Глава 2. У счастья нет границ...

Я сдержала обещание, данное Отто, уехать из Беларуси. Через пять дней я уже без привычных Рихарду каприз беременной женщины собирала чемоданы. Штандартенфюрер должен был отвезти меня в Германию в своё родовое поместье и сплавить своей заботливой мамочке – баронессе фон Таубе. Проще говоря спихнуть меня свекрови. В самый последний момент наша совместная поездка сорвалась. Мужа по срочному и очень важному делу отозвали из отпуска. Причин Рихард мне, конечно же, не назвал, но по нему было видно, что он сам крайне озадачен такими переменами. Тем более, это повлияло на все наши планы. Пришлось обговаривать новые. Благоверный уговаривал меня не отказываться от поездки и ехать без него. Баронесса оповещена о нашем приезде и будет нас ждать. Ничего страшного, если приеду я одна. Я же его жена. Только вот я была против такого самостоятельного знакомства с баронессой. Мать Рихарда меня заочно недолюбливала, испытавшая ко мне непросто неприязнь, а настоящую ненависть. Об этом я узнала из писем старой фрау фон Таубе к своему драгоценному сыночку, который разочаровал свою мамочку, женившись на какой-то безродной девке. Да, ещё и где женился?! В варварской России! Для своей свекрови я уже была самым худшим выбором, сделанным Рихардом когда-либо. Даже его брак с дочерью мясника Клее был куда выгоднее, теперешнего союза. Жениться на родственнице какого-то кондитера, да ещё и выросшей в какой-то дыре, это как надо обесценить своё благородное происхождение?! Забыть заслуги баронов фон Таубе перед Германией! Опуститься до узаконивания обычной интрижки с переводчицей! И … и дальше всё в таком духе. В каждом письме сыну фрау Габи пыталась пристыдить его за брак со мной. Как я об этом узнала? Вы же не думаете, что мой муж сам показал беременной жене гневные письма мамочки. Я залезла в бумаги Рихард, пока он был на службе. Прочитала и хотела порвать их от злости на малюсенькие клочки. Помню: бегаю глазами по аккуратно написанным строчкам и ругаюсь матом: «Вот дрянь! Старая кошёлка! Сыночка твоего охмурила, да?! Да! И не отдам тебе, курица тупая!»

Так что сами понимаете, одна я к ненаглядной мамочке своего мужа после таких писем ни в жизнь не поехала бы.

Всю ночь мы с Рихардом на повышенных тонах обсуждали куда я поеду: к его мамаше, или к моему дядюшке. Отложить поездку ни я, ни он не желали. Тем более собранные чемоданы стояли у дверей. Устав от пустых споров, я поставила условия: либо я уезжаю в Берлин, либо остаюсь здесь. Скрипя зубами от негодования, Рихарду всё же пришлось согласиться со мной – еду в Берлин к своим родственникам и там дожидаюсь штандартенфюрера. А он, когда появится возможность, приедет за мной и уже тогда мы вместе поедем в его поместье знакомиться с баронессой. Говоря всё это, я сделала акцент на моё желание увидеть Рихарда до рождения нашего ребёнка. По моим подсчётам осталось где-то недели три-четыре. Я была на тридцать шестой неделе беременности. Согласитесь, критический срок в моём положении. Любое потрясение могло вызвать преждевременные роды. Я сама родилась на три недели раньше. Есфирь Исааковна рассказывала, что моя мать поругалась со свекровью, а уже вечером начались схватки. Вот и я боялась родить раньше времени, выясняя отношения со свекровью. Поэтому только в семье Краузе я собиралась ждать возвращения мужа.

В день моего отъезда Рихард очень нервничал, и чтобы хоть как-то успокоить себя, для моего сопровождения выделил два мотоцикла с пулемётами и шесть солдат. К тому же до Бреста в качестве самой надёжной охраны, которой штандартенфюрер доверял намного больше, со мной поехал Дружок. Потом Курт привёз бы его обратно. В Берлин я, конечно же, хотела забрать и любимого пёсика, но тогда Рихард остался бы совсем один. Да, и мне если хорошенько подумать: будет не до возни с Дружочком. Роды на носу, и надо подготовиться. Вот и решили, что собаке будет лучше с хозяином, чем с неповоротливой ворчливой хозяйкой. На хромого кузена его не сплавишь. За игривым псом Густову не угнаться. И сейчас Дружок, описав большой круг вокруг нас, подбежал и уткнулся мне мордой в живот. Поскуливая, напрашивался на ласку. Я проигнорировала пса. Всё моё внимание было направлено на уже скучающего мужа.

- Не волнуйся. Со мной ничего не случиться по дороге, - и похлопав себя по животу, добавила. – Мы дождёмся нашего папочку, да золотце?

Дружок при слове «папочка» завилял хвостом, думая, что я обращалась к нему. Перебросил своё внимание на руку Рихарда, принявшись облизывать её. Мой муж довольно улыбнулся, потрепав всё-таки по голове приставучего пса.

- Ты ведь приедешь раньше, чем наш малыш попросится на этот свет? – с надеждой спросила я.

- Лизхен, милая, я постараюсь, - мой муж говорил, стараясь казаться спокойным. Но голос всё равно выдавал его нервозность. – Ты же сама видишь, родная, я даже до Бреста не могу довезти тебя. Вот провожу и сразу на службу.

Я нахмурилась, разочарованно вздохнув. Рожать одной нашего ребёнка мне не хотелось. В этот самый ответственный момент для женщины, её мужчина всегда должен быть рядом. Не совсем присутствовать при родах, а хотя бы находиться в соседней комнате, с нетерпением ожидая первого крика новорождённого. По крайней мере, я так себе представляла появление на свет нашего ребёнка.

- Ну, ничего, - обняла я Рихарда, - даже если не успеешь, мы тебя будем ждать. И со мной всё будет хорошо. Вон сколько провожатых, - кивнула я в сторону солдат, уже сидящих на мотоциклах, и шофёра, закрепляющего последний чемодан.

Моя уверенность мужу не передалась. Обнимая его, я ощущала, как сильно он переживает из-за этой поездки.

- На вокзале в Бресте тебя встретить лейтенант Гофман. Помнишь его?

О, как же мне не помнить того напыщенного офицера, вечно поддакивающего майору Рихтеру. Конечно, я благодарна ему за информацию об Отто. Только он один подсказал мне, как добраться до оберфюрера, но от этого моё отношение к Гофману не изменилось. С неохотой я кивнула, подтвердив тем самым, что помню лейтенанта.

- Он едет в отпуск в Берлин и сопроводит тебя. Отто вчера сказал, что договорился с лейтенантом. Так что без тебя он не уедет, родная.

Какие заботливые у меня мужчины. Никуда без охраны не отпускают.

Компания Гофмана до Берлина меня не радовала, но и особо не огорчала. Надоедать он мне не будет. Скорее всего, отсидеться в вагоне ресторане. Ещё в Тихой я заметила, что Гофман любитель выпить в кругу сослуживцев. Так что наш совместный вояж пройдёт для нас обоих не в тягость. Всю дорогу до Берлина я просижу, любуясь мелькающими пейзажами в окне поезда. Лейтенант Гофман будет выпивать в вагоне ресторане, или в купе других офицеров. Не поездка, а сказка! Хотелось высказаться по этому поводу, но посмотрев на и так опустошённого переживаниями Рихарда, я оставила при себе истинный восторг от предстоящей поездки.

Подведя меня к машине, штандартенфюрер строго посмотрел на Курта, открывающего дверцу.

- Головой за неё отвечаешь, ясно?

- Да, герр офицер! – вытянувшись в постройке смирно, отчеканил тот.

- Чёртова служба! – ворчал недовольно муж, помогая раздавшийся жене усесться на сидения. – Я должен быть с тобой, любимая. А вместо этого вверяю самое дорогое, что у меня есть, в руки посторонних.

- Милый, - кое-как усевшись, я взяла ладонь Рихарда и прижала её к своей щеке. – Это ненадолго. И со мной Курт, наш Дружочек. С такой охраной я в полной безопасности. Не волнуйся.

Мой муж снова тяжело вздохнул. Его губы нежно, почти неощутимо, коснулись моей макушки.

- И всё-таки мне неспокойно, - прошептал он, закрывая дверцу.

Машина тронулась и, проехав всего пару метров, забуксовала в размякшей дороге. Рихард хотел помочь подтолкнуть, но колёса, провернувшись всего несколько раз, резко рванули вперёд, обдав его грязью. Бедняга Курт виновато потупил взгляд, побоявшись лишний раз посмотреть в зеркало заднего вида на своего командира. Рихард же просто помахал мне рукой на прощание, не придавая никакого значения испачканной шинели. Все мысли штандартенфюрера были заняты дурными предчувствиями, которые весь день не давали ему покоя. По себе знаю, когда очень сильно любишь, то остро чувствуешь надвигающуюся беду, уготованную судьбой любимому человеку. Эти же предчувствия терзали Рихарда с Отто. Один провожал, проклиная службу. Другой уже с ночи не находил себе места. Даже Дружок, всегда сидевший впереди, в тот день сел рядом со мной. Пёс положил мне на колени голову и, настороженно вертя ушами, ворчал. Я же спокойно ехала в машине, поглаживая собаку, и смотря в окно. Я была уверена, что со мной ничего не случиться, ведь рядом Курт и Дружок, а ещё шестеро солдат.

***

Это случилось неожиданно. Я даже не поняла, что произошло. Сначала сильнейший взрыв, заставил сердце ёкнуть. Я подняла глаза со вскочившего Дружка, на дорогу. Мотоцикл, ехавший впереди, уже лежал в кювете. Двое солдат разбросаны по обочине без признаков жизни. Один орал, весь окровавленный и придавленный мотоциклом. Его заглушали крики других солдат, ехавших позади машины. И этот стрекочущий звук автомата, бил по перепонкам, словно плетью. Единственное, что мне пришло в голову в тот страшный момент, это прижаться к сидению и обнять пса.

В симфонию автоматов молниеносно врезался грохочущий пулемёт. Трое оставшихся немецких солдата заняли оборону и, подогнав мотоцикл ближе к машине, стреляли в окружающих нас партизан. Мои соотечественники не давали немцам и голов поднять, чтобы рассмотреть в какую сторону лучше нацелить дуло пулемёта. Но по звукам автоматов стреляли откуда-то справа с возвышенности. Да ещё эти деревья прикрывали их! А вот мы были невыигрышном положении. Лесная дорога и по обеим сторонам настоящий бурелом. Если с одной стороны, что повыше, лесные братья, то с другой стороны низина, утопающая местами в воде от талого снега.

Лежу, прижимая Дружка, и слышу, как врезаются в железные двери пули. Стекло треснуло, осыпав мелкими осколками мне ноги, а пуля, разбившая его, со свистом вошла в обшивку переднего сидения. Господи, вот тогда я испугалась, но не заплакала. Я испугалась за Курта. Он ползком продвигался к дверям и всё время мне что-то кричал. Но что? Я не могла расслышать в таком хаосе из звуков. Открыв дверь, водитель выпал из машины и тут же резко рванул заднюю.

- Фрау Лизхен, давайте сюда! Только голову не поднимайте! – кричал он, уже вытаскивая меня.

Я не помню, как выбралась из этой железной западни, но точно без помощи Курта у меня это не получилось бы. Живот очень мешал. Ползла только на боку, отталкиваясь ногами.

Тучным мешком я упала на землю, обхватив Дружка, чтобы он не вырвался. Намотав длинный поводок на запястье, я принимала голову собаки к себе, а он всё норовил поднять её и обрушиться лаям на чужаков.

Курт, прикрывая меня, достал пистолет из кобуры, но не стал отстреливаться. Свистящие пули градом молотили по машине. К нам подполз солдат и громко закричал, указывая рукой на лес:

- Уводи её туда, я прикрою! Быстрее!

Солдат подскочил и, облокотившись на крышу, хаотично выпустил автоматную очередь в сторону партизан, а Курт, подхватив меня под локоть, увлёк вперёд, закрывая собой. Дружок на коротком поводке побежал следом, то и дело бросаясь мне под ноги, похрипывая. Из страха, что пёс может вырваться, я слишком сильно натянула поводок.

