Глава 7. Метель

Витебск встретил нас мокрым снегом. Мы приехали поздно и готовить ужин не стали. Нагло пришли в гости к Хельге. Запах её стряпни ещё на подступах к подъезду дразнил ноздри, проголодавшихся полуночных путников. Она, конечно же, обрадовалась нашему возвращению. И только увидев нас на пороге своей квартиры, чуть не подпрыгнула до потолка, прежде чем бросилась с объятьями.

За два часа в гостях у Хельги я столько новостей узнала, что голова пошла кругом. Ганс – начальник подруги, сделал ей предложение, но она ещё не дала ответ. Разве, что попросила немного подождать его, пока думает, стоит ли принимать это предложение руки и сердца. Хельга боялась серьёзных отношений после скандального развода с мужем. И ей не хотелось снова пережить подобное. Проще говоря, как я поняла всю суть проблемы, Кох сомневалась в своих чувствах к толстенькому мужичку. Это же не красавец Отто, и даже не Морис, молоденький радист. Ганс дважды вдовец! Как-то зловеще звучало это обстоятельство. Ему около пятидесяти лет, а он уже схоронил две жены. Вот Хельга и призадумалась: вдруг она будет третьей.

Остальные новости из уст подруги меня не очень заинтересовали и я их особо не запомнила. Так сплетни. Кто проигрался. Кого разжаловали. Кому присвоили новое звание. Кого убили. Кого ранили. Кого с пузиком отправили домой.

Среди таких счастливиц оказалась Агна Леманн. Года не прошло, как приехала, и залетела от лейтенанта Хермана. Был скандал! Особенно рвал и метал группенфюрер фон Крюгенау. Он и так считал, что женщина на войне хуже самой войны, ведь отвлекает мужчин от долга перед родиной. Женщины приносят бардак в армейскую дисциплину! И подписывая рапорт Агны, чуть не швырнул его в лицо плачущей девушки.

Лейтенанта Хермана гнев принципиального старичка тоже не обошёл стороной. Новоиспечённого мужа перевели на передовую как раз под Гомель, где с каждым днём напор русских сдерживали с большим трудом.

Забегу вперёд. Осенью сорок третьего под Гомелем Красная Армия перешла в наступление и отбросила немецкие войска на северо-запад. Начались бои за Днепр, в ходе которых русские, захватив Речицу, прорвались к жизненно необходимой для немцев железнодорожной артерии Мозырь — Жлобин. Даже брошенные на помощь второй армии резервы не спасли тяжёлое положение. По всей линии фронта Красная Армия наступала и довольно успешно. Единственным участком, где пока сдерживали натиск неприятеля, был север. Под Смоленском в декабре сорок третьего русские потеснили немцев к Витебску, но дальше не смогли продвинуться. Немецкие войска закрепились на правом берегу Двины и отчаянно защищали этот плацдарм до весны сорок четвёртого. Потом начнутся бои за Витебск, которые сравняются город с землёй. До войны в областном центре жило более ста восьмидесяти тысяч человек, а в день его освобождения двадцать шестого июня встречать победителей вышло из укрытий лишь сто восемнадцать горожан.

Меня не будет в это время в Витебске. Чему я очень рада до сих пор. Мы с Рихардом уедем из города ещё до объявления его «крепостью» и до назначения комендантом «Fester Platz» генерала Фридриха Гольвинцера. Там будет мясорубка! Генерал, не дожидаясь приказа командования и осмелившись нарушить клятву Гитлеру об удержании Витебска любой ценой, объявит об отступлении в направлении Сенно, но это уже не спасёт его армию от плена. Операция «Багратион» набирала свои обороты, как когда-то гитлеровская «Барбаросса», но в отличие от захватнического плана нацистов, это было освобождение. Освобождение, когда каждый советский солдат бился насмерть за свою землю и семью.

Они побеждали, а я предательница была с врагом. Любила врага. И ждала от врага ребёнка. Если бы я осталась в Витебске, меня бы в лучшем случае сослали в лагеря, а в худшем расстреляли. Поэтому я уезжала с Рихардом всё дальше и дальше на запад.

Выслушав все сплетни, мы ушли от Хельги под утро. Толком не выспались и снова на службу в фельдкамендатуру, потом в Абвер, потом в Витебскую диверсионную школу и только к вечеру домой. Изо дня в день один и тот же распорядок. Ничего нового. Только донесения с фронтов и сплетни Хельги. Вот и пролетел месяц.

Декабрь. Тошнота постепенно прошла, но аппетит так и не появился. Помню Милица в положении: раздобрела, похорошела, раздалась в талии. У меня только увеличилась грудь, и живота не видно было под прямым кителем с шинелью. Первым перемены во мне заметил Дружок. Он всё чаще стал подходить и вилять хвостом, тыкаясь мокрым носом в живот. Рихард, засыпая со мной в одной постели, был слишком поглощён любовью, чтобы заметить очевидные метаморфозы в моём теле, а, может, просто ждал, когда я сама скажу ему об этом. Кто поймёт этих мужчин? Чего они хотят, когда добились желаемого?

Хельга стала второй, кто понял, что я беременна. Но она женщина. А от нас такие вещи нельзя скрыть. Заметим.

Начало декабря. Нас вызвали в фельдкамендатуру. Вернее, Рихарда. Я осталась стоять в коридоре, терпеливо ожидая, когда закончится совещание у группенфюрера. Стою, смотрю на Дружка, бегающего с Куртом во дворе. Вроде бы всё хорошо. Тихо. И о любимом Отто сегодня я вспоминала без привычных мне слёз. Только подумаю о нём и глаза сразу на мокром месте. А тут до меня доносится гогот поднимающихся по лестнице офицеров.

