ЧАСТЬ 2. 1944 - 20... годы. Глава 1. Чужая женщина.

Моя жизнь после свадьбы изменилась. Статус жены даёт огромное преимущество в обществе. Если раньше, проходя мимо солдатни, до меня долетали смешки и вожделенные взгляды, то теперь восхищённое молчание или уважительное приветствие:

- Доброе утро, фрау фон Таубе!

- Вы само совершенство, фрау Лизхен!

- Как вы себя чувствуете, фрау?

- Вам помочь, фрау фон Таубе?

- Штандартенфюреру фон Таубе повезло с женой!

И так куда бы я ни пришла: в учебный класс или просто прогуливаясь во дворе абвершколы. Одно восхищённое раболепство немецких солдат и будущих диверсантов. Офицеры тоже не отставали от младшего командного состава, пресмыкаясь передо мной. Чем ниже склонишь голову, тем выше взлетишь – закон карьеристов во всех структурах никто не отменял.

В январе сорок четвертого я написала рапорт об увольнении из войск, но осталась, как гражданская, преподавать немецкий.

Мундир, так душивший меня последние два года, я с огромным удовольствием сняла, переодевшись в платья. Да и под платьями мой растущий живот неособо бросался в глаза. Если честно, до седьмого месяца никто в школе даже не подозревал о моём положении. Это в начале февраля меня стали встречать любопытствующие взгляды учеников-переростков, а Рихарда всюду преследовали осторожные поздравления. В отличие от мужа, я так не гордилась навязчивым вниманием посторонних людей. Хотелось скрывать, как можно, дольше моё маленькое чудо под сердцем.

А ещё я заметила, что ужасно злилась, если кто-то наглел, прося: «А можно потрогать?» Не мужчины, конечно, этим грешили. Женщины, служащие в абвершколе. Особенно фрау Ройсс. Она занималась подготовкой агентов женщин. Основной её уклон в этой подготовке был на историю национал-социализма. Выбивала из голов девчат коммунистические идеалы, впихивая в образовавшуюся нишу постулаты нацизма. Противная баба, я вам скажу! Меня аж передёргивало от неё! Не знаю почему, но я подозревала, что она постукивает кому надо и куда следует, если что и просто так для профилактики. И каждый раз, только завидев её вдалеке, я мышкой пряталась по углам, лишь бы избежать этого напрягающего меня общения.

Фрау Ройсс это ещё полбеды! Моим настоящим бедствием стала всюду преследующая меня забота Рихарда. Я знаю, что всем беременным женщинам, хочется побольше любви и ласки мужа, но только не мне. Штандартенфюрер окружил таким количеством внимания, что уже начал раздражать.

Завтраки в постель! Обеды плотные, прям до обжорства! Ужины обязательны! А слова, оправдывающие мою убойную кормёжку: «Это надо малышу!», приводили меня в бешенство. Я начинала ощущать себя какой-то племенной кобылой, от которой ждут самое лучшее потомство. Если первые пять месяцев, я ещё молчаливо сносила моё усиленное кормление, тайком отдавая жирные кусочки Дружку, то когда на седьмом месяце расползлась талия, Рихард убегал из квартиры, а ему вдогонку летели тарелки с воплями скандальной жены. После двух таких протестов, муж, наконец, смирился с моими требованиями: не лезть в моё питание, и беременность – это нормальное состояние женского организма, а не смертельная болезнь. Больше даже и не пытался заикнуться, как мне питаться и что полезно малышу. Моему ребёнку полезно то, что хочется мне! А мне хотелось молока, творога и сметаны. Мясо мой желудок, категорически, отвергал.

С едой мы разобрались, но осталась чрезмерная опека Рихарда. Если мужа не было рядом, то вместо его Курт не отходил ни на шаг от меня, или солдат с автоматом. Даже в абвершколе, пусть и на приличном расстоянии, по пятам следовал кто-то, приставленный ко мне заботливым штандартенфюрером фон Таубе.

Однажды дошло до полного абсурда! Я чихнула на уроке, а через час пришёл Рихард с врачом. Видите ли, он обеспокоен моим здоровьем. Сижу в кабинете и, хлопая глазами, не понимаю: чем это я успела заболеть?! Вроде с утра всё хорошо было, да и сейчас прекрасно себя чувствую. Пока взволнованный Рихард объяснял мне причину своих переживаний, я уже подумывала: «Может, стоит уехать в его родовое имение? Свекровь за мной так бегать не будет».

Да, у нас состоялся разговор по поводу моего отъезда в Германию. Когда я написала рапорт, Рихард упрашивал меня уехать к его матери. Он считал, что мне там будет лучше и безопаснее. Всё-таки немецкое имение в нескольких километрах от Берлина – это неоккупированная Беларусь накануне грандиозного наступления Красной армии в сорок четвёртом. И подполья с партизанами там нет, а, значит, не нужно бояться нападений или покушений. К тому же, как стало известно в Абвере, в диверсионные школы активно внедряются русские агенты и перевербовывают курсантов. Мой муж не сомневался, что в белорусском подполье его имя было хорошо известно и, они могли добраться до него, используя меня. Его любимую жену. Он боялся, что я могу пострадать в этой жестокой игре, где невинные жизни не имеют никакого значения. Главное, добиться поставленных целей, а сколько погибнет не в счёт. Допустимые жертвы, так сказать. И я могу стать этой допустимой жертвой, если не уеду. Так мне объяснял Рихард, стоя на коленях и обнимая мой живот.

Выслушав мужа, я всё равно отказалась уезжать в Германию. Не потому, что не мыслила своей жизни без него, а скорее из-за нежелания встречаться со своей свекровью. И я ещё надеялась на встречу с Отто. Мне ужасно его не хватало. Особенно теперь, когда до родов остался почти месяц, почему-то мне хотелось почувствовать его поддержу, услышать его голос, или просто увидеть его.

