Глава 6. Журавль в небе

Рихард разбудил среди ночи Курта и уехал, забрав с собой ещё и Дружка. Как это по-рыцарски с его стороны, оставить меня абсолютно одну в такой тяжёлый момент.

Я ничего не знала, и была в полной растерянности.

Я не знала, что делать, куда бежать, кого звать. И самое ужасное: я не знала в каком госпитале Отто. Если в Могилёве, то это далеко. Ночью меня никто не осмелится туда отвезти. А до утра осталось ждать несколько часов.

Вот так выбирай, когда все пути к твоему выбору откроются только с рассветом. Мне придётся мерить спальню шагами и думать, изводя себя дурными предчувствиями. Устав без сна, я поостыну и уже не буду так рваться к Отто. Начну рассуждать не эмоциями, а головой. Наверно, на это надеялся Рихард. Загнанная в угол, я не смогу сбежать от него.

Так оно и было. Я снова всю ночь не сомкнула глаз. Но моё сердце уже сделало свой выбор и как только за горизонтом показались первые лучи солнца, я, накинув шинель, выскочила из комнаты.

Резкий запах жареных яиц ударил не только по чуткому в последнее время обонянию, но и по желудку. Дыхательная гимнастика на этот раз не спасла меня. Прижав руку ко рту, я рванулась прочь из дома. Едва успела забежать за крыльцо, как меня вырвало. Так плохо мне ещё никогда не было, что даже при одной мысли о жареных яйцах рвота возвращалась с новой силой чуть ли не выворачивая наизнанку все мои внутренности. Я почти ничего не ела эти дни и от этого мне при каждом позыве становилось невыносимо больно. Такое ощущение, что меня сейчас разорвёт на части.

Стою, упираясь рукой о бревенчатую стену. Пытаюсь успокоиться, глубоко дышу и понемногу прихожу в себя. Из-за шумного дыхания шаги бабы Насти я не услышала. Только её недовольный голос накрыл меня словно волной из камней, летящих мне в спину.

- Доигралась девка! Тебе к Ивановне надо пока непоздно.

- Что? – спрашиваю я, повернувшись к ней и утираясь рукавом.

Настасья Борисовна, сдвинув брови, и с видом спасительницы ещё громче советует:

- К Ивановне говорю, иди! Живота-то не видно. Значит, срок маленький. Легче будет вражеское семя вырывать. А затянешь, потом это тебя и убьёт, — тычет пальцем мне в живот баба Настя.

Беременна. Я беременна. Господи, за что?! Чуть не закричала я, сжав кулаки. В августе. Да, это было в августе в бане тогда с Рихардом. Как неосторожно и глупо. Я ведь даже не обратила на это внимание. Всегда привыкшая полагаться на любовника, я совсем забыла о последствиях любви для женщин. Мне хватило всего одного раза, чтобы забеременеть от Рихарда. А ему всего одного раза, чтобы привязать меня к себе. И я не думаю, что это была случайность. Зная, теперь Рихарда случайности это не про него. Он всё спланировал. С ребёнком я никуда не уйду. Дети – это прочная нить, которая связывает мужчину и женщину навсегда.

Была ли я счастлива, узнав о скором материнстве? Нет. Я испытала разочарование. В груди так сильно сдавило словно тисками, что я не смогла и вздохнуть. Задыхалась от собственной безысходности. Я не так себе представляла этот когда-то счастливое для меня событие.

Я хотела быть матерью. Всегда мечтала об этом, представляя на месте счастливых отцов своих любовников.

Сначала я думала, что моя беременность может как-то изменить мою жизнь. Прожив несколько месяцев с Никитой, я пыталась забеременеть, но он всегда контролировал себя. Никогда не позволял себе рискнуть, как говорил полковник, моим здоровьем и на всеми любимое «авось пронесёт» не полагался. Не о здоровье моём пёкся Никитушка. Беременность не вредна для женского организма. Мой опытный любовник отправил бы меня на аборт, а не пошёл бы со мной под венец. Это я потом поняла, когда чуть-чуть поумнела. После Зенченко.