- Ты слышал: оберфюрер Клинге последнее ранение чуть пережил? Месяц в госпитале отвалятся, а рана так и не затянулась.

- Обычно на нём, как на собаке, всё заживает.

- А теперь вот нет, Куно, — с сожалением подметил офицер. – Сдал сильно наш охотник. Я неделю назад его видел на вокзале в Минске. В отпуск Клинге отправили. Подлечиться, так сказать. С ним медсестра ещё была. Помогала ему подняться в вагон.

Они прошли мимо, обсуждая здоровье Отто, а я похолодела, представив сопровождающую его медсестру.

С другой в поезде… так быстро… Господи, а чего я ожидала? Это я уехала с Рихардом, а не осталась с ним. В то мгновение меня съедала не только ревность, но и боль. Боль в глубине моего сердца. Именно та боль, от которой нельзя избавиться. Нельзя забыть. Нельзя пережить. Эта боль навсегда остаётся, чтобы терзать каждый раз, когда вспоминаешь любимого, но преданного тобой человека.

Я уже ясно видела сцены любви Отто с этой медсестрой и в вагоне, и в отеле, и в его замке! Перед глазами всё поплыло от слёз. Оперившись одной рукой об подоконник, другой я открыла форточку подышать. Из-за этих ярких картин в моей голове, мне резко стало не хватать воздуха. Открывая рот, как выброшенная на берег рыба, я жадно вдыхала белые клубы морозного пара.

- Ты что делаешь? – воскликнула за спиной незаметно подошедшая Хельга. – Носом дышать надо, а не ртом! Сейчас надышишься холодным воздухом и заболеешь, а для ребёнка это опасно.

Она подскочила ко мне, быстро захлопнув форточку.

- Лизхен, идём лучше, я тебя горячим чаем напою, — с укоризной рассматривая меня, предложила подруга. Она-то подумала, что я так хочу избавиться от беременности. Заболею и скину. – Да, и поговорим по душам, ладно?

Я кивнула в ответ. Хельга обняла меня за плечи и повела в кабинет своего любовника. Ганс тоже был на совещании, так что его скромные апартаменты были в нашем полном распоряжении.

Подавая мне чай, Хельга спросила:

- Ты когда скажешь Рихарду, что беременна?

- Не знаю, — беря из её рук чашку, ответила я. – Может, вообще, не скажу.

Вдохнув аромат крепкого чая и не посмотрев на удивлённую подругу, я отпила глоток. Мне не так уж сильно хотелось пить чай, как просто почувствовать тепло. Тепло, пусть даже закрашенной горячей воды, но то, что хоть немного согревает изнутри.

Наши отношения с Рихардом изменились. Штандартенфюрер пытался согреть меня своей любовью, нежностью, лаской, но чем больше он старался, тем сильнее я тосковала по его другу. Теперь уже бывшему другу. Я улыбалась Рихарду, слушая его шёпот в тишине ночи, а моё сердце обливалось кровью. Может, я поспешила? Может, стоило подождать? Прошёл целый месяц и не принёс мне никаких перемен. Разве, что вчера я почувствовала шевеления малыша во мне. Обрадовалась и снова заплакала. Похоже, так и останусь невенчанной, да ещё и с ребёнком на руках.

- Это, как не скажешь? – подбросив мимоходом полено в буржуйку, задала вопрос Хельга. Видя, что я не особо хочу разговаривать на щекотливую тему о моём будущем, она присела рядом и покачала головой, будто поняла в чём причина моей скрытности. – Отто значит всему виной, да? Всё думаешь о нём? Лизхен, он не женится на тебе никогда. Поверь мне. Клинге не из тех мужчин, которые обременяют себя узами брака. А Рихард не такой.

- А какой Рихард?! – поставив резко чашку на стол, я расплескала чай. – Ну, что же ты молчишь, Хельга? Расскажи мне какой на самом деле Рихард! Ты только и твердишь, что он такой честный, хороший, благородный, внимательный! Я беременна, и что изменилось?! Ничего! Как была любовница, так и осталась!

- Лизхен, он мужчина! – она быстро нашла оправдания другу. – Они дальше своего носа ничего не видят. Особенно если это касается женщин. Скажи ему, что ждёшь его ребёнка и…

- И он на мне женится! – перебила я её, нисколько не скрывая своего сарказма по этому поводу. – Но я так не хочу! Я не хочу, чтобы он женился на мне только из-за ребёнка! Я большего хотела, понимаешь? Большего.

Хельга положила свои ладони на мои, пытаясь успокоить.

- Перестань, Лизхен. Не нервничай, — говорила она, бегая по мне глазами полными сочувствия. – Не хочешь, не надо. Но ведь скоро все заметят. Он же растёт, — кивнула она на живот. – И здесь опасно становится. Может случиться так, что завтра будет уже слишком поздно для вас. Скажи ему, пожалуйста. Обрадуй. Ведь они живут только здесь и сейчас. Этим мгновением. Сама понимаешь, война.

Хельга замолчала, тоскливо посмотрев в окно.

Надо же, как бывает, что-то подобное я уже слышала. И тоже от подруги. Это было в другой жизни. В той, где я не на стороне врага. Милица, моя веселая подружка, я вспомнила о ней в день, когда её казнили. Совпадение? Или всё-таки там что-то есть.

Вспоминая задорный смех Милицы, я с опаской призналась немецкой подруге, ведь не особо доверяла ей:

- Я рапорт собралась писать. Поговорю с группенфюрером, чтобы без скандала. К дяде в Берлин уеду.