Все эти месяцы я не переставала думать об Отто. Гадала изо дня в день: где он, что с ним и как он? Иногда до меня доходили слухи о возвращении оберфюрера Клинге в Белоруссию. Только этих несколько фраз, вылетевших при разговоре проходящих мимо офицеров, разжигали во мне мучительную агонию тоски, и, возвращаясь домой, я срывалась на Рихарде. Потом, конечно, мирилась с мужем. Он всё списывал на беременность. Вообще, все мои перепады настроения штандартенфюрер относил к щекотливому положению. Мол, это нормально, когда беременная женщина так психует по любому поводу.

Рихард готов был закрыть глаза на всё, лишь бы я была с ним. Его не интересовало: почему я часами молча стою у окна, наблюдая за медленно падающим снегом. Он ни разу не задал мне вопроса о чём я думаю, но каждый час мог спрашивать: как наш малыш. Засыпая, мой муж нежно прижимал ладонь к моему животу, и шептал мне на ухо: «Я люблю тебя». И мне в эти мгновения казалось, что сказанные им слова адресованы не любимой жене, а его ребёнку внутри её. А, может, это действительно так обострилось моё восприятие окружающего мира. И это же восприятие искажало реальность, придираясь ко всему, в попытке оправдать любовь к другому мужчине. К мужчине, не являющемуся отцом моему ребёнку.

Иногда думаю: а если бы я не питала к Рихарду той крепкой симпатии так похожей на любовь, была бы я счастлива в ожидании нашего малыша. Или как моя сестра, закрылась в себе, обвинив во всех своих горестях нежеланных детей. И чем больше я об этом думала, тем сильнее чувствовала, как во мне просыпается материнский инстинкт. Я любила бы своё дитя несмотря ни на что. По-другому и быть не может! Он мой! Особенно остро я ощущала это, когда ребёночек шевелился, толкал ножками, упирался ручками. Вот что настоящее женское счастье! Жизнь под нашим сердцем! Жаль, что Аня не испытала такой любви к своим детям. Ведь нет ничего прекрасней, чем материнство. Материнство – с большой буквы, а не потребность в размножении. Это разные вещи. Мать любит своего малыша, заботится о нём, защищает его ценой собственной жизни. Для матери каждый её ребёнок бесценное сокровище, а для женщины, лишённой всяких материнских чувств, дети обуза. Ноша, которую она вынуждена тащить на себе, как того требует общество, и при каждом удобном случае такие горе-мамаши открещиваются от собственных детей.

Но я не моя сестра. Я любила своего малыша с той первой минуты, как поняла, что уже не одна, и каждый мой вздох, принадлежал ему. Я жила ради него и, прикладывая руку к животу, разговаривала с ним. Рассказывала о себе, о его отце, о бабушке Есфирь… Я рассказывала ещё нерожденному ребёнку обо всём, что знала, что видела, что чувствовала. Я рассказывала даже об Отто. Только всегда подмечала, что его - своё маленькое чудо - я люблю намного сильнее, чем всех мужчин в моей жизни, ведь он единственный, кто сделала меня по-настоящему счастливой.

***

В конце марта сорок четвёртого года пришёл приказ эвакуировать абвершколу под Брест. Такой грандиозный переезд был вызван не только активностью Красной армии на фронтах, но и тревожными донесениями всеми нам известного агента Малыша. Этот гадёныш сообщал о прибывшей в партизанский отряд диверсионной группе. Помимо задания связаться с подпольем Минска, их главной задачей было внедрение своего человека в абвершколу и перевербовка курсантов.

Вся эта информация влетела в мои ушки совершенно случайно. Собралась за Рихардом после рабочего дня зайти, и у самых дверей услышала важные детали совещания. Мой муж предлагал не мешать русскому агенту. Пусть внедряется, а они внимательно понаблюдают за ним и его новыми друзьями. Заодно и узнают кто среди курсантов преданный слуга Рейха. Захлопнуть ловушку они всегда успеют. Германии сейчас, чтобы победить, надо быть на шаг впереди противника, обильно поливая его дезинформацией. А кто лучше всего справляется с ролью дезинформатора? Правильно! Двойной агент. Тот, кого перевербовали. Он же проверенный источник информации. Ему доверяют, пока, конечно, не возникнут подозрения в обратном. Только потом будет уже поздно, что-либо менять. Решающие ходы в игре были сделаны.

И вот мой любимый муж начал свою новую партию в шахматы, где его фигурками стали живые люди. Люди, ничего не подозревающие о том, как умело дёргает их за ниточки циничный кукловод.

Я не стала вмешиваться в новую игру Рихард, помня, как дорого мне обходились игры мужчин. У меня тогда были другие заботы. Я готовилась стать матерью и мне было не до войны, ведь под сердцем росла новая жизнь. Вообще, всё отошло на второй план, уступив место в моих мыслях будущему ребёнку. Так что поглаживая свой чуть выпирающий живот, я отошла от дверей, без сожаления оставив тайны совещания. А уже спустя месяц трое из моих учеников не пришли на занятия. И здесь мой муж выиграл очерёдную партию на чёрно-белой доске господина Случая.

И не мне его осуждать…

Наверно, вас шокирую, но я привыкла к войне, привыкла к смертям вокруг себя, привыкла настолько, что уже не замечала людей. Почему не замечала? Да потому что знала: не пройдёт и месяца, как я их забуду. Я ведь даже не могу вспомнить лиц тех троих курсантов, которых забрали из абвершколы. Одно знаю точно, что ими занимался лично мой муж. И всё проходило в строжайшей секретности. Рихард лишь однажды за ужином проговорился о курсантах, спросив меня:

- Если к твоим ученикам применят особую форму допроса, в их признании не всплывёт твоё имя, Лизхен?

- Нет, — не отрываясь от тарелки, безучастно ответила я, — ты же просил не лгать тебе и ничего не скрывать, милый. А что с ними будет?

Моё любопытство супруг не сразу удовлетворил. Внимательно понаблюдав с минуту, как я ем, с неохотой ответил:

- Двое быстро начали сотрудничать. Агент успел передать данные о вербовке своим. Так что они для нас теперь очень ценны. А вот третий, тот самый агент, сотрудничать пока отказывается, — он сделал акцент на слове «пока». – Но, думаю, его согласие дело нескольких дней.

