лет. Как говорится, высокий статус обязывает держать марку. Что мать Рихарда и делала.

Конец ноября сорок четвёртого. Уже несколько месяцев я жила в поместье мужа, но ни разу не обращала внимания на портреты, висящие в коридорах. Я проходила мимо, думая о своём. Но в один из пасмурных осенних дней почему-то остановилась возле одного.

Я словно смотрела в зеркало! Только моё отражение в нём было в старинном платье. Девушка, которую запечатлел художник ХVlll века, была похожа на меня! Она даже смотрела, как я! Это я и не я!

«Как такое возможно?», — первое что пришло мне в голову.

Читаю надпись в углу портрета:

«Баронесса Аделаида фон Таубе, урождённая княжна Манская».

Та самая княгиня, чьё обручальное кольцо на моём пальце.

- Идеал неземной красоты всех баронов фон Таубе.

Неожиданный голос свекрови, заставил меня вздрогнуть и обернуться. Она, скрестив руки на груди, медленно подходила к портрету.

- За двести лет ты вторая русская, ставшая женой мужчины из рода фон Таубе. Первой была она, — кивнула фрайфрау Габи на портрет и скорчила гримасу. – Ну, не надо изображать недоумение, Лизхен. Я с самого начала знала кто ты. В тебе нет ни капли немецкой крови. Как только мне пришло письмо от Рихарда, в котором он сообщал, что встретил девушку неземной красоты, я всё поняла. Никогда не верила в проклятья, но похоже, они существуют, — с сожалением сказала моя свекровь, и повела дальше по коридору. – Это тот, кто убил на дуэли мужа русской княгини и женился на ней против всех правил. Барон Эрих фон Таубе.

Рихард был похож на своего предка. Такой же голубоглазый с благородными чертами лица. А ещё так же улыбался. Такая сдержанная, но располагающая к себе улыбка. Единственное, чего недосталось Рихарду от его предка, это решительности. Художник оказался настолько талантливым, что смог передать эту черту характера во взгляде барона. Только решительный мужчина способен на такие безумные поступки, как убить мужа возлюбленной женщины и, наплевав на последствия, увезти её с собой.

- Они прожили свою жизнь счастливыми, в отличие от их потомков, — свекровь продолжала экскурсию по галерее из портретов. – Это их старший сын Генрих. Он погиб на дуэли из-за дочери русского дипломата, оставив сиротами своих детей. Жена Генриха умерла годом раньше от чахотки. Так, а это внук Эриха— Вальтер. Был тоже страстно влюблён в русскую. Даже притащил её в Германию с отступающими войсками Наполеона. Погиб. Франц, Август, Эдгар, — она шла впереди меня, указывая на мужские портреты. – В жизни каждого была своя неземная русская красотка, оставившая след в истории рода фон Таубе. Любовница, куртизанка, балерина, актриса… все эти женщины имели русские корни. А стоило хоть одному барону пересечь границу вашей дикой страны, как роковая любовь тут же настигала его. И мой сын не стал исключением, — глубоко вдохнув, она задержала дыхание, прежде чем задать мне давно наболевший вопрос. – Скажи, Лизхен, а чего мне ждать от тебя? От вашей с ним любви?

Оглядываясь назад на портреты предков Рихарда, я не сразу ответила баронессе. Да и что отвечать женщине, для которой само моё существование, как подтверждение родового проклятия. Она уже была уверена, что я принесу её сыну погибель. Признаться, я сама испугалась увидев портрет Аделаиды и её кольцо на моём пальце как-то странно зажгло. Мне захотелось немедленно снять его, но коснувшись камня, я только убрала руку за спину.

Может, это проклятие нас не коснётся. Глупости какие-то! Все русские женщины были влюблены в баронов фон Таубе, а я люблю другого! Да, я жена Рихарда, но моё сердце принадлежит Отто. И муж не так уж безумно любит меня, как этот Эрих свою Аделаиду.

- Вы так страшитесь проклятья? – усмехнулась я, стараясь скрыть свои истинные чувства от тайн аристократичной семейки.

Мне было до глубины души жутко слушать фрайфрау Габи. Особенно от её монотонного голоса по моему телу бежали мурашки. В средневековом замке Отто с подземельями и мрачными галереями, я чувствовала себя намного комфортнее, чем в огромном светлом особняке Рихарда.

- Нет, Лизхен, — спокойно ответила баронесса. – Чтобы их бояться нужно в них верить. Я же другого опасаюсь. – она снова подошла к портрету Аделаиды и бесстрастно пробежалась по нему глазами. – Мой сын часами смотрел на него. Теперь мой внук смотрит. Я просто не могу понять, что в этом портрете такого притягательного? Почему они, как мотыльки летят к его свету? А нам всем известно, что происходит с мотыльком, когда он подлетает слишком близко. Мне кажется, всё дело в этом портрете, а не в проклятье. Они видят с рождения этот портрет. Восхищаются этой красотой. А потом, встретив этот образ в реальности, влюбляются. Их губит не проклятие, не запретная любовь. Их губит одержимость этим портретом. Ведь они любят образ, а не женщину, скрывающеюся под ним, — мать Рихарда повернулась ко мне и пристально посмотрела на меня. – Я знаю, кто ты, Лизхен. Я вижу твою сущность в твоих глазах. Ты не любишь моего сына и поэтому он обречён. Я бессильна спасти собственного сына. Но я хотя бы попыталась, — она вздохнула, будто ей на грудь давил тяжеленный камень, не дающий дышать. – Видит бог, пыталась и не один раз.

Вот и ответ на одержимость Рихарда мной. Чтобы я не делала, как бы себя ни вела, он всё равно любит меня. Боготворит и готов простить мне любое предательство. Муж видит во мне только образ, запечатлённый на портрете, а Отто видит меня такой, какая я есть. Может, нам суждено было встретиться? Встретиться, чтобы разрушить это проклятье или всё же стать очередными его жертвами? Время покажет… Не так ли?

Господи, Рихард даже подарил мне её кольцо…

Чуть позже баронесса взяла с меня обещание, что, когда я займу её место, то уберу этот проклятый портрет. Я исполнила её просьбу.

Убрала, повесив свой.