- Ну, раз всё решила, то поступай, как знаешь, — сказала Хельга, убрав свои руки.

Фрау Кох не Милица, отговаривать не стала. Моё решение её разочаровало. И видно было по поджатым от злости губам, что осуждает меня за боль, которую я причиню Рихарду своим бегством, но она воздержалась от нравоучений. Неспешно встала со стула и, сложив руки на груди, отошла к окну. Немецкая сдержанность! А по мне, так тихая обида. Милица бы вставила руки в бока и высказала бы всё, что думает, обзывая меня при этом «дурындой». Именно в тот момент, мне нужна была такая вот встряска, а не укоризненное молчание Хельги. В последнее время мне очень не хватало Милицы. Почему-то я думала, что будь она рядом, мою хандру, как рукой бы сняло. Умела она развеселить.

Совещание закончилось за полночь. Правда, я так долго не выдержала, ожидая Рихарда в кабинете Ганса. Поговорив по душам с Хельгой ещё около часа не о чём, я попросила Курта отвезти меня домой.

Я не слышала, как вернулся штандартенфюрер. Спала тревожным, но крепким сном. И только утром узнала новость. Моего любовника не только переводят в Минск, но и назначают руководителем абвершколы. Это необычная диверсионная школа по подготовке диверсантов. В ней основной уклон будет на подрывную деятельность агентов-пропагандистов в тылу врага. Что-то новенькое! Теперь уже мало взорвать поезд или убить генерала, надо было разложить моральный дух противника. А кто лучше всего справится с этим? Конечно же, штандартенфюрер фон Таубе! Сказочник, как его называли за глаза. Рихард мог заговорить кого угодно и с лёгкостью перетягивал на сторону немцев русских военнопленных.

Ну, что ж, мой любовник заслужил эту должность. Я скупо улыбнулась, поздравляя его с назначением. Всё-таки между опасными поездками на передовую и тёплым кабинетом в тылу огромная разница.

Своей жизнью он так рисковать уже не будет. К тому же, когда русские перешли в наступление и довольно успешно желающих послужить Рейху стало намного меньше. Потенциальных диверсантов приходилось набирать не в лагерях для военнопленных, а среди уже предавших свою родину. С ними договариваться было проще. Только услышав о предложении пройти обучение в диверсионной школе, глаза у них загорались, а губы расплывались в довольной улыбке. Словно в них разглядели чуть ли не арийскую кровь! Поставили пса хозяева с собой на одну ступень эволюции. Элита, так сказать!

Общаться с такими людьми мне было противно. И я, отключив всякие эмоции, просто переводила Рихарду слово в слово ничего не утаивая. А зачем недоговаривать? Хочет предатель послужить чужой стране, путь служит. Всё равно выше своей головы не прыгнет. Псом был, псом и останется.

Меня Рихард тоже обрадовал в ту ночь. В Абвер школе меня ждало место преподавателя немецкого на разговорном уровне. Многие диверсанты на языке своих хозяев не знали и слова. Нужно было это исправить. Вбить в их головы хотя бы минимальный набор фраз и предложений, чтобы они более или менее могли понимать немецкую речь.

Я согласилась, заранее зная, что больше трёх месяцев там не прослужу. Когда моё положение станет видно, напишу рапорт тому же Рихарду, как начальнику Абвер школы. Ну, или он наконец-то заметит, что я беременна.

Вещи мы собрали за один день и наутро следующего дня выехали с сопровождением из Витебска. Бо́льшую часть дороги я молча смотрела в окно. Декабрь, а снег местами. Зима в сорок третьем была поздняя и осень очень тёплая.

О чём я думала? Не о чём. Просто смотрела в окно без единой мысли. Сама не замечая, как рука прижимается к животу. Наверно, самой природой заложено в женское подсознание желание обнять своего малыша. Он ещё не родился и шевеления не ощутимы, а мы так и тянем руки, чтобы почувствовать его. Убедиться, что под нашим сердцем бьётся ещё одно сердце. Так и я сидела в машине, смотрела в окно и обнимала ладонью, поглаживая, свой живот.

- Лизхен, — позвал меня Рихард.

Я тихо вздохнула, повернув к нему голову.

Глаза моего любовника внимательно рассматривали меня, но больше всего цеплялись за руку на животе. И я, ощутив некую неловкость, словно Рихард вторгся во что-то очень запретное для него и очень личное для меня, медленно убрала ладонь на сиденье.

- Лизхен, я чего-то не знаю? – спросил он, дотянувшись своей ладонью к моей.

- Напротив, мне кажется, ты знаешь всё, — немного с раздражением ответила я, вытянув свою руку из-под его тёплой ладони.

В это мгновение я почему-то перестала сомневаться, что моё положение для Рихарда тайна. Уж слишком с надеждой он смотрел на меня.

- Ты изменилась, — он продолжал напирать на меня, подсаживаясь ближе и пытаясь обнять. – Я надеюсь, твои перемены не связаны с Отто? Ты выбрала меня, но продолжаешь о нём думать. Лизхен, я же просил тебя не лгать мне, помнишь? Что не так, скажи?

Похоже, этот разговор назревал давно. Молчать у меня больше не было терпения, но и посвящать Курта в наши сложные отношения я не хотела. Поэтому, как всегда, громко сказала: «Курт, останови!». Когда машина притормозила, я выскочила из неё.