Больше мы на тему русских агентов не говорили. Рихард не обсуждал со мной свою службу, а я, будучи уже гражданской, не задавала лишних вопросов. Да, и что спрашивать? И так всё было понятно: новые курсанты не прибыли, а это значит, нас ждали перемены. Вот в конце марта штандартенфюрер фон Таубе всех обрадовал: собираем манатки и переезжаем на новое место. Туда же прибудет следующая партия отборных предателей.

***

Манатки я собрала быстро. А что собирать? Одежду. Правда, уехали мы самые последние. Штандартенфюрер фон Таубе, как начальник абвершколы, проконтролировал всё лично, присутствуя при погрузке документов, и вытребовал усиленную охрану для грузовиков. Только после всех этих дотошных приготовлений сообщил мне, что мы поедем не на машине, а на поезде. Дороги в марте очень плохие, вот мой муж и боялся, что меня растрясёт на ямках. Всё-таки срок уже был довольно большой. Вот-вот рожать! Я, конечно же, протестовала, доверяя больше Курту, чем машинисту и рельсам. На днях партизаны пустили два поезда под откос. Немцы усилили охрану на станциях и патрулирование железнодорожных путей, но это мало меня утешало.

Господи, я уже так сильно боялась своих, что при упоминании слов «партизан» и «русский», представляла мужика в телогрейке с наставленым на меня пистолетом. А мне было чего опасаться. Я для своего народа стала предательницей. И мой, ещё не появившийся на свет, малыш тоже нёс на себе это клеймо позора. Вот так бывает в жизни: вроде родится в браке, но всё равно немецкий ублюдок.

Обнимая свой живот, я, как заведённая отказывалась, ехать на поезде. Ну и пусть с комфортом в отдельном купе! Ну и пусть так сильно не трясёт! Ну и пусть охраны много и даже зенитки установлены на грузовые вагоны! Мне было страшно. Поезд желанная добыча для самолётов охотников, которые в одиночку залетали на оккупированную территорию. К тому же заложенную под рельсы бомбу не заметит ни один патруль. Да, и в памяти были ещё свежи воспоминания моего возвращения из отпуска, когда поезд, идущий впереди нас, разворотило самодельной бомбой.

Я паниковала, а Рихард успокаивал:

- Лизхен, милая моя, да их самолёты стали летать дальше, но поезда они бомбят намного реже, чем заводы и склады. Партизаны в этом районе притихли после рейда майора Саморфельда. Так что поездом сейчас безопаснее. Ну, любимая, иди ко мне, — позвал муж, и, обняв, помог выйти из квартиры.

Не скажу, что приступ паники прошёл в нежных руках Рихарда, но сев в машину, я попыталась отвлечься от плохих мыслей. Думала о чём угодно, только не о предстоящем путешествии.

Мои нехорошие предчувствия оправдались. Наполовину. Всего через два часа, как поезд покинул вокзал Минска, машинист сбавил скорость, а проводник забегал по вагону. Рихард вышел узнать в чём дело. Вернувшись обратно, обрадовал меня:

- Впереди русские самолёты разбомбили эшелон. Мы выйдем на следующей станции и поедем на машине, как ты и хотела, милая.

Я прям выдохнула! Хорошо, что эти самолёты интересовали только военные эшелоны с техникой, а не обычные поезда. Да и снаряд дважды в одну воронку не попадает. Даже если русские лётчики увидят нас, то, скорее всего, пролетят мимо. На машину с сопровождением у них зарядов вряд ли осталось и слишком мелко по сравнению с эшелоном.

Следующая станция… Видели бы вы эту следующую станцию. Эшелон, который разбомбили, дымился недалёко от неё. Повсюду воронки от снарядов, огонь, чёрный дым и крики солдат. Кто-то кричит от боли. Кто-то отдаёт приказы. Кто-то носится с бинтами.

Ругня. Хаос. Суматоха. И среди этого громогласной разрухи я слышу голос Отто. Тут же вцепившись посильнее в руку Рихарда, спускаясь по ступенькам на землю, я посмотрела в снующую толпу в поисках оберфюрера Клинге. Мне хватило всего мгновения, чтобы отыскать его. Мой любимый стоял спиной к нашему вагону, в самом эпицентре событий, размахивая рукой и отдавая приказы: кому что делать. Отто руководил этой неразберихой, придавая смысл каждому движению в ней. Он бы не заметил нас в этой толпе, если бы Дружок не рванулся вперёд, а Рихард, дёрнув поводок, не прикрикнул на него:

- Рядом!

В этот самый момент бывший друг моего мужа обернулся, и наши взгляды встретились. Всё замерло в одночасье, словно остановилось время. И только мы среди этой тишины, смотрим друг на друга. Я ещё сильнее сжала пальцы, держась за руку Рихарда, а Отто пошёл к нам, не сводя с меня своих синих глаз.

Дружок, заметив знакомого ему человека, завилял хвостом. И уже Рихард увидел, подходящего оберфюрера Клинге. Натянув вынужденную улыбку на помрачневшее лицо, поздоровался и тут же по-хозяйски притянул меня к себе.

- Отто, не ожидал тебя здесь встретить! – мой муж старался быть дружелюбным, но в воздухе всё равно чувствовалось некое напряжение, исходящее от него. Даже руки мужа, всегда нежно прикасавшиеся ко мне, в этот раз были уж слишком ощутимы. Ещё немножко и я точно испытала бы боль.

Рихард так крепко держал меня, будто боялся, что разжав свои объятья, потеряет. Меня у него с лёгкостью заберёт бывший друг и соперник. А вот Отто, напротив, казался спокойным. Только тоска в его глазах выдавала истинные чувства от нашей случайной встречи. И чем ниже спускался взгляд моего любимого мужчины, тем отчётливее я видела эту тоску в его холодных глазах. Он не злился, пристально рассматривая мою раздавшуюся талию. Просто ему было больно видеть меня чужой женой с чужим ребёнком во мне. И Рихард ещё, как назло бывшему другу, обнимал меня на его глазах, прикасаясь своей пятернёй к животу, и гордо сообщая, как счастлив, что скоро станет снова отцом. Отцом во второй раз! Специально, будто невзначай, напоминая Отто о радости, которой он лишён в этой жизни.