Подгоняемая Куртом, я бежала, не оглядываясь по сторонам. Только вперёд. В самую чащу по подтопленному бурелому. Ноги увязали в грязи, а болотная вода переливалась через голенища полусапожек мерзко чвакая. Каждый вдох выдох давался с трудом, чуть ли не разрывая лёгкие. Но всё это оказалось такой мелочью, когда я подняла руку убрать выбившиеся волосы и увидела кровь. Первое, что пришло в голову: я ранена. Резко остановившись, я попыталась понять, что со мной. Если ранена, то должна испытывать боль, но её нет. Значит, кровь не моя...

И тут посмотрев на Курта, я похолодела от ужаса. Наш шофёр уже бледнее из последних сил держался на ногах. Его ладонь закрывала кровоточащую рану в боку. Всё-таки та пуля, пробив сидение, попала в него. Курт, будучи раненным сам, вытаскивал меня из машины, и сейчас, прикрывая собой, уводил дальше в лес.

Люди реагируют на одно и то же обстоятельство по-разному. Кто-то впадает в ступор и не может заставить себя сдвинуться с места. Кто-то теряет сознание. У кого-то начинается паника. А я только, посмотрев на ранение парня, трезво оценила ситуации и наши шансы на спасение.

Мы недалеко убежали в лес. Где-то метров шестьсот – восемьсот. За кустами и деревьями нас не видно с дороги. Бой пока идёт. Сколько минут он ещё продлится? Солдат оставалось всего трое, а партизан намного больше. Смерть моих сопровождающих дело времени и оно, к сожалению, не на нашей стороне. Как только автомат последнего замолкнет, за нами с Куртом вдогонку тут же отправятся. Чтобы уйти от преследования для беременной женщины и раненого парня несколько минут слишком мало. Единственное спасение – это спрятаться. Но тогда встанет вопрос, что делать с Дружком? Он собака и приближающееся чужаки сыграют на его инстинктах. Дружок залает и тогда нам конец. Посмотрев ещё раз на своего любимого пёсика, я не придумала ничего лучше, как отпустить его.

Отстёгивая поводок, я гладила Дружка и шептала:

- Ищи папочку, мальчик. Где наш папочка? Ищи.

Он всегда находил Рихарда. Всегда. И сейчас, подняв торчком уши, стал осматриваться в поисках папочки. Обнимая на прощание подарок Отто, я знала, его шансы найти хозяина ничтожно малы. Нутром я чувствовала, что никогда больше не увижу Дружочка. Мой милый пёсик не потеряется в белорусских лесах. Его ждала не безвестность.

- Ищи! Ищи, папочку! – громче приказала я и отпустила его.

Дружок рванулся на звуки перестрелки, а я медленно разжала пальцы. Поводок еле слышно плюхнулся в воду. У меня не было времени плакать, провожая убегающего пса. Курт уже терял сознание, слабея с каждой минутой. Оперившись о ствол дерева, чтобы не упасть, он с сочувствием смотрел на меня.

- Простите, фрау Лизхен, — сказал Курт, понимая почему я отпустила пса.

- Нет, нет, нет, — зашептала я, подходя к нему. – Ты не виноват. Так надо. Он умный пёс. Он найдёт папочку, — сама себя успокаивала я, пока где-то совсем рядом одиночный выстрел не перебил пронзительный взвизг Дружка.

Всё его больше нет. И перестрелки тоже. Автоматы затихли и русская речь…. Господи, я никогда бы не подумала, что мой родной язык будет заставлять моё сердце колотиться от страха. Быстро задрав юбку, я оторвала кусок комбинации и приказала Курту:

- Прижми!

Трясущейся окровавленной рукой он взял наспех скомканный кусок и приложил к ране.

- Уходите, я их задержу, — скривившись от боли, сказал Курт и взвёл большим пальцем курок пистолета.

Ну, какой с него сейчас защитник. Он и солдатом-то был с натяжкой. В этом мальчике нет инстинкта убийцы. Слишком добрый… слишком нежный… Он мечтатель, но не воин. Сидел бы целый день за баранкой автомобиля, мечтательно любуясь дорогой впереди. Вот и весь Курт. А оружие в руках, потому что вынужден его применить. Мы в ловушке… но ненависти в глазах Курта нет, когда он оборачивается на приближающиеся голоса врагов. Как нет и страха от встречи с ними. Единственное, что я видела в прозрачно-голубых глазах нашего шофёра – это тревога за меня. Жизнь беременной женщины, по сути чужой ему женщины, волновала Курта сильнее, чем его собственная жизнь. Я не могла оставить таким свою няньку. Да и куда я убегу в лесу? Вокруг бурелом и деревья. И меня будут искать. Только дурак не поймёт, что нас предали. Это нападение спланировали, а целью был мой муж. Но Рихард в последний момент был вынужден отказаться от поездки, и партизаны об этом не знали. Обстреливая машину на лесной дороге, они думали, что в ней их заклятый враг – начальник абвершколы штандартенфюрер фон Таубе. И сейчас, не найдя среди убитых нужного офицера Абвера, они шли по следу его жены. Они меня найдут? С большой вероятностью, да. Лес их дом — вот уже почти четыре года. Это мы здесь гости. Но ждать смиренно своей неизбежной участи не по мне. Мне было за кого бороться. И этот кто-то напоминал о себе, молотя ножками мне чуть ли не почкам.

- Уйдём вместе, как стемнеет, — вытаскивая с руки Курта пистолет, сказала я. Осторожно сняв со взвода курок, добавила. – А сейчас надо спрятаться.

Я помогла Курту опереться на меня и мы, как можно быстрее, пошли дальше в дебри леса. Спотыкаясь об каждую корягу, мы так проковыляли ещё несколько сотен метров, и уже измотанные остановились у поросшего кустами оврага. Оглядевшись по сторонам, я решила, что лучшего места переждать облаву не найти. У партизан нет собак, а значит у нас есть маленький шанс на спасение. Может, они пройдут мимо и даже не подумают заглянуть за этот овраг? Искать другое место не было ни сил, ни времени. Их приближающееся голоса, пусть и были пока еле различимы в лесной тиши, но уже заглушали стук моего сердца, не давая продохнуть от волнения. Курт потерял много крови и каждый новый шаг давался ему тяжело. Парнишке обязательно надо прилечь, иначе, он упадёт и больше не поднимется. В бессознательном состоянии я вряд ли смогу дотащить его за этот овраг. Наш шофёр уже всем телом налегал на хрупкие плечики беременной женщины и, его вес был довольно ощутимый. С виду такой худенький, а вот стоило парнишке повиснуть на мне, как ноги сразу чуть ли не припадали коленями к земле.

- Нам туда, — кивнула я на овраг, увлекая его за собой.

- Нас найдут, — прошептал Курт, поднимая повисшую голову и рассматривая наше временное убежище.

- Будем надеяться, что нет.

- Мгу, — простонал он, вжимая окровавленный кусок материала в рану.

Найдут… если будут смотреть на прошлогодние погнившие листья. По ним дорожку к нам выстилали красные капли крови. И сейчас с руки Курта на землю упали сразу несколько капель. Я быстренько смазала их носком полусапожек. А когда уложила раненого на траву, прошлась раскидывая листья, чтобы хоть как-то скрыть наше присутствие здесь. Вернувшись, легла рядом с ним.

Лоскут, который Курт прижимал к ране, можно было уже выкручивать. Он впитал в себя столько крови, что когда я, желая посмотреть насколько серьёзное ранение, приподняла его, то капли закапали одна за другой. Пришлось оторвать ещё один от комбинации, но побольше, а этот зарыть в листву.

- Я умру? – спросил Курт, смотря затуманенным взглядом на моё испуганное лицо.

Пуля вошла в правый бок. И судя по тому, что Курт смог столько пройти, то она не задела печень с кишечником. Нет болевого шока. Скорее всего, зацепила вену и сидит где-то в животе. И кровь… слишком много крови. Наш шофёр просто бледнел на глазах, и кожа становилась холодной на ощупь. Без медицинской помощи он долго не протянет. Самое ужасное то, что я ничем не могла ему помочь. Только прижимать лоскут к ране и давать ложную надежду на жизнь.

- Нет, — соврала я, стараясь не показывать свою нарастающую панику. – Всё будет хорошо. Ты только потерпи, мальчик мой. Потерпи. Осталось совсем немножко и мы уйдём. Мы спасёмся, слышишь?

А сама я думала: «Сколько Курт так протянет? Полчаса? Час? Он истечёт кровью, оставив меня одну в этот чёртовом лесу!»

- Холодно, и так ярко, — прошептал раненный.

Его слипшимся губам еле давались эти слова. А глаза безотрывно смотрели на медленно качающиеся верхушки деревьев, словно там за ними что-то очень важное для него. То, что заставило Курта на мгновение улыбнуться.

- Я согрею, — прижавшись ближе к нему, сказала я и подняла глаза, чтобы понять, куда же он так внимательно смотрит. – Ты только держись, слышишь? Держись, Курт.

На деревьях никого. По небу плывут серые дождевые тучи, пряча за собой весеннее солнце, и его лучи не ослепляют.

- Ты красивая, — снова шепчет парень, а по мне уже бегут мурашки, — Люба.

Становилось жутковато, ведь его слова адресованы не мне. Он говорил их в пустоту. Но в этой пустоте Курт видел, её и разговаривал с ней. Со своей галлюцинацией… Когда начинается гипотермия человеку чего только не привидится. А у Курта от потери крови кожа совсем побледнела, став почти прозрачной, и на лбу выступила холодная испарина. Ему недолго осталось смотреть в зовущую его пустоту. Несколько минут… насколько мгновений… несколько вздохов… и он покинет этот мир.

Я столько видела смертей за годы войны. На моих руках умирали раненые солдаты в госпитале и на фронте. Умирали и русские, и немцы... Я проходила мимо трупов после допросов, бомбёжки и взрывов, но смерть Курта болью сдавила мою грудь. Я ведь знала его, как тень, следующую всюду за мной. Он стал мне таким близким, родным, незаменимым. Привыкшая вечно кричать: «Курт, останови!», я уже не представляла своей жизни без него. Этого долговязого веснушчатого парнишки. Никогда не допускала и мысли, что когда-нибудь нам придётся распрощаться. Вот так распрощаться… в лесу на грязной подстилке из пожухлых прошлогодних листьев, прижимаясь к нему и умоляя остаться. Даже если бы он хотел, то это теперь не зависело от него.

- Курт, посмотри на меня, — прикоснувшись кончиками пальцев к его щеке, попросила я. – Не оставляй меня, пожалуйста. Прошу. Ты мне нужен. Ты мне очень нужен. Курт, пожалуйста, мальчик мой.

Но он уже не слышал меня. В чёрных зрачках Курта отражались раскачивающиеся от ветра деревья, и улыбка застыла умиротворением на его лице. Он ушёл. И ушёл таким счастливым, словно переступил через порог, разделяющий родной дом с чужой землёй. Курт сделал всего один шаг, чтобы навсегда уйти в прошлое. Моё прошлое… Только мои воспоминания будут воскрешать его раз за разом, когда я буду возвращаться мыслями на десятки лет назад. Пока я буду жить, он будет жить в моей памяти. Улыбчивым, нежным, щупленьким, но храбрым парнишкой. Никогда не забуду, как самоотверженно он бросился на мою защиту у фельдкомендатуры. Не забуду этих наивных бледно-голубых глаз, густого румянца на впалых щеках и россыпи веснушек. И сколько бы лет ни прошло, я вспоминаю его с теплотой в моём сердце. Ведь день своей смерти он спас две жизни, вытащив тогда меня из машины.

Мы боимся смерти. Этот страх заложен в нас с самого рождения. Именно этот страх увеличивает наши шансы на выживание в этом жестоком мире. Мы подсознательно цепляемся за тонкие соломинки в надежде, что они спасут нас или позволят прожить ещё хотя бы один день. Курт не цеплялся за эти соломинки. После смерти Любы он был сам не свой, пребывая в некоем отрешённом состоянии. И вот сейчас впервые за два месяца я видела на его бледном лице улыбку. Что это? Курт был так счастлив, что его больше не будут мучить воспоминания о ней? Или это другое счастье? Надежда на скорою встречу… В любом случае тогда мне было жутко и я боялась. А когда с его последним вздохом в пустоту улетело русское имя любимой девушки, я, закрыв рот ладонью, заголосила.

Не знаю сколько я проплакала, обнимая бездыханное тело Курта. Замолчать меня заставили приближающиеся шаги за моей спиной. Замерев на секунду, я прислушалась.