Замершая трава, слегка припорошённая снегом, хрустнула под ногами, как стекло. Отойдя от машины всего на несколько шагов, меня обогнал радующийся Дружок. Несколько часов в пути дались его игровому нраву с трудом. И вот представилась возможность поразмять лапы, чем он и воспользовался, как только открылась дверь. Бегая взад и вперёд, наш пёс радостно визжал. Бедняга думал, наверно, что хозяева сейчас присоединяться поиграть с ним. Но нам с Рихардом было не до веселья. Мы выясняли отношения посреди зимнего поля, а вдали показались грузики с колонной солдат. Тот самый резерв, что отправляли под Гомель.

- Лизхен, — подходя ко мне, сказал штандартенфюрер, — вернись в машину. Холодно.

- Что не так?! – резко обернувшись, переспросила я и тут же ответила. – А всё не так! Ты хотел честности, так получи эту честность! Я выбрала и что изменилось в моей жизни? Ничего! Ничего, Рихард! Я как была любовницей, так и остаюсь ею! Всю жизнь любовница! Осточертело быть любовницей!

Видя, как я срываюсь на крик, Рихард попытался успокоить меня:

- Лизхен…

- Лиза! – закричала я, вырываясь из его объятий. – Моё имя – Лиза! Только Отто меня называет по имени. Он знает обо мне абсолютно всё! Всё, Рихард! Рядом с ним я Лиза, а с тобою Лизхен. С ним я русская, а с тобою немка. Он любит меня такой, какая я есть. А ты? Ты будешь меня любить, когда узнаешь обо мне правду? Будешь?

- Мне не нужно ничего о тебе знать, — опуская руки, сказал Рихард. – Я люблю тебя, и только это имеет значение для меня, Лиза. Всё остальное второстепенное и ненужное.

Его грудь тяжело вздымалась, когда он говорил и смотрел на меня. Во взгляде фон Таубе не было ни доли намёка на сомнение в его словах. Он твёрдо верил в то, что испытывал ко мне. И никакая правда не могла убить любовь Рихарда. чтобы я не сказала ему, штандартенфюрер всё равно будет любить меня. Ведь только испытывая такие сильные чувства можно оставаться слепым и глухим, прощая измены, надеясь на лучшее.

И всё же я решила испытать эту любовь. Вспомнив, отчего меня предостерегал Отто: никогда не рассказывать Рихарду о своих любовниках, я рискнула. Подсознательно надеясь, что, может, после этого Рихард отступится от меня. И я уеду намного раньше, чем запланировала. Держать возле себя такую гулящую женщину ему будет неприятно.

- Ну, что ж, раз ненужное, тогда это тебя не заденет, — отступая, сказала я. – Кого ты видишь рядом, Рихард? Милую девушку, запутавшуюся в своих чувствах? В любви к двум мужчинам? Может, я и запуталась, но уж точно не в любви. Я любовница со стажем. И я давно перестала мечтать выйти замуж. Кто женится на женщине, которую передают из рук в руки? Никто. Моим первым любовником был муж моей сестры. Капитан НКВД. Так ненавистный вами комиссар. Он погиб, защищая Сенно. Я о нём тебе рассказывала, — напомнила я мифическом женихе Гришке. – Я его не любила. Нельзя любить того, кто тебя взял силой. Правда, и ненависти к Гришке я не испытывала. Простила. Простила и за то, что отдал меня своему начальнику. Полковнику Пичугину. А вот, Никиту я думала, что люблю. Пока не узнала о его жене и взрослых детях. Всё надеялась: он женится. Нет не женился. Зато отдал меня на одну ночку другому комиссару. Его судьба зависела оттого понравлюсь я проверяющему из Москвы или нет. Понравилась. Никита ждал перевода, когда началась война. А дальше ты знаешь. Отто провёл со мной ночь и отдал тебе, — наверно, каждая девушка на моём месте плакала, рассказывая самые постыдные факты своей биографии, а я же не проронила ни единой слезинки. Мне было уже всё равно, что скажет Рихард. Он хотел, чтобы я больше не лгала ему и вот она правда. Такая какая есть правда. – А кому ты отдашь меня, когда я тебе наскучу?

Я задала этот вопрос, не желая слышать ответа. Мной больше не будут делиться, потому что я уже решила, как буду жить. Я буду жить ради своего ребёнка. И чтобы Рихард не ответил моё решение уже не изменить.

Поднимая воротник шинели, я пошла к машине. Ветер и вправду был холодный, и, похоже, начиналась метель. Мелкая россыпь снежинок больно впивалась в лицо. Колонна грузовиков с солдатами и пушками громко ревела проезжая мимо. А ещё этот ветер уносил голос Рихарда куда-то вдаль. И только когда его руки обняли меня сзади, развернув к нему, я, наконец, расслышала, что он кричал мне вдогонку.

- Я не отдам тебя никому! Слышишь? – говорил он мне, опускаясь на одно колено. – Не отдам никогда! Я люблю тебя!

- Что ты делаешь? – спросила я, не понимая зачем штандартенфюрер встал передо мной на колено и взял меня за руки.

Такое я видела только в кино, и никогда не думала, что со мной произойдёт что-то подобное.

- Прости у меня нет кольца, — запинаясь, с волнением говорил Рихард. – Я не так хотел сделать тебе предложение. Не на этом поле, — оглянулся он по сторонам.

И в это мгновение до нас долетели восторженные крики солдат из грузовиков. Они махали руками, подбадривая абсолютно незнакомого им офицера: «Давайте, штандартенфюрер!», «Фройляйн, скажите да!». Все мы люди и все мы радуемся, смотря на счастье других. И эти солдаты искренне радовались за нас, ожидая счастливого финала. Они ехали на верную смерть и на их пути это будет единственное красочное пятно в сером ужасе войны. Влюблённая пара посреди начинающейся метели. Может, быть в последнее минуты своей жизни, они будут вспоминать именно это.