Я не знаю, как Отто выдержал всё это, выслушивая хвалебные оды Рихарда самому себе. Он стоял, чуть улыбаясь другу, но не сводя не на миг своего взгляда с меня. А я виновато, бегая глазами по его расстёгнутой шинели, мечтала провалиться сквозь землю от стыда. Я почему-то так стыдилась своего состояния. Мне, казалось, что теперь я противна ему. Такая некрасивая. Толстая с выпирающим пузом! И это дурацкое пальто, края которого не сходятся на талии. Рихард хотел купить новое или расшить это, но я была против. Моё состояние временное, да и лето не за горами. Зачем портить вещь. И вот сейчас я пыталась рукой безуспешно натянуть край пальто, чтобы хоть чуточку прикрыть живот.

- Отто, ты не мог бы присмотреть за Лизхен, пока я разберусь с нашей машиной? Думаю, Курт сам не справится, — неожиданно спросил Рихард.

- Конечно, — ответил его друг.

Это было второе слово за всю нашу встречу, которое произнёс Отто. И чуть отступив, он пропустил штандартенфюрера фон Таубе вперёд. Мой муж демонстративно поцеловал меня и, придерживая Дружка, чтобы тот не кидался на людей, пошёл вдоль вагонов в поисках нашего шофёра.

И вот за несколько месяцев разлуки, мы одни среди сотен людей. Рихард медленно удаляется и пока его спина совсем не теряется в толпе. А мы с Отто стоим в полном молчании. Стоим, смотрим друг на друга и не можем произнести ни звука. Только наши сердца до изнеможения кричат внутри наших, скованных неловкостью тел. Нас разделяет всего лишь шаг, а я уже чувствую себя чужой. И от этого хочу заплакать.

- Скажи хоть слово. Не молчи. Скажи, пожалуйста, я умоляю, — прошептала я и опустила глаза, не выдержав этого затянутого молчания.

- Ты так красива, — тяжело вздохнув, сказал он и снова замолчал.

- Сомневаюсь, что сейчас я красавица, — хмыкнула я, но всё же улыбнулась, уже посмотрев на Отто. – Скорее неповоротливая клуша.

Мой любимый улыбнулся мне в ответ. Господи, ну какой магией обладает его улыбка?! Стоило ей чуть поднять уголки рта оберфюрера, как его глаза озорно блеснули, и неловкость между нами рассеялась, как дым в порывах весеннего ветра. Я снова чувствовала его любовь. Мой Отто не отрёкся от своей своенравной и плохой девочки Лизы.

- А я бы жизнь отдал, чтобы видеть тебя только такой неповоротливой клушей, — приблизившись, прошептал оберфюрер.

- Толстой? – нахмурив брови, спросила я.

- Любой…

И его речь прервал гул самолёта, резко пикирующего вниз. Это был русский истребитель. Истратив все снаряды на эшелон, он всё же решил вернуться и продолжить атаку, но уже используя пулемёт. Пули градом летели с неба, хлёсткими ударами пробивая железную обшивку поезда и машин, не говоря уже про человеческие тела, которые они разрывали на куски.

Я ещё не успела испугаться, толком не поняв, что происходит. И только когда Отто резко прижал меня к вагону, укрыв собой от пуль, до меня дошло насколько это опасно. Вот так, без бомб, один самолёт может нанести довольно ощутимый урон, ведь пулемётная очередь способна не только уничтожить живую силу противника, но и стать причиной неконтролируемого пожара. Совсем рядом взорвался грузовик с бочками керосина, оглушив меня на несколько секунд. Я почти ничего не слышала, но видела, как горящие люди вопили, качаясь по земле.

Отто не дав, мне прийти в себя от взрыва, тащил, прикрывая собой, к зданию станции. Откуда-то выбежал Рихард и, забрав меня у друга, продолжил путь к спасительным кирпичным стенам. Дружок, скуля, бежал впереди. А я, когда свист в ушах немного стих, оглянулась, чтобы удостовериться: идёт ли Отто за нами. Но его не было! Вот теперь у меня началась паника.

Самолёт заходил на второй круг, а зенитки на поезде почему-то не стреляли. И только присмотревшись, я поняла: там некому стрелять. Все были мертвы. Пилот прошёлся сначала по поезду, лишь в конце чуть отклонился в сторону, зацепив грузовик. А теперь, по-видимому, собирался ударить по бегающим солдатам.

Этот жуткий рёв мотора пикирующего самолёта, заглушал крики вокруг нас. Помню, как Рихард втащил меня в здание, и приказал сесть на пол, прижавшись к стене. Сам сев рядом, обнял.

Господи, он обнимает меня, что-то говорит. Дружок скулит, тычась мордой в бок хозяина. А я хочу вырваться! Ищу Отто среди солдат и молюсь, чтобы он был жив! Чтобы ни одна пуля и рядом с ним не пролетела!

Дружок громко залаял, и мой муж отвлёкся на него, ослабив свои объятья. А я, улучив момент свободы, подорвалась с места и выскочила на улицу. О чём я думала в те минуты? Сама не знаю! Но явно не о себе и ребёнке. Мало того, я даже не ощущала тяжести в ногах, ставшей привычной на последних неделях беременности. Я, словно окрылённая, летела на помощь к любимому. Только как я могла ему помочь, ответа на этот вопрос не возникло в моей голове. Я просто бежала к нему! Не видя, не зная где он! Я бежала к нему. Бежала не оглядываясь… И когда в нескольких метрах увидела Отто, испытала такое сильнейшее облегчение, что больше ничто не могло меня остановить.

Мой любимый целился из снайперской винтовки в пикирующий самолёт, а он летел, прокладывая по земле впереди себя дорожку, глубоко вспахивая пулями чёрный дёрн. В то мгновение оберфюрера от смерти отделял всего один точный выстрел. И он его сделал. Нажал на курок и опустил оружие, ожидая свой участи.