Они рядом ... Они нашли меня ...

И этот противный хриплый голос, скрежетом пробежал по моим ушам.

- Прывiтанне, фрау! Дзед Мiхась, яна тута! А гэты сдох!

Щелчок затвора, и шорох листьев. Он не спеша шёл в мою сторону.

Душа упала в пятки от волны страха, накрывшей меня с ног до головы. Трясущейся рукой я медленно дотянулась до пистолета, лежавшего возле погибшего Курта. Потом резко обернулась и, взведя курок, наставила на партизана.

Тот остановился, но трофейный автомат не опустил. Смотря на меня без особого страха, партизан лишь ухмыльнулся, когда его глаза задержались на моих коленях. Я задрала платье, отрывая кусок комбинации для Курта. Чувствуя этот мерзкий взгляд на своей коже, я как могла, прикрыла подолом платья ноги, но при этом ни на секунду не упускала из виду чужого мужика. Если он захочет изнасиловать меня, то даже факт моей беременности не остановит его. На войне многие утратили всё человеческое, и, оскотинившись, превратились в похотливых животных. Национальность в этой жуткой метаморфозе человека не играла никакой роли. Вся грязь чёрной душонки выползала наружу, искажая некогда безупречный облик.

- Ну, чаго псiхуешь? – у него был такой хриплый голос, а ещё этот оскал на левую сторону стал внушать мне уже не страх, а отвращение.

Когда партизан говорил, то дёргал губами, приподнимая вверх левый край, отчего казалось, что он скалится, словно волк. И вид у него был не слишком неряшливым, по сравнению с когда-то знакомым мне «Своим». Поросший густой русой щетиной. С надвинутой чуть ли не на лысый лоб кепи. Я ещё подумала: небритый несколько дней, а волосы на голове вон как аккуратно выстриг. Одежда старенькая, но сшитая, явно на заказ. Уж слишком хорошо сидела на партизане. Похоже, до войны он жил не по средствам трудового народа, а на их средства. Но не чиновник, это точно. Для партийного представителя партизан был очень молод. Лет двадцать пять – тридцать. Не больше. Слишком наглый и самоуверенный! Он даже наклонил голову, чтобы лучше рассмотреть мои ноги под платьем.

- Ты пiстоль апусцi. Цi разумееш? – сделав шаг ко мне, спрашивал партизан.

Пистолет я не опустила, решив, что для меня будет лучше, если для них я буду немкой, а не русской, предавшей родину. Так, по крайней мере, у меня был шанс на более сносное отношение в плену. Да, я не буду застрахована от ненависти, как к врагу, но их презрения не удостоюсь. К тому же, мой муж высокопоставленный немецкий офицер, что придаёт мне надежду остаться в живых. Партизаны могут поторговаться за жизнь жены и наследника с штандартенфюрером фон Таубе. А Рихард пойдёт на всё ради моего спасения. Даже на предательство собственной страны. В этом я нисколько не сомневалась.

- Iгнат, адыдзi ад яе, - другой голос, но уже более приятный, послышался за спиной партизана. – Ня бачыш, яна напалохана?

Игнат беспрекословно подчинился. Опустив оружие, отошёл в сторону, давая пройти своему командиру. За стволами деревьев показался невысокий мужчина, вся его голова и борода была усыпана сединами. Он медленно подходил ко мне, убирая двуствольное ружьё на плечо. И чем ближе он подходил ко мне, тем ясно я видела в его глазах не было злости. Одна старческая усталость, граничащая с мудростью прожитых лет. Он ещё не сказал ни слова мне, но я уже ощущала уверенность: рядом с ним ничего плохого со мной не случиться. Старый командир не позволит никому обидеть беременную женщину, даже если она жена заклятого врага. Такие мужчины с бабами и детьми не воюют.

- Андрейка, ты скажы дзяучыне, што мы ей нiчога ня зробiм, - сказал командир подбежавшему следом за ним парнишке.

Совсем ещё школьник, даже юношеского пушка нет над верхней губой, кивнул деду и сказал мне на ломаном немецком:

- Не бойся, мы убивать тебя не будем. Опусти пистолет.

Я послушалась, положив оружие на землю. Парнишка осторожно подошёл и, подобрав его, протянул мне руку. Ему руки я не подала, ещё теснее прижалась к трупу Курта.

- Дед Миш, а она от фашиста отходить не хочет, - обернувшись к командиру, сказал уже знакомый мне Андрей. – Может, это родственник её?

Дед Михась сдвинул брови, рассматривая мёртвого, а потом кинув беглый взгляд на Игната, приказал:

- Закiдай, яго ламаччам.

- Чаго?! Шо б, я фрыца хавау?! Не, ня буду! – запротестовал молодой партизан, косо посматривая на меня, словно это я виновата, что командир отдал ему такой приказ. – Хай яго ваукi зжаруць! Яны нашых ня хаваюць, так чаму мы павiнны?

- А таму, Iгнат, што мы ня звяры, а людзi. Закiдай, я табе кажу! – уже жёстче отдал приказ старый командир. И парнишке более мягче сказал. – Андрэйка, дапамажы ёй падняцца. Дзяучына цяжарная. Сама не сможа.

Вчерашний школьник присел на корточки рядом со мной и, с интересом рассматривая меня, сказал:

- Дед Миш, попросил тебе помочь подняться. Этому, - указал глазами он на Курта, - уже всё равно, что с ним будет. Он умер, но мы не оставим его здесь просто так лежать. Сейчас Игнат закидает его буреломом. Закапать не сможем. Некогда, да и лопаты нет. Понимаешь?

Прекрасно понимала его, когда он говорил на русском. Вот немецкий был в его произношении слишком корявый. Даже Отто к концу войны немного подтянул свои знания русского языка. Этот мальчик, похоже, не слишком хорошо учился в школе, а, может, просто не хватило времени. Четвёртый год уже идёт война. Вчерашние дети сегодня воюют на равных со взрослыми мужчинами, и им не до школьных учебников.

Как не подставлял мне свою руку парнишка, чтобы я могла опереться, поднимаясь с земли, но помощи я не приняла. Сама встала. Он только отвёл в сторону, уступая дорогу ворчливому Игнату, уже тащившему ветки. Когда первая ветка упала на Курта, я вспомнила о его жетоне, висящем на шее. Вырвавшись из держащих меня рук, подошла к нему и, наклонившись, отломала часть от овального жетона. Я не хотела, чтобы имя Курта пополнило список без вести пропавших. Он погиб, защищая меня и мой долг вернуть его домой. Пусть только железную часть с номером и личными данными, но всё же хоть что-то, чем неизвестность.

Тоща следующую партию веток, Игнат нарочно меня толкнул, задев плечом. Если бы не стоявший рядом парнишка, я бы упала. Это заметил дед Михась, и громко рявкнул на недовольного партизана:

- Iгнат, яшчэ раз яе убачу, што дзеуку крыудзiш, заб'ю! Ты мяне ведаеш. Я слоу на вецер ня кiдаю.

Игнат, не оборачиваясь на командира, пробурчал себе под нос, что-то вроде «знаю», и продолжил закидывать буреломом так ненавистного ему немца. Когда последняя ветка закрыла лицо Курта, партизан всё-таки не удержался и плюнул на могилу своего врага. Я тут же возмутилась таким кощунственным поступком.

- Вы его совсем не знали, чтобы так поступать! – закричала я на немецком. – Курт был хороший и очень добрый мальчик! Он любил русскую девушку! Он никого не убивал! Он…

Игнат резко развернулся. На его и так искажённом лице, красовалась торжествующая ухмылка.

- Што яна пiшчыць? Хай заткнецца, сучка нямецкая! – громко сказал партизан. – Я бы яшчэ пасцау на яго - на скацiну эту фашысцкую!

- Она говорит, что этот солдат был хорошим, и даже любил какую-то русскую девку, - перевёл парнишка с оглядкой на деда Михася.

- Ага добрым! Вось зараз ён добрый, таму што сдох. А тая баба хутка успомнiць, як сваiх кахаць. Нагадаем сучке, калi гэта вайна скончыцца. За усё спытаем у той шлюхi, - оскаливаясь, противно хрипел Игнат, тараща на меня свои злые глаза.

Этот точно спросит у каждой женщины, кого она любила пока он партизанил в лесах. Не хотела бы я оказаться с этим поборником чести наедине. Такие мужчины забывают о милосердии, когда чувствуют свою безнаказанность и превосходство. Среди немцев тоже подобных выродков хватало. К сожалению, настоящих мужчин очень мало. Больше почему-то вот таких ущербных, как Игнат, или Стёпка Сморыгин, или Эрик Найманн. Их ущербность в их желании самоутвердиться, унижая других. Взяв в руки оружие, они ощущают силу. Ту силу, которой не были наделены с самого рождения. Их никчёмную душонку распирает от гордости, когда они видят страх в глазах людей. Их бояться, а значит, уважают. Только страх не имеет ничего общего с уважением. Бояться бешеных зверей, потому что от них никогда не знаешь чего ожидать. Зверь – это неразумное существо. Он подчиняется инстинктам, неконтролируемым порывам. Полная противоположность человеку.

Но вот я этого Игната нисколько не боялась. Он беспрекословно подчиняется своему командиру и мне не осмелится навредить. Дед Михась его тут же поставит на место. И судя по тому, как сейчас Игнат косо посматривал на старого партизана, он уже опасался, его гнева. Видно, не раз получал по шапке за свои слова. В чём я, кстати, тут же убедилась. Дед Михась так рявкнул на обнаглевшего подчинённого, что даже я вздрогнула в испуге.

Выругавшись крепким таким матом, командир приказал возвращаться в лагерь. Весной хоть и темнее ближе к вечеру, но до партизанского отряда путь неблизкий. Хорошо, если к потёмкам придём. Это всё я поняла из разговора деда Михася с моим юным конвоиром.

Андрейка всё пытался мне помочь идти. Я гордо убирала его руки с моей талии, когда спотыкалась, а он меня ловил, не давая упасть. Старый партизан шёл впереди, ступая довольно быстро для своего возраста. Казалось, старик совсем не ощущал усталости, ловко, словно рысь перепрыгивал через поваленные деревья. Да, крепкий мужик, скажу я вам. Игнат, находящийся в самом расцвете сил, и то тяжело посапывал, плетясь позади нас.

Где-то через час скитания по дебрям леса, нам встретился ещё один отряд. Как оказалось, это те, что обстреливали мой эскорт. Дед с двумя молодцами пошёл на поиски сбежавшей жены штандартенфюрера фон Таубе, а эти ушли вглубь и ждали его возвращения. Дождавшись, довольные чуть ли не бежали назад в лагерь. Нарочно не спеша за ними, я вслушивались в их речь. Полный интернационал! Кого только в группе не было! Трое вместе с дедом и Игнатом – белорусы. Двое русских. Один поляк и украинец. А ещё один то ли грузин, то ли армянин. Этот брат с Кавказа так пристально рассматривал меня, словно поедал глазами. Он шёл впереди, но очень часто оборачивался, стараясь поймать мой взгляд. Когда это ему удавалась, улыбался. Видно, во мне он врага не видел. Я для этого мужчины была обычная женщина и моя национальность в его интересе ко мне никакой роли не играла.

А вот Игнат, заметив такие взгляды, мерзко гоготнул:

- Гурам, пакуль яна пад дзедам и кавалка ня паспрабуеш.

Тот зло сверкнул чёрными глазами в сторону наглого партизана и, сдерживая эмоции, сказал:

- Я ею, как цветком любуюсь. А тебе, бешеному псу, всюду грязь кажется, потому что мысли у тебя грязные.

Игнат нервно заиграл желваками, но ответить не осмелился. Только ходу прибавил, чтобы не попадаться горячему кавказцу на глаза.

Я незаметно выдохнула. У меня появился ещё один защитник в отряде. Может, не стоит бояться. Как говорится: от судьбы не уйдёшь. Будет, что будет. Но ещё одно разочарование постигло меня на подступах к партизанскому пристанищу – дед Михась не командир отряда, он всего лишь командовал группой, напавшей на немецкую машины с сопровождением. Настоящий командир ждал их возвращения в землянке.