- Лиза, — переведя взгляд с проезжающей колонны на меня, сказал Рихард, — сделай меня самым счастливым человеком на земле. Стань моей женой, пожалуйста. Любимая моя. Лиза.

Вот оно, что я так долго ждала! Предложение выйти замуж! Рихард не отказался от меня, узнав правду. Он просит стать его женой. Уже за одно это я должна быть ему благодарной. Теперь я была не в силах сдержать слёзы. Они потоком хлынули из глаз. Это были слёзы радости или слёзы печали, до сих пор не знаю. Мне было одновременно и радостно и грустно, ведь я понимала, как высока цена этого «да».

И я не сказала Рихарду «да». Вместо этого я тихо-тихо прошептала:

- Я беременна.

Никогда не видела его таким счастливым. Он подскочил и, подхватив меня на руки, закружил точно в вихре.

- Я буду отцом! Вы слышите, я буду отцом?! – кричал штандартенфюрер во всё горло, кружа меня.

Эти радостные вопли услышала и отделяющаяся колонна. Солдаты стали громко свистеть, выкрикивая на прощание:

- Поздравляем!

- Счастья вам!

- Удачи, герр офицер!

- Фройляйн только сына!

Даже скрюченные от холода суровые солдаты из сопровождения, сидя на мотоциклах, сдержанно улыбались нам. Больше всего радовался Дружок, описывая круги вокруг своих хозяев. А Курт, выйдя из машины, хлопал в ладоши, словно в театре. Ему осталось только потребовать «на бис!». Не так много радостных моментов выпадает на долю людей вовремя войны, что каждый такой миг хочется запомнить навсегда. Ведь именно он будет согревать душу и давать ей надежду, когда кругом властвует одна лишь смерть.

До машины Рихард нёс меня на руках, прижимая к себе, как самое бесценное сокровище. Его губы ни на секунду не отрывались от моего лица. Он то покрывал щёки поцелуями, то шептал, как сильно меня любит. Жаль, что я не любила его так же сильно, как он меня.

Начальник Абвер школы всю неделю занимался не своими прямыми обязанностями, а подготовкой к нашей свадьбе. Рихард хотел, чтобы всё было как положено. Священник, костёл, ресторан и обязательно невеста в белом платье.

Я столько раз представляла себе этот счастливый день, но почему-то не испытывала радости, считая дни до свадьбы. Я всегда думала, что подвенечное платье мне будет шить Милица. И она, шутя говорила: «Эх, Лизка, как замуж пойдёшь, я тебе, как принцессе наряд сошью! С рюшами, подол в пол и фату пышную с цветами!».

Моё платье было другое. Белое, но скромное с коротенькой прозрачной фатой. Рихард купил материал и нашёл портниху. За три дня она, подгоняемая штандартенфюрером фон Таубе, сшила подвенечное платье. Простенько, но со вкусом. А может, это мне оно казалось слишком скучным. Смотря на примерках в зеркало, я вспоминала сестру. Конечно, я счастливее её. Рихард, не Гришка, только почему-то мои глаза не горели зелёным огоньком, а были серые и холодные. Даже портниха, подметила: «Лица на вас нет, фройляйн Лизхен. Под венец же идёте, а не в монастырь».

Второе, что меня должно было обрадовать, но не обрадовало, это желание жениха венчаться только в церкви. Простые записи на бумажке его не интересовали. Он признавал церковный обряд, хоть его вера в бога давно пошатнулась. Я же и не верила никогда.

- То что соединил бог, человек бессилен разорвать, любимая, — объяснил своё желание Рихард. – Я хочу, чтобы ты была моей навсегда. Только моей и ничьей больше по законам человеческим и по божьим. И в болезни, и в здравии, и в горе и в радости. Я так сильно люблю тебя, Лизхен, что даже смерть не заставит меня отступиться от этой любви.

Когда был найден священник-униат, встал вопрос: крещёная ли я? Баба Тая ещё в младенчестве, не спросив разрешения у родителей, принесла меня в храм и крестила. Аньку ей не дали, так она с батюшкой надо мной таинство совершила. Но креста, я никогда не носила. Да и не помнила своего крещения. Про него мне мать рассказала и то уже в первый месяц оккупации. Так что представитель униатской церкви не стал вдаваться в подробности и согласился нас повенчать.

Тридцатое декабря. Канун Нового года. Меня на машине к церкви привёз Курт. Группенфюрер Крюгенау помог выйти, подставляя локоть. Помню я ещё чуть не поскользнулась в белых туфлях. Если бы не крепкая поддержка моего посаженого отца, то лежать бы мне в сугробе посреди шеренги солдат, приготовившихся к салютованию, когда молодые выйдут из церкви.

Герр офицер меня ведёт, а я боюсь идти. Ноги заплетаются. И совсем не от мороза. Я всё время оглядывалась назад, будто ждала чего-то или кого-то. Я представляла, что сейчас что-то случится и церемонию придётся отложить до лучших времён. Но, как назло, ничего не происходило. Перед нами открыли дверь и группенфюрер, похлопывая меня по запястью своей большой ладонью, повёл внутрь церкви.

- Все девушки испытывают волнение, когда выходят замуж, - приободрял меня противник браков на войне. – Моя дочь так, вообще, в обморок упала. Вы, надеюсь, Лизхен так нас не напугаете?

Я глубоко вздохнула, прежде чем ответить и сделать первый шаг в полумрак церкви:

- Нет.