Про Гришку я, вообще, промолчу. С ним я травяные настойки литрами пила, чтобы не понести. Тогда я его ненавидела.

Алёша. Сама судьба уберегла меня от беременности. Чему я сейчас очень рада. Он говорил мне о любви, но стоило узнать о моём статусе любовницы полковника НКВД, как вся его любовь превратилась в грязь. Вспоминать даже не хочется Збарского.

И вот я беременна от Рихарда.

Мой мир тут же перевернулся с ног на голову, и моё сознание атаковали вполне ожидаемые вопросы: «Отто. Нужна ли я ему с чужим ребёнком? А Рихард? Отпустит ли он меня теперь к своему другу? Ведь ребёнок не собачонка и от него так просто не откажешься. А я? Что делать мне?».

Что делать мне, когда вокруг всё рушится?! Так не вовремя эта беременность…

Тогда меньше всего я хотела становиться матерью. Страх перед переменами и ответственностью невидимыми, но тяжёлыми кандалами сковали мои ноги. Хочу сделать шаг и не могу. Хочу вздохнуть и не могу. Хочу закричать и не могу. Хочу заплакать и слёз уже нет. Стою, смотрю на бабу Настю и уже почти готова принять её предложение. В воображении ясно вижу красочные картины воссоединения с Отто. Пока он поправится после ранения, я отойду от аборта и мы будем счастливы вместе. Но краски на моей картине тут же поблёкли, стоило только мелькнуть образу сестры. Я не Аня! Никогда не буду такой, как она. Сколько раз она пыталась вытравить детей Гришки из себя. Не помогало. Потом просила Есфирь Исааковну помочь избавиться от ещё нерождённых, но уже нелюбимых детей. А теперь я так поступаю, как моя сестра. Бабушка отчитала Аньку и прогнала прочь со двора. Кто отчитает меня? Кто удержит от самой страшной ошибки в жизни женщины? Никто. Только я сама.

Моя рука медленно опустилась на живот. Он такой маленький, тот человечек внутри меня, что его шевеления я ещё не ощущаю. Но он уже есть. Он живёт во мне. И в нём моя кровь. Частица меня. Как же я смогу убить этого беззащитного крошечного человечка? Ради чего? Ради любви к Отто? Но тогда разве это любовь, что требует такие кровавые жертвы? Нет. Даже ради любимого мужчины я не смогу переступить эту грань. Если я убью, то возненавижу саму себя и Отто, ради которого совершила самый страшный грех на земле. Ведь это буду уже не я. Вместе с невинным малышом умрёт и Лиза Зарецкая. Та девушка, которая мечтала о счастливой семье. А на месте её останется та, которую я больше всего ненавижу. Любовница со стажем, существующая для удовольствия мужчин. Ни один мужчина не стоит такой жертвы.

Пока я осознавала своё новое состояние, баба Настя переходила в наступление.

- Ну, что ты молчишь, как в рот воды набравши? Неужели рожать удумала? Не дури, Лизка! От фашиста плодить фашистов? Да тебя проклянут! Наши мужики от их пуль гибнут, а ты на свет ублюдка немецкого пустить собралась! Ой, дура! Да, ты не просто дура! Ты шалава… и, — сопела добрая старуха.

Я никогда не была агрессивной или жестокой, но услышав, как баба Настя называет моего ребёнка немецким ублюдком, достала пистолет из кобуры и наставила его на неё. Она тут же замолчала и, подняв руки вверх, попятилась назад. Думаю, бабка сразу поняла, что я сейчас нахожусь на грани. Ещё одно подобное слово и для Настасьи Борисовны оно может стать последним.

- Это мой ребёнок! Мой и больше ничей! И он не фашист, ясно?! – охрипшим от долгих рыданий голосом сказала я.