В лагере народу было немного. Встречать нас высыпало всего лишь одиннадцать. И это только те, что попались мне на глаза. Просто бегло рассмотрев лагерь, я увидела только четыре землянки и несколько шалашей. Вполне достаточно, чтобы обеспечить ночлег двадцати, ну или тридцати бойцам. Мои глаза зацепились и за двоих женщин, стоящих в центре у костра. Одна помешивала большой деревянной ложкой варево в котелке, а другая стирала в лохани чьи-то портки и, поправляя мокрой рукой волосы, с презрением зыркала на меня.

Возвращению мужиков бабы были рады, чего вот не скажешь о появлении в отряде другой женщины. И неважно, что она беременная немка! Она баба, а значит, уже соперница. Особенно злилась та, что помоложе. Почему-то её недобрый взгляд становился ощутимей, когда Гурам смотрел в мою сторону. Тогда девка активнее драла портки об стиральную доску, расплёскивая воду. Да, с такой ревнивицей я не хотела бы выяснять отношения, тем более что её кавалер мне и даром не нужен. В конце концов, не выдержав, прачка окликнула Гурама. Тот, расплывшись в улыбке, мигом поспешил к изводящей себя ревностью девице. Их примирения или ссоры я уже не наблюдала. Командиру доложили обо мне, и дед Михась, подхватив меня под руку, помог спуститься в землянку.

Три ступеньки вниз и я уже щурила глаза, чтобы привыкнуть к полумраку землянки. От керосиновой лампы, стоящей на столе, было мало толку. Она совсем не освещала. Лишь тени от маленьких языков пламени в ней, играли на противоположной бревенчатой стене.

Войдя в землянку, я никого не заметила, а вот дед Михась сразу бросил свой взгляд в самый дальний угол. Туда, где было что-то вроде широкой лавки с наваленными грудой фуфайками.

- Аляксей, Казачнiка у машыне не было, - докладывал не по уставу старый партизан, а, скорее всего, говорил с командиром, как с близким человеком. С сыном, что ли? Война кого-то сделала врагами, а кого-то сроднила. – Затое жонка яго была. Вось яна.

Разочарованный вздох командира донёсся до меня, когда тот медленно, даже с какой-то ленью, поднимался с лавки. То, что он не спал, это понятно. Ему же уже доложили о возвращении группы и, он сам приказал привести немецкую девку. Здесь дело было в другом. Пока мы шли, я краем уха слышала, что недавно убили его лучшего друга. Вот с тех пор их бравый командир хандрит.

Вы когда-нибудь видели призраков? Нет? А я в тот вечер встретилась глаза в глаза со своим прошлым. Именно с тем прошлым, которое похоронила ещё в сорок первом за несколько дней до войны.

Передо мной стоял Алексей Збарский. Правда, от того Алексея уже ничего не осталось. Война до неузнаваемости изменила его. Изменила лицо, располосовав длинным шрамом по правой щеке от верхней губы до уха. Но это нисколько не испортило его лицо. Напротив, придало некой мужественности, которой не было тогда. А ещё эта чуть поросшая щетина совсем скрыла под собой юношу. Теперь он мужчина. Незнакомый мне мужчина. Единственное, что осталось от былого Збарского – это большие голубые глаза. И они растерянно смотрели на меня, отчаянно заставляя Алёшу поверить им. Жена Сказочника не кто иная, как Лиза Зарецкая. Любовница полковника НКВД. Девушка, разбившая его наивные юношеские мечты о чистоте. Неземная красота так резко свергнутая им с пьедестала его же любви. И вот она снова ворвалась в его жизнь. И она снова чужая… нет, не любовница. Она теперь чужая жена. Жена его врага.

В сорок первом Алёша отказался от меня, только потому, что я была всего лишь любовницей, а не женой. Теперь же я жена! Но что изменилось? Ничего! Только его глаза горели уже не презрением, как раньше, а сокрушающей всё вокруг ненавистью. В глазах Збарского я теперь не только шлюха. Я предательница. Тварь и дрянь. Недочеловек! Я жена фашиста! А когда, налитые злобой глаза опустились на мой живот, Збарский заскрежетал зубами. Ещё и беременная от немца!

В тот момент я ощутила всю его ненависть. Она словно холодной водой окатила меня с ног до головы. Обхватив свой живот, я попятилась к выходу, но упёрлась в ничего не понимающего старика.

- Лёша, ты чаго? Яна ж баба, - встревожился дед Михась, отодвигая меня рукой в сторону.

Он встал между мной и своим командиром, чувствуя неладное. А Збарский уже налился краской от гнева, и чуть дёрнулся вперёд. Его пальцы вскользь прошлись по кобуре с пистолетом, но, видно, ненависти не хватило убить беременную женщину.

Нервно сглотнув, мой бывший знакомый, мерзко усмехнувшись, с упрёком спросил:

- А что так, Лиза, комиссары потаскали да бросили, а фашист подобрал?

В сложившейся ситуации играть в игру: «Я вас не знаю. Вы ошиблись», смысла не было. Да и дед Михась, поняв, что мы знакомы, отошёл от меня. Посмотрел, как похоронил, и без слов, опустив голову, ушёл. Буркнув, правда, не оглядываясь командиру:

- Я пакуль нiчога нiкому не скажу пра дзеуку. Сам потым iм распавядзеш хто яна такая.

Может быть, я должна была испытывать стыд за своё предательство, за ребёнка под своим сердцем, и раскаиваться в содеянном, но мою душу больше не терзала совесть. Как только я ощутила первое шевеление своего малыша, муки совести отошли на второй план. Во мне жизнь – это главное! Пусть ненавидит! Пусть презирает! Пусть осуждает! Мне всё равно! Это ему должно быть стыдно, что он так легко отказался от своих клятв в вечной любви… Он никогда по-настоящему не любил, поэтому ему меня не понять. Мне даже его жалко. Вот так проживёт всю жизнь без любви с одной ненавистью в сердце, да с обидой на женщин. И не быть Збарскому счастливым. Его глаза видят этот мир либо чёрным… либо белым… либо и тем и другим – серым… лишённым ярких красок. Одна грязь. Один подвох. Одно недоверие. Одна выгода. И моей вины в этом нет. Просто Алексей Збарский создал идеалы, которых в реальной жизни не существует. Не я его разочаровала, а он был не готов принять этот мир и людей в нём. Нет идеальных. Нет святых. Нет монстров. Есть только люди и их поступки.

И сейчас в этой землянке есть только мы. Алексей Збарский – лейтенант Красной Армии, командир партизанского отряда, и я – Лиза Зарецкая, бывшая любовница комиссаров, а сейчас жена немецкого офицера штандартенфюрера фон Таубе. Я не боюсь его. Не боюсь, потому что во мне живёт любовь. Эта любовь предаёт мне силу и отвагу.

- Не подобрал, а женился, - глядя в глаза Збарскому, сказала я.

- Ну, да. Для наших мужиков ты бракованная, а для фашиста в самый раз, - с издёвкой прохрипел командир. – Шваль гулящая, не рада нашей встречи?! Да?! Вижу, что не рада! Думала, я сдох на границе?! Твой любовник постарался, чтобы там меня с нетерпением ждали. Морда комиссарская всё никак успокоиться не мог, что я его девку попробовал. Во враги народа записать хотели. Только вот не успели. Война началась.

- Мне тебя пожалеть прикажешь? – с вызовов бросила я, не понимая, зачем он мне всё это рассказывает. Я ему о своих горестях распинаться не собиралась и душу изливать, как на причастии. Ни о чём не жалею. Любил – любила, отрёкся – простила. Да, и стоило Збарскому исчезнуть, как я тут же забыла его. Никита умел подарками отвлекать от мрачных мыслей. – Так мне не жалко тебя.

Мой ответ не понравился бывшему знакомому. Он в два счёта подскочил ко мне и занёс руку, чтобы ударить. Не осмелился. Пыхтя от злости, как паровоз, медленно опустил её с трудом сдерживаясь. Видно, что-то человеческое в Лёше ещё осталось. Война не совсем убила его.

- А мне вот жалко, - более спокойнее стал говорить Збарский. – Не себя, тебя жалко. Кому ты потом нужна будешь?

- А ты меня не жалей, Алёша, - гордо заявила я, стараясь с высокомерием смотреть поверх его головы. – Я жена штандартенфюрера фон Таубе и счастлива.

- Счастлива? Счастлива на костях собственного народа? На руинах своей родины? Это твоё счастье? – с ужасом и отвращением спрашивал он, скорее самого себя, чем меня. Ведь определение такому счастью не укладывалось в его голове. – Тогда недолго твоему счастью осталось длиться. За всё придётся ответить.

- Отвечу, но не перед тобой, - таким же с презрением бросила я ему.

Не Збарскому меня судить! Я оправдываться за свою любовь перед ним не буду! Как легко быть судьёй во время войны. Всё просто! На стороне врага? Предательница! Любишь врага? Предательница! Ненависти к врагам нет? Предательница! И никто не спросит: почему? Да, потому что я всего лишь женщина и моему сердцу не прикажешь кого за что любить.

Я не испытывала страха перед Збарским, и он это отчётливо видел в моих глазах. Стою и смотрю прямо, не отводя взгляда, не бегая растерянно глазами по бравому партизанскому командиру. Я предательница, осмелилась бросить вызов непогрешимому лейтенанту Красной Армии! «Да кто ты такая?», - чуть ли не кричал взбесившийся Алексей, наливаясь краской. Он здесь судья! В его праве казнить или миловать, а я играю с огнём.

Как я смею? А вот и смею! Я знаю тайну Алексея Збарского. Мне рассказал её Никита, когда я вернулась с вокзала.

- Что ты сказал ему? – спросила я.

- Правду, - ответил любовник.

Но, какую правду? Обо мне? И не только... Ту правду, которую принято было скрывать в новом советском обществе. С лозунгом всех революций «равенство, свобода, братство» - свергают одну диктатуру, чтобы насадить другую. Суть от этого не меняется. Не имеет значения какая сила пришла к власти, в любом случае жестоко расправе подлежат все, кто был не на той стороне баррикад.

Никита много чего натворил за свою жизнь. Но самым гнусным его преступлением было использование своего высокого служебного положения, чтобы решить личные проблемы.

Узнав о молодом любовнике, он начал копать под него и обнажил опасную историю семьи Збарских. Настоящая фамилия Алексея не Збарский, а Бельский. Збарским он стал в пять лет, когда родной брат его матери забрал к себе. Отцом Алексея был польский пан. С первых дней революции выступал вместе со своим старшим сыном на стороне белогвардейцев. В девятнадцатом году переметнулся к своим. И уже под командованием Пилсудского сражался за возрождение Речи Посполитой, но в марте двадцатого попал в плен под Мозырем. Спустя месяц после пленения был расстрелян за попытку бежать. Старшему брату Алексея повезло больше, чем отцу. Молодой пан Бельский после войны осел на земле предков и, насколько мне было известно, до июня сорок первого наслаждался жизнью в усадьбе своей жены. Из рассказа Никиты я поняла, что род Бельских довольно прозорливый. Они приспособятся к любым переменам вокруг себя. Единственное, что нельзя отнять у этих родовитых поляков – это гордость и патриотичность на грани с болезненным национализмом. Свою Родину они не предадут ни за что. Значит, если пан Бельский жив, то в польском сопротивлении. Пока у него с Красной Армией общий враг - старшему брату Алексея с ней по пути, но потом… Потом он быстро наставит своё оружие на бывших союзников.

Вот и получается, что два родных брата по разные стороны. Алексей хоть и проливает кровь за СССР, но ему всё равно несдобровать, если все узнают о его происхождении и тёмном прошлом близких ему людей. Это сразу поставит под сомнение его верность советской родине. Забудут заслуги и вспомнят только неудачи. Выжгут клеймо «засланного казачка» на когда-то безупречной репутации и расстреляют.