Терять сознание я никак не собиралась. Я просто боялась, что мой брак лишит меня моей любви к Отто. Нет, скорее, я лишусь его любви. Я стану для него чужой женой. Чужой женщиной… Ведь каждый сделанный шаг к Рихарду в этой церкви, отдаляет меня от Отто.

Приехали все, кого пригласил Рихард.

Хельга с Гансом стояла у самого алтаря и пускала слёзки умиления. За день перед свадьбой она сказала мне:

- Знаешь, а я была неправа. На пепелище цветы растут, — и мечтательно улыбнулась, посмотрев на Ганса. – Я приняла его предложение. Весной мы поженимся.

Они и вправду, поженились. И были в браке ровно один день. Один-единственный день длилось их счастье, а утром отступающую колонну разбомбили самолёты. Не суждено было Гансу стать в третий раз вдовцом. Он погиб с Хельгой. Её последнее письмо я получу вместе с письмом Греты, где наша знакомая сообщала о смерти моей подруги.

Вот так иной раз задумаешься о превратностях судьбы и выть хочется. Как много жизней искалечила война и столько же перемешала меж собой. У кого-то отняла, а кому-то дала. Мне, наверное, повезло больше, чем остальным. У войны я была любимицей. Меня она одарила сполна. Правда, извратив мои желания. Я вышла замуж за врага, любя другого врага.

То, что группенфюрер Крюгенау приехал на свадьбу и охотно согласился проводить невесту под венец, меня удивило. Но потом оказалось: ворчливый старичок питал к Рихарду почти отцовскую симпатию и отказаться от приглашения не мог. К тому же штандартенфюрер фон Таубе уже не был в подчинении группенфюрера. Как говорится: это была уже не его забота. Чего уж брызгать слюной и стучать кулаком, вопя про пагубное влияние женщин на военнослужащих.

Так что вместо выговора герр офицер, улыбаясь во все свои тридцать два зуба (в его-то возрасте!), вёл меня к бывшему подчинённому, нашёптывая слова ободрения.

Макса не было. Зато приехали другие друзья Рихарда. Трое офицеров. Их имена я уже и не вспомню. Только их приглушённый разговор, долетавший до меня, когда я проходила мимо:

- Странно, почему Отто здесь нет?

- Это же свадьба его лучшего друга.

- Вот поэтому его здесь и нет, - чуть громче сказал третий офицер, бросив оценивающий взгляд в мою сторону.

Я почувствовала себя неловко от этого колкого взгляда. Похоже, его не обошли стороной слухи, как два друга делят одну любовницу. И судя по мерзкой ухмылке он высоко меня оценил.

Ну, и чёрт с ним! Пусть думает что хочет. Мне всё равно. Моя жизнь вот-вот изменится. Осталось всего несколько шагов к алтарю. И я их делаю, ведомая под руку группенфюрером Крюгенау.

Иду… иду… иду… и жизнь мелькает перед глазами. Но почему-то в тех ярких вспышках из прошлого мне чаще мерещится Отто. Наша первая встреча. Его синие холодные глаза. Стальной голос с отвратительным акцентом. Мимолётные встречи, от которых я бегу, пытаясь скрыться. Скрыться не от него… не от Отто, а от себя самой. От тех, чувств, которые уже пробивались внутри меня. И пусть поначалу я принимала любовь за страх перед завоевателем, но где-то глубоко в душе знала: мне этот Породистый гестаповец не посмеет причинить боль. Он способен только разбить моё сердце вдребезги, но не ударить. И когда обижал, то обижал, боясь самого себя. Ведь рядом со мной Отто терял свою свободу. Я же рядом с ним находила себя… с ним, а не с Рихардом.

Копаясь в своих воспоминаниях, я не заметила, как подошла к алтарю. В моих ушах звучал голос Отто, возвращая меня к нему в замок, и я не слышала, что говорил священник. Я потерялась в самой себе. В своей любви... В своих желаниях... В своих мечтах… И мужчины, стоящего со мной перед алтарём, там не было. Как не было штандартенфюрера фон Таубе, надевающего на мой безымянный палец увесистый перстень. Как и Хельги подающей мне обручальное кольцо для Рихарда. Всё это просто выпало из цепочки событий в моём настоящем, уступив место прошлому. Единственное, что вернуло меня из грёз на землю, это вопрос священника:

- Согласна ли ты, Лизхен Липне, взять в мужья барона Рихарда Герберта Августа фон Таубе?

Я на мгновение растерялась. От моего согласия сейчас зависят жизни сразу четырёх человек. Моя, Рихарда, Отто и моего ребёнка. Нельзя же все оставшиеся годы жить с одним мужчиной, а мечтать о другом. Даже ради ребёнка, смогу ли я пожертвовать собой? Я испугалась. Господи, я вправду, испугалась. И так испугалась, что мурашки пробежали по спине, а ладошки вспотели. Сердце заколотилось, как бешеное, когда поняла: все ждут только моего согласия, поэтому в храме так тихо.

- Лизхен? – взволнованно позвал меня мой жених.

- Да? – вздрогнула я, посмотрев на него.

И тут же священник, не придавая никакого внимания интонации моего голоса, скрепил перед богом наш с Рихардом союз:

- Властью данной мне господом богом, объявляю вас мужем и женой! Жених может поцеловать невесту, — расплываясь в улыбке, сказал служитель веры.

Рихард поцеловал меня, а я заплакала. Самый счастливый день для штандартенфюрера фон Таубе стал самым несчастным для меня.

- Почему ты плачешь, любимая? – отрываясь от меня, спросил супруг.