- Отто! – закричала я и бросилась к нему.

Бросилась в его объятья. Погибнуть с ним или остаться в живых, но рядом с ним. Большего мне и нужно было.

Как же сильно он обнял меня. Обнял, прижав к себе, и закрыл собой от приближающейся пулемётной траншеи. Его руки обожгли своими прикосновениями, а дыхание нежно приласкало шею.

- Лиза, — прошептал любимый, — зачем?

В то мгновение я отдала бы свою жизнь, не подумав о своём ребёнке. Секунды слабости могли обернуться трагедией, но разве мы вспоминаем о нашем долге, когда в сердце бьётся любовь. Нет. Всё безрассудство своего поступка, я пойму, когда возьму на руки своё дитя. И именно тогда заплачу, испытав ужас, что это маленькое чудо я могла бы и не прижать к себе. Ведь погибла бы на той станции. Славу богу, он уберёг нас, дав нам ещё один шанс исправить наши ошибки.

Уже мысленно попрощавшись, я сильно зажмурилась. Последнее, что я видела: был бегущий к нам Рихард и пулемётная очередь, разделившая нас.

Самолёт пролетел так низко над нашими головами, что я ощутила его тепло, а порыв ветра от работающего винта сорвал мою шляпку. Оглушительный рёв резко сменил ещё большей силы грохот, разнося взрывную волну по округе. Русский истребитель упал всего нескольких десятков метров от станции.

Отто не промахнулся.

«Господи, мы живы!», — молнией пронеслось в моей голове.

Я, всё так же прижимаясь к любимому, чуть приоткрыла глаза. Рихард, ошеломлённый увиденным, стоял всего в трёх метрах от нас. Его рука безвольно держала, рвущегося ко мне пса. Он выглядел таким потерянным, опустошённым и разбитым. Я снова предала его, подвергнув опасности не только себя, но и нашего малыша. Ребёнка, которого мой муж любил больше жизни. И я чуть не лишила его этой жизни.

Такое отрешённое состояние у Рихарда недолго длилось. Стоило его взгляду переместиться на Отто, как злость исказила лицо моего мужа. В случившемся он, конечно же, винил бывшего друга. Ведь именно его появление разрушило нашу идиллию уже в семейных отношениях. Нервно сглотнув, Рихард сделал всего два шага к нам и протянул мне руку.

- Лизхен, — позвал он, давя в себе обиду на меня и желание наброситься на Отто с кулаками.

Вряд ли кто-то видел эту трагедию. После налёта русского охотника офицерам с солдатами было не до нас. А это действительно выглядело очень трагично. Рихард с протянутой рукой, Отто, нежно обнимающий чужую жену, и я, прижавшись к любовнику, всё не решаюсь сделать шаг навстречу мужу. Мы слишком далеко зашли, играя с любовью. А теперь вот никак не можем разобраться с собственными желаниями и чувствами. Не можем друг друга ни отпустить, ни удержать, ни разлюбить… И вместе тоже не можем быть.

Я знаю, что Рихард не заслуживает такого отношения с моей стороны, но я ничего не могу с собой поделать. Меня всё тянет и тянет к Отто. Даже освещённый церковью брак не в силах сдержать эти порывы. Я могу искусно лгать себе и окружающим, что счастлива с Рихардом, но это совсем не так. Я испытываю счастье только рядом с Отто. И все эти месяцы я хотела лишь одного – увидеть его… О том, чтобы коснуться моего любимого я боялась и мечтать, думая, что уже не имею на это право.

О, как же я ошибалась! Я имею право на всё рядом с ним! Это право мне дала война. Она весь мир поставила с ног на голову. И то, что раньше было под запретом, сейчас придаёт смысл нашему существованию, оправдывая нашу слабость: любить и быть любимыми несмотря ни на что.

Иногда спрашиваю себя: если бы Отто от меня отрёкся, смогла бы я быть счастливой с Рихардом? Нет. Я была бы верной женой, но не счастливой. Не счастливой потому что вспоминала того, единственного, кто опалил меня своим огнём, и сжёг все мосты между нами.

- Иди, Лиза, — шепчет он, отпуская к Рихарду. - Он твой муж.

Отпускает к моему мужу только тело, а душу оставляет себе. Я не с ним, но его навсегда.

Два мужчины держат мои руки, и я перешагивают через вспаханную пулемётной очередью землю. Один, только коснувшись моих пальцев, тянет на себя, а другой медленно разжимает ладонь.

«Иди, — шипят его слова в моих ушах, — иди».

И я иду. Иду не оборачиваясь, но только до машины. Садясь в неё, я всё-таки не удержалась и бросила взгляд в сторону Отто. Оберфюрер Клинге так и не сдвинулся с места. И даже когда Курт, умело маневрируя между препятствиями, надавил на газ, чтобы быстрее ухать, он продолжал смотреть нам вслед, провожая с видом человека, у которого отняли что-то очень дорогое. То, что уже не в его в силах вернуть.

Наш автомобиль не пострадал, как и наши вещи в нём. Курт вместе со штандартенфюрером фон Таубе успел ещё до налёта отогнать машину за здание станции. Вот с нашим сопровождением вышла беда. Из двух мотоциклов остался один, и трое солдат погибли. Рихарду пришлось договариваться с каким-то офицером из эшелона насчёт солдат и техники. Мотоциклом он не поделился, а вот солдата дал. Как я поняла: от мальчишки всё равно на фронте толку не было бы. Вот офицер с радостью отделался от молодого рядового, передав его в руки штандартенфюреру.

Это всё мой муж решал, пока мы с Отто молчали друг с другом. Теперь же, сев в машину рядом со мной, Рихард со всей силой ударил кулаком в спинку сидения. Дружок, сидевший впереди, взвизгнул и, отскочив, прижался к панели. Курт тоже испуганно дёрнулся, но скорость не сбавил. Таким своего командира он ещё не видел. Я же уже наблюдала подобную вспышку агрессии прошлой осенью и, она не слишком повергла меня в ужас. Скорее была неприятна, ведь наш шофёр снова стал свидетелем ссоры. Уже, правда, супружеской.