Жизнь Алексея Збарского-Бельского была в моих руках. Открой я рот и бравый командир партизан раньше меня познает всю силу народного гнева. Тысячу раз говорю: я не святая мученица! Чтобы выжить, я была готова на всё, особенно когда забеременела. И как обезопасить себя от мести обиженного Алёши, я буду делать, то что умела делать лучше всего! Я буду лгать. А точнее, я собиралась использовать эти знания против Збарского. Ведь правда, которую я могла чуток подкорректировать способна уничтожить командира партизанского отряда. Сомнения в его верности поселяется в сердцах каждого борца с оккупантами и тогда расправы над ним не миновать. А вот если добавить к истории ещё и связь Алексея с моим мужем, сказав, что так он хочет избавиться от свидетелей своего предательства. Я же единственная, кто видел Збарского в обществе штандартенфюрера фон Таубе. Своей ложью я подпишусь под его смертным приговором. Так что от решения моего бывшего знакомого зависит не только моя жизнь, но и его собственная. Вот такая я коварная женщина. А что мне оставалось? Подчиниться обстоятельствам и смиренно ждать своей незавидной участи? А как же моё дитя? В чём он виноват? Он же ребёнок! Невинный ребёнок, но для них он уже родится с клеймом позора предательства матери. Нет, такого я допустить не могла.

Ради счастья своего малыша я сделала шаг навстречу лейтенанту Збарскому и, с вызовом сказала ему:

- Отвечу, Алёша, но вместе с тобой.

- Что? – сдвинув брови, спросил он. – Чего ты мелишь?

- А вот чего, скажу, что ты завербованных агент моего мужа. И это я посоветовала ему тебя, так как знала ещё до войны. Ты стучал на своих сослуживцев моему любовнику комиссару НКВД. Ну, и спал со мной. А когда Никита узнал, то сплавил тебя на границу. Ну, как история? Терять мне нечего. Я же шлюха, не так ли? - чувствуя своё превосходство, говорила я.

Збарский наигранно засмеялся, но в глазах мелькнуло сомнение. А вдруг поверят? Ведь в плохое верят охотнее, чем в хорошее. Тем более что в отряде командира за излишнюю снисходительность к врагам некоторые недолюбливали. Например, тот же Игнат. Не давал Збарский разгуляться на славу бывшему вору.

Что Игнат уголовник я поняла, когда шли в отряд. Он хвастался, как до войны обчищал кармашки трудового народа на рынках. Но при этом гордо добавлял: брал у богатых! Эдакий советский Робин Гуд. Игнат и не скрывал своих подозрений, что командир слишком мягко относится к немцам. Странно. Они убивают и грабят их народ, а Збарский запрещает масштабные вылазки. Так бросает мелочёвку всякую, прикрываясь приказами цента. Этому Игнату только дай повод, бучу такую поднимет и сам, как волк, вцепится в глотку вожаку. Самому охота занять место командира, но пока большинство поддерживает Збарского, его амбиции так и останутся всего лишь амбициями без шансов на осуществление.

- Тебе не поверят, - оценив всю исходящую от меня опасность, Збарский приостыл. – Кто я, а кто ты. Ты предательница. Тебе веры нет.

- Может, и так, - наглела я, видя его беспомощность перед моей ложью, - но, Алёша, не у всех отцы сражались на стороне врагов, а старший брат польский пан Бельский. Я ведь совру и дорого не возьму, Алешенька. Сдашь меня своим, пойдёшь следом за мной. Так что лучше верни меня мужу, а он в долгу не останется. Отдаст вам своего лучшего агента «Малыша».

Я предлагала командиру сделку заранее зная, что Рихард примет эти условия. Кто для него этот перебежчик? Никто. А я жена и мать будущего ребёнка. Весомый камень на чаше его весов. Он даже думать не станет, выбирая между нами. А вот Збарский призадумался, в упор смотря в мои глаза. Его зрачки, как чёрные тучи, скрыли за собой голубую радужку, превратив их в зеркала, в которых я отчётливо видела своё отражение. И пусть я в них была роковой красавицей, но мой образ внушал Алёше одно отвращение. Сглотнув, ставшую комом в его горле мою ложь, он вынес свой приговор:

- Война лишила меня страха, Лиза. Я лучше сдохну, чем позволю таким, как ты жить. Тебя будут судить и пусть…

И в этот момент очередь автомата прервала Збарского на полуслове, не дав договорить. В землянку вбежал дед Михась с криком: нас окружили!

Збарский вытащил пистолет и, грубо оттолкнув меня с дороги, бросился наверх за старым партизаном. Мне осталось только стоять в землянке, прижавшись к стене, и молиться о спасении. Своём спасении. Может, меня и стоило судить за предательство собственного народа, но поверьте мне, когда под твоим сердцем бьётся новая жизнь плевать на общепризнанные каноны морали. Материнский инстинкт уже овладевает тобой, заставляя думать только о благополучии собственного ребёнка. Проведению было угодно, чтобы отцом моего малыша стал мой враг и только рядом с ним я в безопасности. Оправдываю ли я себя? Может быть… но судить меня вправе лишь что-то наивысшее неподвластное человеческому разуму. То, что не делят нас на чужих и своих. Для него мы едины и оно судит нас по нашим поступкам. Я никому ничего плохого не сделала. Я не забрала ни одной жизни. Так в чём моя вина? В любви к мужчине?

Снаружи была такая суматоха! Очереди автоматов, пулемётов, одиночных выстрелов винтовок сливались с криками людей. Я даже смогла расслышать лай собак, и в моём сердце мелькнула надежда: может, жив Дружок. Ведь как ещё объяснить моё скорое спасение? Ну, не предчувствия же Рихарда и Отто заставили их броситься за мной.

Извне немецкая речь стала слышаться чаще, чем русская. И в этот момент вбежал Збарский. Ничего не говоря, схватил меня, приставив к моему виску дуло пистолета, вытащил из землянки.

- Я убью её! – закричал он, толкая меня вперёд себя и сильнее прижимая пистолет. – Ты ведь за ней пришёл?! За ней! За этой шлюхой! Ну, так забирай! Забирай эту тварь!

Вокруг валялись трупы партизан, а немецкие солдаты, наставив автоматы, только ждали приказа своих командиров.

Выживших из отряда осталось трое: Алексей, дед Михась, раненный, и Игнат. Старик, увидев своего командира, державшего беременную женщину и тыкавшего в неё пистолет, бросил ружьё. Медленно поднимая руки, выполз из укрытия и стал уговаривать Алексея не брать грех на душу.

- Алёша, ты чаго? Яна ж тяжарная. Ня трэба, сынок. Яна ж дiтятко нявiннае пад сэрдцам носiць.

- Дитятко? Его дитятко, дед! – кивал он в сторону, подходящего к нам Рихарда.

Мой муж поднял руки, показывая, что без оружия. Весь бледный с синяками под глазами, он выглядел таким подавленным и испуганным, что моё сердце сжалось от внезапно нахлынувших чувств к нему. Господи, как он пережил эти часы неведения?! Ведь он так сильно любит меня и нашего малыша.

- Отпусти её, пожалуйста, - умолял мой муж, тяжело дыша. – Отпусти, и я отпущу всех вас.

- Что он говорит? – дёрнул меня, Алексей.

- Рихард просит, отпустить меня, а он отпустит вас, - перевела я, не сводя своих глаз с мужа.

Такой поворот событий не понравился Збарскому. Он явно хотел умереть героем. Его рука сползла с моего виска на живот. Неподдельный страх обуял меня, когда дуло пистолета больно упёрлось, можно сказать, в моего ребёнка. Слёзы сами навернулись на глаза, застилая белый свет. Мне вот-вот станет плохо. Рихард чуть дёрнулся вперёд, но тут же остановился, опасаясь, что любое лишнее движение может стать последним для его жены в руках обезумевшего партизана.

- Ты ведь знаешь, кто она такая? – словно в бреду, говорил Збарский. – Кем она была для меня? Эта тварь мне всю душу вымотала. Она причина всех моих бед. Из-за неё я чуть не лишился всего, чем дорожил в этой жизни. А теперь эта тварь твоя! Сука! Я не отдам её тебе! Я убью её! И ты фашист проклятый сдохнешь!

Пистолет ещё сильнее вжался мне в живот. Я даже ощутила, как моя малышка пыталась укрыться от оружия, прижимаясь к противоположной стороне. Она словно чувствовала, что это давление извне опасно.

Зацепившись за слова Алексея, кем я была для него, я поняла в чём причина его ненависти. Он всё ещё меня любил. Каждый человек любит по-своему. Кто-то способен отпустить причиняющие боль чувства без сожаления и проклятий, а есть люди, которым это не под силу. Он сам бросил меня, но продолжал жить прошлым. И сейчас, увидев меня женой врага, снова пережил всю боль от расставания. Сам отказался от меня и сам об этом жалел.

Раз в нём есть ненависть, значит, можно достучаться и до его любви.

- Ты уже убил меня тогда на вокзале, а сейчас убиваешь моего ребёнка, - говорила я, с надеждой, что мои слова будут услышаны не тем мужчиной, кем он стал, а тем юношей, который когда-то меня любил. – Ты не лучше их, Алёша. Я ведь любила тебя. Любила и люблю…- тихо-тихо прошептала я, чуть коснувшись своим виском его подбородка.

Я лгала Збарскому. Не любила и никогда бы не полюбила такого слабого нытика, ставившего свои обиды выше общих благ. Мужчину способного убить беременную женщину разве можно полюбить? Нет. Я люблю Рихарда! Конечно, он не идеален, но наставить пистолет на беременную женщину не сможет никогда. Хотя большинство его соотечественников легко убивали невинных людей и совесть их не мучила. Я люблю Отто! Он живёт войной. Лучший солдат, но не безжалостный убийца. И Никита с Гришкой были настоящими мужчинами, которые не воевали с женщинами. Особенно полковник Пичугин, умывшись кровью первой мировой, революцией, гражданской, репрессиями не опускался до мести женщине. Я не любила его так, как люблю Отто, но уважала. И буду уважать память о нём всю свою жизнь.

Збарский замер, а его рука с пистолетом упала камнем вниз. Он всё-таки опустил оружие.

Посмотреть в глаза Алёше я не успела. Выстрел. И пуля вышибла его мозги, обрызгав меня кровью. Вторая пуля убила Игната, не успевшего среагировать на подкравшегося сзади Отто. Деда мой демон-хранитель не тронул.

Помню, как обернулась и встретилась глазами с моим любимым. В синих глазах оберфюрера Клинге бушевала ярость. Бросив беглый взгляд на убитого им командира партизан, он перезарядил свой вальтер и снова продолжил стрелять. От каждого выстрела меня передёргивало. Никогда не видела его таким. В глазах ярость, а лицо каменное без единой эмоции. Только тяжело вздымающаяся грудь выдаёт, как сильно он испугался за меня.

Никто не осмеливался остановит Отто. Солдаты стояли неподвижно, со страхом наблюдая за своим командиром. Даже Рихард не сдвинулся с места, терпеливо выжидая, что будет дальше. Стрелять бесконечно он не сможет. Патроны рано или поздно закончатся.

Когда обойма опустела, оберфюрер достал из кармана ещё патронов и вставив их, навёл пистолет на старика. Вот тут вмешалась я.

- Отто, нет! – крикнула я. – Отпусти его, пожалуйста!

Мой голос вырвал любимого из объятий гнева. Медленно опустив оружие, он кивнул на деда Михася, и сказал:

- Уходи.

Переводить не пришлось. Отто говорил на русском.

- Остальных добить, - уже несмотря на меня, приказал оберфюрер своим солдатам.

Те мигом бросились исполнять его приказ. Мне бы возразить, но только я собралась открыть рот, как по моим ногам хлынул поток чего-то тёплого и мокрого. Воды! Началось.

- Ой! – воскликнула я от неожиданности, согнувшись пополам.

Рихард тут же бросился ко мне, но Отто опередил его. Он, подхватив меня под руку, придерживая, взволнованно спросил:

- Лиза, до машины сможешь дотерпеть?

Отталкивая бывшего друга от меня, уже мой муж задавал вопросы. Он непросто их задавал, а, словно сыпал из корзины, мне их на голову. Да так, что я не могла разобрать на какой из вопросов мне отвечать.

Сплошная канитель из:

- Как ты себя чувствуешь?

- Тебе не больно?

- Это не слишком рано?

- Может, если подышать всё пройдёт?

- А это точно наш ребёнок?

И так было до тех пор, пока я, разгибая спину, не прикрикнула на Рихарда:

- Хватит! Это только воды отошли! Я не больна, Рихард! Я всего лишь рожаю!