- От счастья, милый, — соврала я.

Мы выходили из костёла под грохочущую оружейную канонаду. Мой муж уверенно держал меня за руку, гордо вышагивая к машине, дверцы которой уже открыл, раскрасневшийся на морозе, Курт. Нас ждал праздничный обед в ресторане и поздравления друзей.

Рихард всё устроил наилучшим образом. Я к подготовке свадьбы даже пальца не приложила. Только примеряла подвенечное платье и вздыхала, жалея себя несчастную. Поэтому когда мы с гостями вошли в ресторан, нас окружили услужливые официанты, помогая рассесться за столиками. Но больше всего меня поразила живая музыка, чистыми нотами ласкающая мой идеальный слух. Играл настоящий оркестр. Где только штандартенфюрер фон Таубе отыскал музыкантов? Подозреваю, что обратился в театр и ему не отказали. Кто посмеет отказать немецкому офицеру?! Никто.

Весь вечер под восхитительное музыкальное сопровождение звучали поздравления молодожёнам. Сам группенфюрер Крюгенау расчувствовался так, что пустил скупую слезу, желая нам счастья и самое главное долголетия. «Особенно это важно на войне», — в конце добавил он, и осушил бокал до дна. Хельга всхлипывала на каждом слове. Не думала, что моя немецкая подруга настолько сентиментальная. Раньше я за ней этого не замечала, если честно. Ну, посоветует или, проще сказать, нос свой всунет куда не просят, но так искренне плакать на свадьбе! Друзья Рихарда тоже не поскупились на поздравления и подарки. Больше всего распинался тот офицер, что оценивал меня на церемонии. Женатому другу он подарил трофейный пистолет ТТ, а мне шкатулку, обитую красным бархатом сказав:

- Знаю, что вы, фрау Лизхен, любите розы и только красные розы. Но к сожалению, здесь зимой их недостать, а с Берлина я бы их не довёз. Поэтому я решил подарить вам этот серебряный браслет. Он хоть и скромный, но так же прекрасен, как вы.

Он подал мне открытую шкатулку, и я чуть не упала в обморок. Этот браслет мне подарил Никита. И этим же браслетом я расплатилась с полицаям за бабушку Есфирь.

Отто… это его подарок. Он напомнил о себе и своих чувствах. Как браслет оказался у оберфюрера Клинге я догадалась. Он допрашивал Шестюка и убил его. Думаю, уже тогда любимый, как ангел-хранитель, оберегал меня от всех невзгод. Ведь если бы хоть одна чёрная душонка прознала, что я выкупала еврейку и сочувствую им, то меня бы расстреляли. А Отто утаил эту правду, навсегда закрыв рот верного пса фашистского режима. Между нами тогда ничего не было. Всего две встречи. Несколько высокомерных фраз и пара робких взглядов. Вот и всё, что связывало нас…

- Спасибо, — тихо поблагодарила я нашего общего друга, беря из его рук мой браслет. Теперь, смотря на подарок Никиты, я буду вспоминать Отто.

Не роковое ли это совпадение? Антикварный ювелирный браслет мне подарил русский офицер, а вернул немецкий. Обоим мужчинам он достался после убийства. Мне же, как подарок от них. Я не верю в проклятия и таинственные стечения обстоятельств, но в день моей свадьбы меня ждал ещё один странный сюрприз.

Уже после ресторана, сидя перед зеркалом в нашей с Рихардом квартире, я внимательно рассмотрела своё обручальное кольцо. Это скорее был золотой увесистый перстень с ярко-красным рубином, чем обычное кольцо с драгоценным камнем. На моём пальце он сидел, правда, как влитой. Словно ювелир сделал его только для меня. Стащив с пальца фамильное украшение(а я не сомневалась, что это именно так), на внутренней стороне перстня прочла гравировку: «Дарю той, которую люблю». «Надо же, как сильна любовь Рихарда, — подумала я, вертя перстень. – Он не пожалел фамильного сокровища, заказав надпись на русском». Это трогает до глубины души! Мой муж сделал всё для того, чтобы этот день стал самым запоминающимся и счастливым для нас. Он так старался, а я неблагодарная зажравшаяся баба не оценила всех его усилий. Сидела весь вечер сама не своя на собственной свадьбе и мечтала о другом мужчине.

Ну, и кто я после этого? Дура? Нет! Я не дура. Я лживая эгоистка. Вот кто я. Мне бы Рихарда любить так же до безумия, как Отто. Но женское сердце такая штука, что ему никто и ничто не указ. Полюбит самого не подходящего из всех женихов!

- Дарю той, которую…, — повторила вслух я красивые слова, но договорить не успела.

Вошедший в спальню Рихард прервал, закончив фразу на русском:

- Люблю, — и подойдя ко мне, опустился на колени, обняв мои бёдра. – Этот перстень принадлежал жене моего предка. Княгине Аделаиде Хлестовой.

Я оторопела, услышав о русской жене немецкого барона. Похоже, я не первая, кто разбавит германскую холодную кровь кипучей славянской.

- Мой предок впервые увидел княгиню на балу в Петербурге. Ваша императрица Елизавета праздновала именины, а барон был в свите приглашённого прусского посла. По семейной легенде он настолько сильно влюбился в чужую жену, что начал искать с ней встречи под любым предлогом. И барону это удавалось, раз князь Хлестов вызвал его на дуэль, — Рихард хитро улыбнулся, посмотрев на меня. — Если бы рогоносец знал, что молодой барон лучшая шпага при дворе Фридриха, то не стал бы так рисковать своей жизнью. Мой предок убил князя и похитил его жену. Увёз русскую красавицу к себе в замок, где и женился, наплевав на мнение высшего общества.