- Чем ты думала, когда бежала к нему?! – закричал муж, ещё сильнее ударив сидение. – Чёрт возьми, Лизхен, ты могла погибнуть! И ребёнок тоже! Как ты могла рисковать им?! Нашим сыном!

- А если это девочка? – робко спросила я, посмотрев на разъярённого супруга.

Сейчас он напоминал мне Отто. Такая же бушующая ярость! Казалось, он готов был меня придушить. Единственное, что его останавливало – это моя беременность.

- Да, какая к чёрту разница кто?! Девочка! Мальчик! Ты рисковала моим ребёнком! Моим, Лизхен! – вопил он и колотил сидение.

Дружок, поджав хвост, мышкой сполз вниз поскуливая.

- Это и мой ребёнок! – уже повысила голос я. – Или ты забыл, что и я имею к нему отношение?!

Он глубоко вдохнул и, несколько секунд задержав дыхание, чтобы успокоиться, шумно выдохнул. Потом повторил ещё пару раз, прежде чем мне ответить.

- Это ты забыла, что скоро станешь матерью, — сказал Рихард, упираясь костяшками сбитых пальцев в сидение машины. – Курт останови.

Шофёр тут же притормозил. Вцепившись в баранку чуть ли не мёртвой хваткой, Курт втянул голову в плечи, ожидая нового приказа, которого так и не последовало. Штандартенфюрер фон Таубе вышел из машины. Размашистыми движениями он шёл в направлении дымящегося русского самолёта. Курт остановился как раз напротив него. Всегда спешащий за хозяином Дружок, на этот раз не побежал за ним. Бедный пёс, прижав уши и хвост, боялся пошевелиться, думая, наверно, чем же так расстроил «папочку». Верному Дружочку было невдомёк: не он причина злости Рихарда, а я. Его жена.

Наше сопровождение тоже остановилось. Солдат что-то спросил у штандартенфюрера, но тот лишь махнул рукой, ничего не ответив. А дойдя до тлеющих обломков, остановился.

Говорят: на огонь можно смотреть бесконечно. Он завораживает своими танцующими языками пламени настолько сильно, что заставляет забыть даже о душевной боли, съедающей человека изнутри. Вот и Рихард около часа стоял у этого самолёта, потеряв счёт времени. Я терпеливо ждала его в машине, пока наш малыш не стал ощутимо молотить ножками, словно подталкивая меня сделать первый шаг к примирению. Или хотя бы поговорить без криков. Всё-таки находясь в возбуждённом состоянии мы способны такого наговорить, о чём потом будем сожалеть всю жизнь. Я пока от таких роковых высказываний удержалась.

- Может, не стоит? – попытался остановить меня взволнованный Курт, когда я открыла дверь.

- Всё хорошо, — успокоила я его и пошла к мужу.

Всё хорошо. Всё и правду, будет хорошо. Говорила я сама себя, подходя к Рихарду. Я не позвала его. Не окликнула. Я просто взяла своего мужа за руку и он сам повернулся ко мне. В его глазах уже не было ярости, была только боль.

Господи, скольких мужчин я сделала несчастными? И самое главное, я не желала этого. Не желала видеть их страдания. Я ведь хотела просто любви. Обычной человеческой любви. Видно, любовь придаёт нам не только сил вынести все невзгоды, но и лишает этих самых сил в неподходящий момент, превращая нас в зависимых от тех, кого мы любим.

- Что я делаю не так? Скажи мне, Лизхен, что я делаю не так? – неуверенно задал он вопрос, на который уже боялся услышать ответ.

- Дело не в тебе, Рихард, — ответила я.

- В нём? – намекнул он об Отто. – Да, дело в нём. Стоит ему появиться, и ты меняешься. Становишься другой. Какой-то чужой, холодной, равнодушной. Неужели я настолько плох для тебя? Я готов умереть ради тебя. Готов вынести всё, лишь бы ты была счастлива, Лизхен. Я люблю тебя. Неужели этого мало? Скажи, что ещё мне сделать, чтобы ты меня любила?

Почему всё так сложно? Особенно сейчас, когда нужно поговорить, успокоить и даже понять, а у меня нет ни одной мысли в голове. Я даже не знаю, что ответить Рихарду. Люблю ли я его? Люблю. Но совсем другой любовью, не той всепоглощающей и безумной, как Отто. С ним мне спокойно. Слишком спокойно, как в темнице, где толстые стены с надёжными замками прячут меня от самой жизни. А его друг, как лучик света, как глоток воздуха, как свобода, манит к себе. Вот все мои мысли рядом с мужем. Но должна ли я всё это сказать ему? Наверно, должна… ведь Рихард просил меня быть честной с ним. И я была с ним откровенна, насколько мне это позволяла моя совесть. Или порочность? Не знаю.

- Дело не в нём. И даже не в тебе, Рихард, — я попыталась заглянуть в его небесного цвета глаза, которые он отвёл, снова посмотрев на самолёт. – Дело во мне. Ты самый лучший мужчина на свете. Самый внимательный. Самый нежный. Самый добрый. Рядом с тобой любая будет чувствовать себя королевой. И я люблю тебя. Правда, очень люблю. Ты мой муж, Рихард, но Отто я люблю сильнее.

Вот она моя правда. И эта правда ранила Рихарда в самое сердце.

Он на секунду закрыл глаза, решая принять эту жестокую правду или найти решение, как стать единственной любовью в моей жизни.

- Знаешь, о чём я думал, стоя здесь, — кивнул муж на тлеющие обломки самолёта. – Я думал: как легко мы можем превратиться в прах на войне. Лишиться всего, что нам дорого. Может, у этого русского лётчика тоже есть любимая, а он не успел побыть счастливым с ней. Или не увидел рождение своего сына? Или потерял всё? – его руки крепко обняли, прижав к тяжело вздымающейся груди. – Я так не хочу, Лизхен. Не хочу потерять тебя. Я люблю тебя. Тебя, свою жену, люблю до безумия. Ты моя, слышишь? Моя. И я тебя никому не отдам. Не отпущу. Не отрекусь. И не позволю уйти самой. Моя… только моя жена… только моя, Лизхен.