Он замолчал, растерянно смотря на меня и не зная, что ему делать дальше. Отто тоже стоял, опустив руки, и пребывая в каком-то нервном напряжении. По глазам было видно, что он пытается трезво оценить ситуацию, но не может. Вот мужчины, воевать – это пожалуйста, а когда у женщины начинаются роды сразу ступор или паника. Хорошо, что Отто был не в панике. Мне и Рихарда хватало. Его понять можно. Первая жена умерла родами. Вот он и чуть ли не сходил с ума от своей беспомощности. Да и чем он мог мне помочь? Он – мужчина, и понятия не имеет, что надо делать. Я же не раз присутствовала на родах вместе с Есфирь Исааковной и уже имела представление, что будет дальше. Схватки будут появляться с периодичностью и каждый раз будет сокращаться интервал между ними. Несколько часов у меня ещё были в запасе прежде, чем боль станет невыносимой и ребёнок попроситься наружу. Принять младенца некому. Два десятка мужиков с оружием и ни одной бабы! Остаётся только ковылять по бурелому в ближайшую деревню. Там точно должна быть повитуха. Ну или хотя бы женщина. Всё же лучше, чем никого!

- В деревню надо, - уверенно заявила я.

Отто осмотрелся по сторонам и, достав из планшета карту, с умным видом сказал:

- Деревня в сорока километрах отсюда. Сначала надо добраться до грузовиков. Это лишний круг. Но если пойти напрямик, то можно срезать по лесу километров пятнадцать, - постукивая пальцами по маленькой точке на карте, он медленно перевёл свой взгляд на майора Рихтера, стоящего позади Рихарда. - Майор, возьми несколько солдат и марш-бросок без остановок обратно до наших грузовиков. Мы выйдем на дорогу в тринадцатом квадрате. Подберёте нас, ясно?!

- Да, герр офицер! – выпятив грудь с новеньким железным крестом, воскликнул зам. оберфюрера.

- Рихтер, если вас на этом месте не будет, когда мы выйдем, я лично застрелю тебя.

Это уже был не приказ, а угроза, которую Отто произнёс довольно спокойно, но тем не менее его тон нисколько не убавил решительности. Оберфюрер исполнит, что обещал. Майор лишь нервно сглотнул и, кивнув, бросился выполнять приказ командира. Закончив со своим подчинённым, мой любимый переключился на меня.

- Ты не дойдёшь сама. Я прикажу сделать носилки и…

Я и на носилках?! Как инвалид? Да, я здоровая женщина, чтобы идти самой по лесу. Да и легче схватки переносить, когда они начнутся. Моя сестра часами ходила вокруг стола, пока не начинались потуги и только потом ложилась. И Есфирь Исааковна говорила: родовую боль терпеть на ногах надо.

- Я сама пойду! – возразила я оберфюреру Клинге.

- Ты вот-вот родишь! Какое сама пойду?! На носилках и это не обсуждается! – кричал он на меня, не стесняясь моего мужа.

- Сама! – стояла я на своём, вцепившись в руку ошеломлённого Рихарда. Он бедненький лишь хлопал глазами, наблюдая за нами. – Я не учу тебя воевать, а ты не учи меня рожать!

- Я воюю не первый год, чего не скажешь о тебе! – с упрёком гаркнул Отто, уже подзывая к себе какого-то солдата, чтобы распорядиться для носилок.

Тот было рванулся к оберфюреру но, увидев, как мой муж даёт отбой, махая рукой, остановился на полпути. Солдат с опаской смотрел то на оберфюрера, то на штандартенфюрера и не мог решить, что офицерам надо от него.

- Отто, Лизхен лучше знать, что ей сейчас необходимо, - встал на мою защиту Рихард. – Хочет идти, пусть идёт.

Желваки заиграли на лице оберфюрера, когда открыл свой рот бывший друг. Вмешиваясь и оспаривая приказы, Рихард подрывал его авторитет среди солдат.

- Идёт?! Ты в своём уме? – спросил Отто, в упор смотря на моего мужа. – На носилках мы быстрее её донесём через лес, чем она будет идти сама. А если роды начнутся в лесу, что тогда? Ты сможешь принять их? Я нет! – сказал как отрезал.

- На ваших носилках меня ещё больше растрясёт! – взвыла я согнувшись. Первая схватка пока ещё лёгким спазмом прошлась понизу живота.

Мои мужчины сразу напряглись, задержав дыхание, словно сейчас они вместе со мной ощутили начинающиеся роды. Всю эту прелесть деторождения!

- Лиза, не спорь, - сочувствующие сказал Отто, когда меня отпустило.

Поняв, что его так просто не переубедить, я пошла на хитрость.

- Хорошо, носилки так носилки, - на лицах моих мужчин недолго торжествовало удовлетворение, пока не была озвучена вторая часть моего условия, - но только после того, как боль станет невыносимой. А сейчас мне даже нужно идти, чтобы легче перенести роды, ясно? И давайте не будем спорит, а пойдём уже, ладно?

Отто, поджав губы, громко выдохнул. Ему всё-таки пришлось мне уступить. Развернувшись, и ничего не говоря, он пошёл вперёд. Недовольно сопя, мой любимый на ходу убирал карту в планшет и отдавал приказ о сооружении носилок. Опасения любимого мне, конечно же, понятны: путь через лес к дороге неблизкий. Кто знает, чем обернётся такая прогулка для женщины со схватками? Может, действительно придётся рожать посреди чащи, да ещё и в окружении десятков мужиков!

Больше всего нервничал Рихард. Эта нервозность передавалась и мне. Он, обняв меня за талию, помогал переступать через ямки и ветки, попадавшиеся на нашем пути, но почему-то меня это злило. Я прекрасно шла сама, лишь изредка останавливаясь передышать очередную схватку. Но стоит замедлить шаг, как муж сильнее прижимает меня к себе, и мне не хватает воздуха. Схваток пять я так перетерпела, а потом отпихнула Рихарда, объяснив, что он мне мешает. Тот обиделся. Правда, ничего мне возразил. Половину пути он смиренно шёл рядом, иногда подхватывая под руку, когда я спотыкалась.

Отто, часто оборачиваясь, ворчал, что так мы и до утра не дойдём до дороги и всё время напоминал про носилки, которые ждут не дождутся меня.

Чтобы хоть как-то отвлечься от тревожных мыслей, я спросила у Рихарда кому обязана такому скорому спасению. Неужто их нехорошие предчувствия заставили бывших друзей объединиться и броситься вслед за мной.

- Это Дружок, - не поднимая глаз с земли, ответил муж.

- Он жив! – чуть ли не подпрыгнув, обрадовалась я.

Но мрачный голос Отто тут же осадил.

- Я подарю тебе другого пса.

И моё приподнятое настроение враз стало таким же мрачным, как голос оберфюрера Клинге. Раненый Дружок всё-таки отыскал папочку. Он добежал до дверей абвершколы и упал замертво, истекая кровью. Война забрала у меня ещё одного верного пёсика с глазами пуговками. Остановившись, я тяжело вздохнула и смахнула со щеки скупую слезу. А чего я хотела, отпуская Дружка с поводка? Я уже тогда в лесу простилась с моим четвероногим защитником. Он спас меня в сорок третьем в блиндаже и вот в сорок четвёртом заплатил жизнью за спасение своей хозяйки. Самый лучший пёс на свете! В этот самый момент, как я подумала о Дружке, очередная схватка болезненным спазмом резко сжала живот. Теперь уже я сама вцепилась в руку Рихарда.

- Ой, - выдохнула я, - похоже, нам надо торопиться.

Вместо того чтобы идти вперёд, мой муж обрушился с обвинениями на Отто.

- Зачем ты ей сказал?! Теперь смотри до чего ты её довёл!

- Он всего лишь собака! Пёс, который выполнил свой долг! И это не я её довёл, а ты! Она же от тебя рожает! – защищался Отто, а у самого уже дрожали руки, когда он поправлял кобуру на ремне.

Хотела как лучше, а в итоге: получилась, как всегда. Ещё немного и они поругались бы. Отпустив руку Рихарда, я демонстративно пошла вперёд, оставив своих мужчин выяснять отношения. Они, правда, тут же притихли. Догнав меня, пошли рядом по обоим сторонам. Слева Отто, справа Рихард. Хорошо хоть не перетягивали меня, как верёвку, друг к другу! Не знаю, как я смогла осилить эти километры по лесу со схватками?! Да ещё играя роль шлагбаума между двумя нервными мужиками, обвиняющими друг друга во всех смертных грехах, пока мы шли. Видно, русские женщины отличаются от европеек сильным характером и здоровьем. Как говорила моя так нелюбимая баба Тая: «Раньше в борозде с картошкой рожали и ничего, а мамке твоей еврейку позвали». Переставляя ноги через сучья и гнилые пни, я вспоминала эти слова, брошенные после очередной ссоры суровой свекрови с моей матерью, и молилась, чтобы дотерпеть до деревни. Сама точно бы не родила.

Густые заросли леса расступились перед нами далеко за полночь. Увидев яркие фары двух грузовиков и легковой машины на узкой дороге, я чуть не упала в обморок от счастья. Дошла! Смогла! И не на носилках, а сама! Вот до автомобиля меня донёс Отто. Он не стал слушать ни Рихарда, ни меня. Просто подхватил меня на руки, и быстро зашагал через канаву, разделяющую дорогу с лесом. Муж хоть и возмутился таким вольным поступком бывшего друга, но вырывать меня из его объятий не рискнул. Всё-таки мои схватки становились частыми, отчего им было не до выяснения отношений и субординации. Только солдаты, сопровождавшие нас, как-то странно заулыбались. Ревность и соперничество двух офицеров уж слишком бросалась в глаза. Всю дорогу по лесу я не обращала внимания на эти ехидные взгляды солдатни, но оказавшись на руках любимого мной мужчины, спиной ощутила неприязнь немцев. Ведь сегодня они рисковали своими жизням не ради Рейха, а ради блудливой жены штандартенфюрера фон Таубе и любовницы оберфюрера Клинге. Солдатики Отто хорошо меня помнили ещё по деревне Тихой. Не удивлюсь, что остатки моей репутации были разбиты в пух и прах, именно, их неугомонными языками. Как я уже говорила, мужчины сплетники ещё те! Особенно когда нет больше никаких развлечений, кроме, как почесать язык.

В машине, подпрыгивающей на каждом ухабе, меня растрясло не по-детски! Схватки переносить стало мучительно больно. Сильно, сжимая пальцами ладонь Рихарда, сидевшего рядом на заднем сидении, я, стиснув зубы, тыкалась ему в плечо и старалась беззвучно стонать.

Муж обнимал, поглаживая мой живот, и успокаивал как мог.

- Скоро, Лизхен, - шептал он. – Потерпи, любимая.

Отто, выкинул шофёра ещё на дороге, и сам сев за руль, гнал на бешеной скорости до спасительной деревни. Тряска была ещё та! Если бы не Рихард, крепко обнимающий меня, я бы болталась из стороны в сторону в салоне автомобиля. А ещё меня стало укачивать, или так моё тело реагировало на начинающиеся роды. Такое тоже бывает. Не выдержав таких экстремальных гонок по бездорожью, я уже матом прикрикнула на Отто, чтобы он не притормозил, а то рожу. Тот сразу сбавил скорость. Принимать роды в машине мой любовник никак не хотел. Тем более что, как я поняла, Отто способен на многое, но вот роль повитухи ему не под силу. Суровый офицер терялся, когда видел мои мучения. А ещё в эти минуты, он с нескрываемой ненавистью смотрел на Рихарда, считая его виновником моего теперешнего состояния. Да и мой муж уже сам исстрадался до дрожи, мысленно проклиная себя. Это не в кабинете ждать, попивая шнапс и закуривая сигаретой нервы. Его труды в бане перед глазами! Ребёнок вот-вот появится, но чтобы взять его на руки, придётся пройти вместе с женой весь процесс. И в отличие от любовных утех, это не так уж приятно, неправда, ли?

С горем пополам мы доехали до деревни. Оберфюрер, остановил машину и бросился сломя голову в первую же хату.

И тут же вылетел пулей из дома. Усевшись за руль, надавил на педаль газа со словами:

- Повитуха живёт в конце деревни, дом за высокими красными воротами.