- Против её воли? – спросила я, уже сгорая от любопытства. Всё-таки довольно интересная история. Настолько сильно полюбить чужую жену, что не боясь порицания высшего света и монарших особ, похитить! Такой необдуманный поступок мог привести к скандалу на государственном уровне. Насколько я хорошо помню историю, между Российской империей и Пруссией была война, и Великий Фридрих проиграл!

- Не думаю, что это было против воли, — предположил мой муж. – Скорее по обоюдному согласию. Они прожили вместе более двадцати лет, родив пятерых детей. И этот перстень после смерти Аделаиды не принадлежал больше никому. Ты первая за двести лет, кто надела его, — Рихард поцеловал мою руку и, раскрыв ладошку, приложил к своей щеке. – Говорят, что он не принесёт счастье немке, ведь был заказан у русского ювелира для русской княгини и на нём русская гравировка. Но ты не немка.

- Поэтому я буду счастлива? – положив свою второю ладонь на голову Рихарда, спросила я.

- Мы будем счастливы, Лиза, — уверенно сказал барон. – Я ведь не посреди поля, да ещё и в метель, хотел попросить твоей руки. Мне уже за сорок, а я неисправимый романтик, когда дело касается женщин. Представлял: ужин при свечах, себя с приклонённым коленом, надевающего тебе на палец это кольцо, — Рихард описал круг по выпирающему рубину. – Мой отец завещал мне его, написав в своём последнем письме жене: оно принесёт нашему сыну больше счастья, чем мне. И это действительно так. Я счастлив, Лиза. Безмерно счастлив с тобой. Ведь я смог жениться на той, которую люблю.

Руки мужа стали медленно поднимать ажурную сорочку, оголяя мои бёдра, а его губы нежно касались их. И это глубокое частое дыхание каждый раз меня обжигало, стоило только губам Рихарда сомкнуться на коже. Он нетерпелив сегодня, но по-прежнему ласков. Сказывалось, наверное, то, что мы больше недели не были вместе, как любовники. Штандартенфюрер занимался подготовкой к свадьбе, а у меня угасло всякое желание в плотских утехах. Тогда он не настаивал на любви, но теперь, став моим мужем, имел полное право требовать супружеского долга. Имел, но не требовал. Не осмеливался, хоть и безумно, до дрожи, хотел меня.

Могла ли я отказать после всего, что Рихард сделал для меня? Не могла. В тот момент я сама хотела его. Его – моего мужа, штандартенфюрера фон Таубе. Мужчину женившегося на мне и давшего своё имя любовнице со стажем. Позволить Рихарду любить меня самое меньшее чем я могла отблагодарить его. Ведь как бы ни орали о своих чувствах мои любовники, но только этот немецкий офицер поступил, как настоящий мужчина. Сказал и сделал.

Жаль, что даже так любимый мной Отто уступает другу в этом соревновании на порядочность. Женился ли он на мне? Вряд ли …. Хельга оказалась права: при всех достоинствах Клинге, одного у него не будет никогда. Это желание стать мужем любимой женщине.

Добравшись губами до моего живота, Рихард остановился, тяжело вздохнув.

- Ему не повредит это? – прошептал взволнованно муж.

- Рихард, разве любовь родителей вредна для их детей? – сняв сорочку, спросила я.

Я знала причину волнения штандартенфюрера. Хельга как-то обмолвилась, что её подруга Марта очень плохо переносила беременность. Врачи запретили ей абсолютно всё. Единственное, что позволялось первой жене Рихарда это сон и короткие прогулки на свежем воздухе. Супружеский долг при угрозе выкидыша категорически исключался. Но я не слабая Марта. Я простая русская девка и мне можно всё.

Я обняла ладонями лицо своего мужа и улыбнулась так искренне, как могла.

- А вот мёрзнуть мне нельзя, милый, — намекнула я на тёплую кровать. Всё-таки сидеть голой посреди комнаты холодновато. И мурашки уже забегали. Только не знаю отчего. От сквозняка или от ожидания первой брачной ночи. Не девственница, а всё равно немного волновалась.

Была ли я счастлива в ту ночь с Рихардом? Да. По крайней мере, до тех пор, пока в мои мысли не врывался образ Отто. Я отгоняла его, заставляя себя поверить, что сделала всё правильно. Ведь ребёнку нужен отец... настоящий отец, намного больше, чем мне страстный любовник.

После любви Рихард уснул, а вот мне не спалось. Терзаемая тенями несбывшейся мечты, я, набросив платок, подошла к окну. На улице опять свирепствовала метель и в её танце я видела не наш с Рихардом свадебный вальс, а безумное танго с Отто.

Запись в дневнике.

«Ты был прав… ты во мне. Живёшь во мне… Ты в моих глазах. Поэтому я вижу только тебя. Даже в кромешной тьме, я рассмотрю твои черты и пойду, не спотыкаясь, к тебе. Ты в тёмной синеве вечернего неба, ведь оно в цвет твоих глаз. И каждый раз смотря на него, я вспоминаю ночи в твоих жарких объятиях. Твой голос в каждом шорохе, а в тишине твоё дыхание… Ты в моих снах, где я, разбив все часы, навсегда остановила время рядом с тобой.

Ты в моих мыслях… в моих мечтах… в моих словах… в моём сердце… в моём дыхании …. Ты во мне и это ничему и никому не подвластно изменить. Я твоя и всегда буду твоей. Мой Отто.

Март 1944 года».