Уже шептал Рихард, покрывая поцелуями моё лицо. Господи, его любовь похожа на агонию. Сильнейшую зависимость от любви ко мне, как от наркотического средства, требуя ещё, ещё и ещё!

Я должна гордиться, что муж так безумно любит меня. Только я почему-то задыхаюсь от этой любви. Его любовь обламывает мне крылья, не давая пробиться к своей мечте.

***

Абвершколу перенесли не в Брест, а в небольшой районный центр Кобрин. В самой школе я не успела побывать. Сразу после приезда в город, мой муж приставил ко мне охрану и попросил меня никуда не отлучаться без сопровождения. Несмотря на то, что в Брестской области регулярно жестоко подавляли всякое сопротивление немцам, но подполье и партизанские отряды росли, как на дрожжах. Да, и Рихард не хотел, чтобы я преподавала немецкий язык курсантам. Он даже слушать меня не стал, когда я возражала. Сказал: «Хватит. Тебе скоро рожать». Но мне кажется на его решение повлияло не моё состояние, а оберфюрер Клинге. Отто тоже был здесь. Его люди занимались неубиваемым отрядом местных партизан. Вот Рихард и попытался оградить меня от случайных встреч со своим соперником.

По крайней мере, попытался… Только у него ничего не вышло. Спустя неделю с нашей последней встречи бывший друг сам навестил чету фон Таубе.

Рано утром меня разбудили мужские голоса. Не надо было прислушиваться, чтобы узнать в них, спорящих Отто и Рихарда.

- Она должна отсюда уехать! – громко говорил оберфюрер. – Ты же сам знаешь, что сейчас творится на фронте! Русские переходят в наступление, а мы то отступаем, то сдаёмся, то дохнём под пулями! Даже эти наглеют! – это он о партизанах. – Вчера днём напали на продовольственный обоз! Днём, Рихард! Убиты пять солдат и офицер! Без помощи гражданских не обошлось! Про полицаев я, вообще, молчу! Их вырезают, как скот!

- Они и есть скот, Отто, — уверенно подметил Рихард. – Элерт вроде уже разобрался с этим нападением?

- Так как он разбирается, мы наживём себе ещё больше врагов! Такими темпами здесь скоро останемся только мы и партизаны в лесах! – уже кричал Клинге.

- Тебе же лучше! – также воскликнул мой муж. – Будет чем заняться!

- Нет не лучше, Рихард!

- Чего ты хочешь? – раздражённо спрашивал штандартенфюрер. – Зачем ты пришёл? Или к кому?! К ней? А тут такая неудача! Муж дома!

Их молчание длилось всего несколько секунд, но за это время я успела накинуть на себя халат и выйти из спальни. В гостиной настежь были распахнуты двери. Только моё появление в коридоре мужчины не заметили. Стоя друг напротив друга, они сжали кулаки и тяжело дышали. Было такое впечатление, что вот совсем немножко, ещё одно неверное слово и они сцепятся меж собой, как два взбесившихся пса.

- Она сделала свой выбор, Рихард, — начал Отто. – Теперь она твоя жена. И если бы Лиза была моей женой, то ни дня бы не оставалась на этой чёртовой войне. Она ждала бы меня в моём доме. А не здесь, рискуя собой и ребёнком.

Как же сильно жизнь потрепала Отто. Он первый идёт на применение с другом. Не кричит, не хватается за оружие, а спокойно и как-то смиренно говорит о том чего уже никогда не будет. Я не буду его женой. И я не буду ждать Отто в его доме. В том сером замке, где мы были счастливы ровно семь дней.

Вспомнив те дни, в моей груди защемило от тоски.

- Но она моя жена, — уже притих и ревнивый Рихард. – Моя жена, Отто. И я не могу ей приказывать. Лизхен сама решает, где ей быть.

- Да, что она может решить? Она же женщина, Рихард! Одни чувства и эмоции. Ты должен заботиться о ней. Ты же её муж, а ты...

Оберфюрер хотел упрекнуть друга в ненадлежащем исполнении его супружеских обязанностей, но не успел. В комнату вошла я. И снова эта неловкость. Наша неловкость на троих. Опять молчание и только бегающие взгляды, раскрывающие наши самые сокровенные тайны. Те тайны, о которых не говорят. Их бережно хранят глубоко-глубоко в сердце.

Оба мужчины смотрят на меня, а я смотрю только на одного из них. Я не в силах отвести свой взгляд с так любимого мной Отто.

Бесстыжая! Какая же я всё-таки бесстыжая! Но когда ещё я смогу посмотреть на него? Когда?! Ведь в любую минуту может случиться так, что нам останется только это мгновение, навсегда остановившее время в нашей памяти.

- Мне нужно выгулять пса, — разорвал тишину голос Рихарда.

И мой муж ушёл, хлопнув на прощание входной дверью так, что задребезжала хрустальная люстра. Он оставил нас наедине. Зачем? Неужели он больше не испытывал ревности к бывшему другу? Испытывал! И она до боли разрывала его сердце, но мой муж был уверен: теперь Отто не посмеет прикоснуться ко мне. Не статус жены останавливал идеального любовника, а моё теперешнее состояние. Пока во мне ребёнок Рихарда, я неприступная крепость. Я под запретом для оберфюрера. Единственное на что он осмелится – это вожделенно поедать меня взглядом. И я не рискну отдаться любимому. Уже больше месяца самого Рихарда не подпускала к себе. Инстинктивно понимая, что любовь на таком сроке может вызвать преждевременные роды.

Я сделала шаг к нему, спросив в надежде, что его ответ не станет моим разочарованием, ведь я не хотела уезжать.

- Ты хочешь, чтобы я уехала?

Отто на мгновение опустил свой взгляд на мой живот.

- Ради него ты должна уехать, Лиза. Здесь опасно. Очень опасно, — повторил любимый, медленно поднимая глаза.