Подпрыгивая на приморозившей дорожной колее, машина снова рванула с места. В окнах во всех домах загорался тусклый свет от ламп, но стоило людям увидеть немецкие машины, мчащиеся по дороге, как он потухал. Казалось, деревня резко ожила и тут же замерла в ожидании чего-то плохого. Люди не на шутку испугались, а вдруг это карательный батальон приехал. Одна легковая с офицерами и два грузовика с солдатами! Те также въезжали в деревни прежде, чем начать сгонять людей на расправу. Крестьяне затаились, а вот собаки на цепи исходили пеной, лая до хрипоты. Ещё и Отто добавил страху местным жителям! Мой любимый приказал майору Рихтеру оцепить деревню. Об этом я узнаю чуть позже, а пока мне было всё равно, какой переполох немцы устроили в маленькой белорусской деревеньке. Схватки стали настолько сильными, что терпеть их было невыносимо больно. И когда очередная схватка спазмам сдавливала мой живот, я выпадала из реальности, не обращая внимания на то, что творилось вокруг. Меня уже и рота солдат не смущала. Единственное, чего мне хотелось это побыстрее разродиться.

Рихард помогал мне вылезти из машины, когда из ворот вместе с Отто вышла худощавая невысокая женщина. Поправляя, сползающий с плеч шерстяной платок, она намётанным глазом пробежалась по мне. На вид этой худощавой женщине было лет сорок пять, ни больше, но потому как она невозмутимо держалась можно было сделать вывод: вся округа не только рожает только у неё, но ещё и лечится. Этакая местная ведунья! Профессор медицинских наук местного масштаба.

- Потуги есть уже? – подходя ближе, спросила она.

- Нет, — придерживая рукой живот, ответила я, — но уже скоро. Воды отошли несколько часов назад и схватки стали частые.

- Рожала, что ли? – прищурившись, снова задала вопрос, а сама всё внимательно рассматривала меня с ног до головы. Видать, акцента не услышала, вот и думала: помогать предательнице или нет.

- С бабушкой ходила роды принимать.

- А так знаешь уже всё, — улыбнулась повитуха. – Ну, тогда легче будет. Повезло тебе девонька, баньку мы с Тарасом сегодня топили. Такая, как надо. Травы только запарить.

Добрая женщина обняла меня за плечи и повела в свой дом. Рихард поплёлся сзади, но повитуха остановила его на крыльце. Замахала рукой, мол, иди не мешай, без тебя тут справятся. Муж встал как вкопанный, не понимая, чего его не пускают. Пришлось объяснить, что пока его помощь не нужна и он только мешать будет. Под ногами крутиться. Приуныл мой Рихард, отходя от крыльца, полез в карман за портсигаром. Хорошо хоть Отто не рвался принять участие в женских делах. Оберфюрер бегал, раздавая приказы и, как всегда, срывал злость на подчинённых.

В сенях в одних портках стоял испуганный мужик. Немудрено-то испугаться, когда к тебе ночью вламывается немец и вытаскивает твою жену во двор. Но увидев, рядом со своей супружницей беременную девку, облегчённо выдохнул, утирая выступивший на лбу пот.

- Агнешка, а мне шо рабiць? Зноу у сенях чакаць?

- Нет, Тарас, иди вон тот пучок с травами, что к тебе ближе, в бане в ведре запарь, — кивнув взгляд в сторону сухих травяных сборов, сказала повитуха. – И офицеру тому, что лысый да наглый скажи, чтобы своим холуям воды холодной приказал наносить в бочку.

Муж забежал в дом, надел штаны с рубахой и, сняв с гвоздя траву, мигом выбежал во двор. Ну а мы с Агнешкой вошли. Проходя мимо печки, меня снова согнула пополам схватка. Стиснув зубы, я простонала. Повитуха поддержала со словами: «Дыши, глубже дыши. Всей грудью».

- Ммм, — зажмурилась я от боли, и попыталась глубоко вдохнуть.

Вдохнув несколько раз, мне и вправду стало немного легче. Боль чуть утихла.

- Давай, я тебе помогу раздеться, — подводя к столу рядом с печкой, предложила Агнешка. – Твоя одежда совсем мокрая. Дам тебе свою рубаху.

- Спасибо, — поблагодарила я.

- Да не за что, пока, — снова улыбнулась повитуха, снимая пальто с меня. – Звать тебя как?

- Лизхен, — буркнула я.

- А по-нашему, как?

- Лиза.

- Лиза, — повторила протяжно она моё имя, расстёгивая пуговицы на платье. – А кто ты, Лиза, за девка такая, что фашисты так ради тебя забегали?

- Жена штандартенфюрера фон Таубе, — уже не испытывая вины за своё предательство, призналась я женщине, помогавшей мне раздеваться.

- Это того лысого, что ли?

- Нет, того, что был со мной возле машины.

Повитуха пожала плечами.

- Странно, обычно у меня глаз намётан, кто кому муж да жена. А тут смотри, ошиблась. Этот лысый так нервничает, что прям его жена рожает. Глаза бегают, руки трясутся, а голос хоть и командный, но дрожит. Был у меня похожий капитан ещё до войны. Его жену на телеге с войсковой части привезли. Разродилась его ненаглядная двойней, пока он своих солдатиков муштровал во дворе. Ух и боялся мужик, ну прям, как этот герр лысый! Любит. Да и этот другой тоже любит тебя. А ты-то от кого рожаешь?

Вопросы незнакомой, но до ужаса наблюдательной повитухи, начинали меня нервировать. Не привыкла я душу посторонним изливать. Кого люблю, не люблю это уже моё личное дело! Меня рожать привезли, а не исповедоваться.

- А от кого рожают? От мужей! – рявкнула я, и схватилась за живот.

- Продышись, — поглаживая тёплой рукой по спине, сказала без обиды Агнешка, — а я за рубахой в жилую схожу. Простыней захвачу ещё. У вас же пелёнок нет, как я погляжу?

Вместо ответа я только покачала головой. Дыхательная гимнастика на этот раз не помогла. От приступов родовой боли хотелось уже кричать! Вся скукожившийся и, ухватившись за деревянный край стола, я позавидовала Отто! Будь и я бесплодная, то никогда бы не испытала таких невыносимых мук, когда тебя всю распирает изнутри, и твоё тело просто источает одну сплошную боль, которая с каждым разом всё сильнее и сильнее.

- Терпи! – приказала повитуха, вернувшись с рубахой в руках. – Сейчас переодену тебя и в баньку бегом. Скоро уже. Потерпи, Лиза, потерпи. Это только сначала так больно, а рожать уже не больно. Ты девка ладная, быстро разродишься, — бубнила Агнешка, натягивая на меня свою льняную рубаху. – Ну вот и хорошо, пошли. До бани дойдёшь. Она близко. Всего несколько шагов. Давай, милая, помогу, - обхватив меня сбоку за когда-то тонкую талию, она осторожно подтолкнула вперёд к дверям.

На улице уже Рихард помог дойти до бани, но увидев, куда меня привёл, стал возмущаться.

- Нет! Это пекло! Ад! Как там рожать? А дома, что нельзя? Что за дикость? Варварство какое-то!

Всё это время державшийся в стороне Отто тоже внёс свой вклад в панический бунт моего мужа. Он был того же мнения, что и Рихард: баня не место для рождения детей. Там чертовски жарко! Я с ними спорить не смогла. Опираясь о брёвна, согнувшись чуть ли не до самой земли, терпела новую схватку. А уже за ней я почувствовала первые потуги.

- Агнешка! – окликнула я, вытянув назад руку в поисках женщины.

Повитуха, пропустив мимо ушей возмущения моих мужчин, бросилась ко мне. От них всё равно никакого толку не было, только одни нервы.

- Идём, идём, Лиза!

Втащив меня в предбанник, захлопнула двери перед самым носом Рихарда. А чтобы ещё и не лез, закрыла на крючок. Муж дёргал за ручку, крича пустить его. Не знаю, что ему сказал Отто, но Рихард притих, оставив свои намерения выломать деревянную преграду, разделившую его с женой.

Скидывая на ходу с моих плеч пальто, Агнешка помогла переступить высокий порог бани. Знакомый аромат трав приятно заполнил мои лёгкие не только успокаивая, но и предавая мне уверенности в своих силах. Именно в тот момент я вспомнила бабушку Есфирь и, паром, ощутила её нежные прикосновения на своих волосах. Она всегда любила их расчёсывать. Пока гребень пробегал по моим локонам Есфирь Исааковна шептала что-то похожее на заклинание. Прибрав волосы, улыбалась мне, говоря: «Счастье в твою судьбу я вплетаю, девочка моя. Счастье, не ведающее ни конца, ни края». Она обнимала моё лицо ладонями и целовала щёки. В те минуты я душой испытывала всю её нерастраченную материнскую любовь. Как же мне не хватало моей бабушки в той бане! Она вроде рядом, где-то в шёпоте испаряющейся воды, но я не вижу её. Только ощущаю её присутствие. Её поддержку… Ведь для бабушки Есфирь рождение каждого ребёнка было подобно чуду. Я помню с каким трепетом она принимала сына моей сестры и с каким осуждением смотрела на Аню, когда та не хотела брать Тему на руки. Дети – это благословение небес! Жаль, что немногим понятна эта истина.

Ах, моя бабушка Есфирь, ты мне косы заплела, желая счастья, а Агнешка расплела, принимая в мир моё счастье вместо тебя.

Для первородящей я справилась довольно быстро и без осложнений, сопутствующих рождению. Не было ни одного разрыва. Может, оттого, что рожала так, как удобно было. Встав на колени и, упёршись в лавку руками, слушала повитуху и своё тело. Потуги – тужилась, а между ними дышала. Многие женщины рожая, кричат и проклинают своих мужей, я же молча переносила всё, лишь когда ребёнок вышел, чуть вскрикнула от напряжения на выдохе. Последние силы потратила, так поднатужилась и завалилась набок. Пронзительный крик тут же оглушил меня. Я устало приоткрыла веки. В руках Агнешки был маленький человечек, и нас ещё связывала пульсирующая пуповина.

- Ну и голосистая девка у тебя! – протянула мне повитуха младенца.

Уставшая, обессилевшая, я всё-таки взяла из рук Агнешки свою дочь и осторожно прижала к себе. Став матерью, мной овладело неописуемое счастье! Весь этот взрыв из эмоций невозможно описать простыми словами. Только мамы меня поймут. Держать на руках своего малыша в первые минуты его жизни — это настоящее волшебство, которым милостиво одарила нас сама природа. Носить под своим сердцем жизнь и принести её на землю может только женщина.

Пока я любовалась своей девочкой, повитуха перевязала и перерезала пуповину. Потом забрала её у меня, чтобы обтереть. Укутала в разорванную пополам простынь и со словами: «Пойду отца обрадую», вышла. Рихард, только услышав плач ребёнка, стал громко молотить в двери бани, требуя впустить его. Надо было успокоить разволновавшегося папашу. Вот Агнешка и пошла отвлечь Рихарда от меня. Обратно вернулась, громко ругаясь на Отто, рвавшегося убедиться, что со мной всё в порядке.

- Да, жива твоя Лиза, пан офицер! Не лезь! Она не прибранная! Обожди в предбаннике!

Повитуха шустро прошмыгнула в дверной проём, не дав даже нашим с Отто глазам встретиться. Если честно, то я и сама не очень-то хотела, чтобы любимый мужчина видел меня такую измождённую, чуть ли не лежащую на полу в мокрой рубахе, задранной до обвисшего живота. Склонившую голову на лавку и ели дышавшую. Так что спасибо Агнешке! Таинство рождения так и осталось для моего любимого только в представлениях и общих чертах, а не стало воочию пережитым процессом. Всё-таки какими бы сильными ни были мужчины, не все из них способны стойко перенести то, что суждено каждой женщине с самого её рождения. Мы более эмоционально подготовлены к этому, чем они.

Помыв и переодев рубаху, Агнешка вывела меня к Отто в предбанник. Помню, как чуть пошатываясь от усталости, я подняла свои глаза на него. Бедняжка мой Отто! Он смотрел на меня так, будто не ожидал увидеть живой. Сколько эмоций выражало его суровое лицо. Один страх чего стоит. Трясущимися руками любимый укутал меня, как ребёнка, в свою шинель и подхватив, прижал к себе. Прижал так сильно, что моё сердце замерло в груди.

- Лиза, — выдохнул он моё имя, и несколько не обращая внимания на стоящую рядом повитуху, поцеловал.

- Пан офицер, несите её в дом, — Агнешка прервала наше умиротворение и немного сконфуженная такой нежностью немецкого офицера отвела глаза. – Устала ваша Лиза. Отдохнуть ей надо.