- Мне опасно быть вдали от тебя. Я умираю от тоски, когда не вижу тебя. А когда не слышу твой голос, схожу с ума. Это самое худшее наказание, на которое я обрекла саму себя, Отто.

- Лиза, не надо. Прошу тебя не надо, — уже смотря на меня глазами полными отчаянья, шептал бывший друг моего мужа. – Ты представить себе не можешь, чего мне стоит сдерживать себя. Лучше бы я умер, чем вот так смотреть и не иметь права даже коснуться. Ты его жена. Теперь его жена.

Слёзы тут же застелили мои глаза. Видеть последствия собственного выбора было выше моих сил. Я думала мне будет легче, когда мы встретимся с Отто снова, но оказалось каждая наша встреча приносит нам обоим нестерпимую боль. Мы, словно в оковах, рвёмся друг другу и, чем яростнее наши порывы, тем крепче они держат нас.

- Прости меня, — смахивая ладонями слёзы, прошептала я.

- Ты всё сделала правильно, Лиза. Он отец, — уже делая шаг ко мне, сказал любимый. Только уверенности в его словах не было. Отто меня утешал, а себя заставлял принять этот выбор. – Я ничего не смог бы тебе предложить. У меня ничего нет. Даже мой замок с титулом перейдёт моему кузену после моей смерти. Зачем тебе такой муж, который ничего не может дать взамен: ни сына, ни дома, ни имени.

Как же мы всё-таки отличаемся нашими культурами. У нас выходят замуж по любви. У наших избранников бывает нет ни кола ни двора, и за душою ни гроша, но мы, выбрав сердцем, идём под венец счастливыми. Готовы терпеть ради своей любви все невзгоды и горести, что выпадут нам рядом с мужем. Мы приносим в жертву лучшие годы своей жизни, и наши мужья порой даже не говорят «спасибо», принимая нашу любовь, как должное. А тут Отто чувства приравнял к материальным благам. Ничего не может мне дать взамен. Но он уже мне дал – любовь! И это не имеет цены.

- Себя. Ты можешь отдать мне себя, Отто. А большего мне и не надо.

- Лиза, о чём ты говоришь? — как-то неуверенно спросил оберфюрер, качая головой и не веря собственным ушам.

- О том, что ты прав: я жена Рихарда, но люблю я тебя. И мы на этой проклятой войне. Отто, кто знает, сколько нам осталось? – спрашивала я больше себя, чем его. – Ты был бы ужасным мужем, но мне почему-то кажется, я смирилась бы и с этим, лишь бы быть с тобой. Я забыла бы многое, но единственное, что не смогла бы забыть: как сильно тебя люблю. Даже сейчас, стоя рядом с тобой, я жалею о каждом дне, в котором не было тебя.

Нельзя выбирать умом. Только не женщине. Мы рождены любить и счастливы, когда выбираем сердцем. А моё сердце выпрыгивало из груди от радости, что снова вижу в глазах Отто озорные огоньки. Его улыбку, которою он дарит только мне и больше никому на свете. И прикосновение его руки к моей щеке не обжигает, а нежно греет своим теплом. Я сама обнимаю Отто. Сама целую его губы и растворяюсь, как и раньше, в нём. Сливаюсь душой с каждой клеточкой его тела.

- Лиза, что мы делаем? — шепчет Отто, нежно кусая мои губы, пробегая ладонями по моей спине. – Кто мы, раз так легко переходим все грани?

- Предатели, — нисколько не сомневаясь, ответила я, подставляя шею под его губы. – И я передам всех, но только не тебя.

Оберфюрер, стаскивая край халата с плеча, прижал к себе. Такое стеснение не понравилось моему ребёнку и он взбунтовался. Малыш упёрся ножкой в живот, что его протест ощутил и Отто. Немного отстранившись от меня, любимый посмотрел на выпирающий бугорок улыбнувшись.

- Похоже, ему не нравится, что его маму целует не отец.

- Ей, - хохотнула я. – Это девочка.

Я с самого начала знала, что у меня дочь. Милица оказалась права: женщина знает кого носит под сердцем. Мы это чувствуем.

- Ах, девочка! – уже смеялся Отто, накрыв своей ладонью её ножку. – Ну, тогда мы найдём с ней общий язык. К женщинам я быстро нахожу подход.

Вот в этом я нисколько не сомневалась. Оберфюрер Клинге – любимчик и мечта всех женщин! Так что добиться расположения моей дочери ему не составит труда. Уже не составило! Малышка быстренько убрала ножку и притихла. Когда Рихард поблизости она не так активно реагирует на него. Сколько раз муж, приложив ухо к моему животу, разговаривал с дочерью, но она никак не выдавала себя. Замера, словно слушала голос отца. А вот стоило Отто произнести хоть слово, малышка показывала норов. Или просто хотела, чтобы её заметили. Было что-то такое в голосе моего волка, что заставляло женщин терять покой.

- Лиза, обещай мне, что уедешь, — всё ещё не убирая свою ладонь с моего живота, попросил Отто.

- Обещаю, — вздохнув, с неохотой согласилась я.

Другого ответа я не могла ему дать. И Рихарду, и Отто мой отъезд только облегчит жизнь. Может, полностью посвятив себя войне, они не наделают роковых ошибок. Не станут выяснять отношения в борьбе за женщину, которую любят, и у меня хотя бы останется шанс, увидеть кого-то из них живым.

Мой муж выгуливал Дружка до тех пор, пока Отто не ушёл. Войдя в гостиную, Рихард застал меня, стоящей у окна, и провожающей взглядом машину его бывшего друга.

Тихо подойдя, штандартенфюрер обнял сзади, положив свои раскрытые ладони на живот. Его… я его… И сейчас он давал мне это понять. Снова и снова лаская сосуд, в котором рос его ребёнок. Ведь только он держал меня тогда рядом с Рихардом.

- О чём вы говорили так долго? – спросил мой муж.

- Мы прощались, — не задержалась с ответом я.

Мы прощалась с Отто, чтобы встретиться вновь...