Ничего не ответив женщине, принявшей у меня роды, Отто понёс меня в дом. По дороге он прижимался своим немного заросшим подбородком к моему виску и шептал, что ему нет жизни без меня. Подойдя к дверям дома, оберфюрер тяжело вздохнул. Моего любимого терзала мысль о том, что осталось сделать всего несколько шагов, и ему придётся смотреть на счастливого Рихарда. И он сделал эти несколько шагов, бережно неся меня к своему другу. Как несправедлив этот мир! Одним всё – другим ничего, только мечты… хрупкие надежды о счастье… Я нужна была Отто любой. С ребёнком. Без ребёнка. Он всё равно любил бы меня, ведь по-другому он уже не мог жить.

В доме за столом рождение моей дочери уже праздновали майор Рихтер и ещё двое младших офицеров из нового призыва. С ними, как ни живой, сидел муж Агнешки. Запуганный мужик вздрагивал от каждого громкого слова немцев и тут же опрокидывал стакан с самогоном в глотку даже не закусывая. Потом ёжился от обжигающего напитка и снова наливал, а те смеялись, глядя на белоруса.

Мой муж был в жилой комнате. Усевшись на край кровати, держал на руках нашу дочку. Даже наше появление с Отто не оторвало его глаз от малышки. Казалось, что сейчас для Рихарда нет никого, кроме его дочери. Он весь растворился в своём счастье, не замечая нас до тех пор, пока Отто не положил меня соседнюю кровать. Пружины противно скрежетнули под моим весом и Рихард посмотрел на тех, кто нарушил его отцовскую идиллию.

- Лиза, любимая, спасибо тебе за неё, - улыбнулся мой муж, поправляя сползающую пеленку с головы младенца. – Она так похожа на тебя, но такая маленькая. Алекс был намного крупнее, когда родился. А наша девочка такая крошка. Пока нес её в дом, боялся только бы не выронить это малюсенькое чудо.

- Она родилась раньше срока, Рихард, — прошептала я, чувствуя, как усталость начинает давать о себе знать. Так сильно хотелось спать.

- Это не страшно? – испугавшись, спросил муж, прижав к себе дочку, словно её у него забирают.

- Нет, - ответил за меня Отто. – Рихард, положи ребёнка на кровать и дай им поспать. Завтра наиграешься в отца.

Это было последнее, что я слышала. Только прикрыв глаза, я тут же провалилась в сон. Всё-таки прогулка по лесу и рождение ребёнка бесследно для меня не прошли. Я настолько вымоталась, что даже, если бы муж и любовник сцепились, выясняя отношения у кого больше прав на меня, повернулась бы на другой бок и захрапела.

Когда меня разбудила Агнешка лучи весеннего солнышка уже вовсю резвились в комнате. С неохотой потянувшись, я тихо простонала. Мышцы тела сковывала тупая ноющая боль. Спустив ноги на пол, я осмотрелась. Рихард спал в одежде на соседней кровати и по запаху перегара, доносившегося от него, я поняла, что новоиспечённый папаша праздновал рождение дочери с офицерами. Как всегда, не знавший меры немецкий барон, наклюкался! Проснётся с жутким похмельем. Но в этот раз я бегать возле него не буду. Мне уже есть кого нянчить.

С Рихарда мой взгляд перекочевал на большую плетёную корзину с двумя ручками, стоящую на стуле рядом с моей кроватью. Когда только успела Агнешка переложить в неё мою девочку, я даже и не знаю. Моё маленькое счастье безмятежно спало в своей импровизированной на скорую руку кроватке. Но полюбоваться малышкой мне не дала строгая повитуха. Накинув мне на плечи шерстяной платок, сказала:

- Совсем про тебя забыла. Вставай расхаживайся и до ветру сходи. Сама знаешь зачем. Ещё живот перетянуть надо и девку покормить. Видишь сколько дел у тебя, так что спать некогда.

Вот как не согласиться с такой женщиной? Кивнув, я поднялась и на цыпочках, чтобы не разбудить мужа, пошла за Агнешкой. В передней прямо на лавке вытянулся майор Рихтер. Похрапывая, спал мертвецким сном. Ему ничего не мешало ни треск поленьев в печи, ни скрип дверей, ни лай собак. Вот это сон у военного! Из пушки стреляй не разбудишь.

Отто только нигде не было видно. Даже во дворе я его не заметила среди солдат. Помню, как расстроилась, подумав: он уехал. Уехал не попрощавшись… Решил, наверное, не разрушать семью друга и оставить всё, как есть. А мне так этого не хотелось. Даже рождение моей дочери, не повлияло на моё желание быть рядом с ним. Походив немного на свежем воздухе и успокоившись, я вернулась в дом. На моё счастье, первого кого я встретила в сенях был Отто. Он никуда не уехал. Оберфюрер курил у сажалки, размышляя, что ждёт нас в будущем, пока не услышал до боли любимый голос. Мы просто разминулись с ним во дворе. А может, это он не хотел, чтобы посторонние люди стали свидетелями нашего разговора, и незаметно пробрался в дом, пока Агнешка провожала меня к сараю.

О чём он думал там, смотря на воды сажалки и затягиваясь дурманящим дымом сигарет, навсегда останется для меня тайной. Но мне кажется, всё о чём бы он ни подумал давно смыло границы между нами. Нас ничего не способно удержать друг от друга. Какое бы ни было наше сопротивление желание быть рядом сильнее в тысячу раз.

Отто шагнул навстречу и, обняв, медленно опустился на колени передо мной. Мой любимый приклонил оба колена. Он не делал предложение… Он отдавал свою жизнь той, что безумно любил.

Я сама захотела опуститься к нему, чтобы быть как можно ближе к любимому, но Отто запротестовал. Сжимая мои бёдра руками, уткнулся лицом в живот. Глубоко – глубоко вдыхая мой запах, он словно не мог надышаться.

- Нет, не смей. Это я готов упасть пред тобой, но только не ты, — и поднял вверх красные от бессонницы глаза и слёз. – Лиза, ты представить себе не можешь, какой зверь стоит перед тобой на коленях. Столько зла я натворил в этой жизни. Сколько жестокости я видел, что любой нормальный человек сошёл бы с ума. Но не я. Не я, Лиза. Я живу с этим… А вчера я испытал настоящий леденящий душу ужас, — Отто перевёл дух, тяжело вздохнув. – Лиза, я боюсь потерять тебя. Для меня ничто миллионы жизней, но мне до безумия дорога лишь одна твоя. Ради тебя, Лиза, я украду, предам, убью, солгу. Я нарушу все эти чёртовы десять заповедей, только чтобы ты жила. Для меня нет большего счастья, чем знать, что счастлива ты, любимая моя девочка. Лиза.

Слёзы, как весенние ручейки, побежали по щекам, капая на склонённую голову Отто.

- Только не плачь, — ещё сильнее он обнял меня. – Я чувствую себя таким беспомощным, когда ты плачешь.

- Я не плачу, не плачу, — зашептала я, быстро вытирая их ладонями. – Ты не потеряешь меня. Я всегда буду с тобой. Слышишь, Отто, я останусь с тобой.

Он снова тяжело вздохнул, словно не веря моим словам. Ведь такие обещания давать на войне бессмысленно. Никто не знает, что будет с ним через несколько минут, а тут «всегда» звучит как-то неуверенно. Неосуществимо… Это как смертельно больному пообещать полное исцеление, зная, что его судьба давно решена.

- Девочка моя, это уже от нас не зависит, — вот теперь голос Отто дрожал, как и он сам. Эта нервная дрожь передавалась и мне со страхом, что же такого в нашей жизни не подвластно нам. Что мы не сможем исправить? - Если бы не эта чёртова война, я бы сегодня же забрал тебя с дочкой и увёз. Плевать, что стал бы дезертиром. Плевать, что моё имя поливали бы грязью на каждом шагу. Главное, ты моя, а всё остальное пусть катится к чертям!

- Так увези нас, Отто, — просила я, забыв, что мужняя жена. – Увези, любимый. Умоляю.

- Лиза, куда бы мы ни бежали на Восток или на Запад, нас поймают. Мне не жалко своей жизни. Я отдам её за тебя, не думая, но кто меня спросит об этом?

- А когда? Когда, Отто? Я устала, ждать. Я хочу быть с тобой. Пожалуйста, не отпусти меня в этот раз, — я просила его о том, о чём давно умоляло моё сердце.

Нельзя так любить! Любить до потери рассудка, но когда до нашего счастья остаётся всего один шаг, кто-то из нас обязательно решает за двоих! Неужели сейчас мой любимый примет очередное роковое решение, которое снова воздвигнет между нами стену?! К чёрту войну! К чёрту миллионы! Мне нет дело до чужих жизней! Я хочу быть счастливой здесь и сейчас! Хочу быть счастливой именно с этим мужчиной и другого мне не надо!

- Я больше никогда не отпущу тебя, — поднимаясь с колен, твёрдо сказал Отто. – Слышишь, Лиза, никогда. Но сейчас тебе безопасней быть женой Рихарда. Я не хочу, чтобы тебя использовали против меня, любимая. Поэтому тебе лучше уехать с Рихардом. Его скоро переведут в Берлин. Твой муж быстро поднимается по карьерной лестнице. И чем выше он, тем не прикосновение ты, родная.

- Я ничего не понимаю, Отто, — замотав головой, как заведённая, залепетала я, — при чём здесь повышение Рихарда, моя безопасность и ты? Неужели нельзя на всё плюнуть и сбежать? Неужели всё так сложно?

- А тебе и не нужно ничего понимать, — в своём привычном уже мне репертуаре продолжил любимый. От раскаявшегося грешника не осталось и следа. Всё чётко и по делу. Женщин нужно не только любить, но и защищать и, при этом не спрашивая хотят ли они быть настолько защищёнными. – Просто сейчас мне необходимо быть одному. Только так я смогу к тебе вернуться.

Шумно выдохнув, я разочарованно посмотрела на Отто. Ясно у него проблемы на службе и он не хочет создать себе ещё новых проблем, забрав жену и дочь бывшего друга. Я думала, что после всего, что было между нами секретов и недомолвок уж точно не должно быть. Но видно, оберфюреру легче сказать мне «люблю», чем посвятить в свои проблемы. Он же мужчина с большой буквы и ему не почину жаловаться женщине! Вот это меня обидело! Обидело до глубины души, особенно после всех этих душераздирающих признаний, как сильно он меня любит и как я ему дорога.

Нахмурившись, я убрала его руки.

- Просто скажи, что ноша не по твоим плечам, Отто. Слишком много ответственности, к которой ты не привык.

- Лиза, не начинай, - злился оберфюрер, играя желваками.

Я же его снова задела! Упрекнула в безответственности. Кому такое понравится? Никому. А Клинге тем более.

- Не начинай? Почему Рихард? Скажи, почему всегда Рихард? Всё время он, когда я хочу быть с тобой! – чуть ли не сорвавшись на крик, спросила я и отпихнула Отто.

- Потому что у него хватило ума остаться чистеньким на этой гребанной войне, Лиза! И пусть Кромберг не вытирает ему больше сопли, но зато разметает в пух и прах всех спущенных на Рихарда собак! Ясно?! Тебе сейчас быть женой штандартенфюрера фон Таубе намного выгоднее, чем любовницей оберфюрера Клинге! Да, я о тебе забочусь, чёрт возьми, Лиза!

- А, может, мне не нужна такая забота? Может, я хочу просто быть с тобой? И в болезни, и в здравии, и в горе и в радости я хочу быть с тобой, Отто, - прошептала я, сдерживая подкатившие к горлу слёзы.

- Лиза, неужели ты думаешь, что я не хочу того же? – ответил вопросом на вопрос мой такой близкий, но в тоже время и недосягаемый мужчина, снова протянув ко мне руки.

В его объятьях я так и не успела сказать ему: «я буду ждать». В сени вышла Агнешка. Моя дочка проснулась и требовала кушать. Да и Рихарда начало мучить похмелье, а тут звонкий плач младенца просто разрывал его мозг.

В тот день, впервые прикладывая свою девочку к груди, пришлось осознать, что теперь моя жизнь принадлежит не только мне одной. Я люблю Отто, но уже никогда не буду прежней. Девочка Лиза навсегда осталась в тех сенях, уступив место новой «Я» — матери. А все матери в первую очередь думают о своих детях, и только потом уже о себе и всяких там мужиках.