Старуха закивала соглашаясь.

Выдохнув, чтобы успокоиться, я оттолкнула бабку со своей дороги и быстрым шагом направилась к воротам. Я шла не к Рихарду. Эту радостную новость я не хотела ему сообщать. Пока не хотела. Сначала мне нужно было увидеть Отто. Поговорить с ним. Или хотя бы просто помолчать, но рядом с ним. Мы ведь и так всё поймём. Без слов наши сердца сами всё расскажут.

***

Я четыре дня оббивала порог комендатуры, прося отвезти меня в Могилёв. Но все словно сговорились, или боялись нарушать чей-то приказ. Мне отказывали и тут же недовольно поясняли, что это не лучшая идея. Хоть с партизанами здесь покончено, но не стоит рисковать. К тому же в Могилёв офицерам пока нет необходимости ехать, а в грузовой машине с солдатами женщине делать нечего.

С штандартенфюрером фон Таубе связываться никто не хотел. Могу предположить, это был его прямой приказ: не выпускать меня из Тихой ни под каким предлогом. Уехав в неизвестном направлении и, пропав на четыре дня, он всё же смог вставлять мне палки в колёса, не давая добраться до Отто. Вроде я свободна и вольна выбирать, но на деле моя свобода была ограничена пределами деревни.

Если бы в те тяжёлые для меня дни, Рихард попался мне на глаза, то скандал было бы самым безобидным, что я бы ему устроила. Во мне бушевали гормоны, жирно приправленные злостью. Я была в шаге от нервного срыва. Хорошо хоть баба Настя больше меня не донимала. Она искусно изображала обиженную, игнорируя молчанием, злостную предательницу. Но для меня это молчание, было подобно бальзаму для души. Ведь любое неправильное слово могло разжечь во мне настоящий пожар, который одним только «прости» уже не потушить.

Просыпаясь каждое утро, я шла на кухню. Усаживалась за стол и, борясь с тошнотой, пихала в себя завтрак. Я заставляла себя есть ради ребёнка. Мой истощённый нервами организм бунтовал, но принимал пищу. Потом, накинув шинель, тенью брела в комендатуру, по дороге молясь, чтобы новый день стал более удачным, чем предыдущий.

На вторые сутки своей изоляции я всё же смогла подловить майора Рихтера. Пока оберфюрер был в госпитале он временно замещал его. Я, можно сказать, грудью перекрыла майору вход в комендатуру. Внимательно, но безучастно выслушав меня, Рихтер отказал. Он, видите ли, только что из госпиталя и туда в ближайшее время не собирается. На мой вопрос: «Как Отто?», сдержанно ответил: «Оберфюрер Клинге пришёл в себя. Ему лучше». И больше я и малюсенького словечка не вытянула из него. Потом сославшись на занятость, ушёл.

С лейтенантом Гофманом мне повезло. Это он подсказал, что приехавший вчера ночью гауптман Бухгольц должен вернуться в Могилёв. Сейчас он с майором Рихтером забирает какие-то важные документы в кабинете оберфюрера Клинге.

После стольких неудачных попыток увидеть Отто, эта новость вселила в меня надежду на скорое свидание с ним. Дождавшись, когда Бухгольц выйдет из комендатуры, я бросилась к нему.

- Герр офицер, позвольте обратиться?

Гауптман посмотрел на меня скользящим взглядом. Так смотрят мужчины, когда девушка им интересна.

- Фройляйн Лизхен, — добродушно улыбнувшись насколько это возможно при его важности, сказал офицер, — можно без чинов и званий. Называйте меня просто Макс. Тем более, мы с вами уже виделись. И не раз.

Я насторожилась, пытаясь вспомнить наши, как он утверждал, встречи. И точно была уверена, что лицезрела его персону только в Тихой перед операцией.

Наверно, заметив мою задумчивость, мой новый знакомый Макс поспешил сам напомнить, когда и при каких обстоятельствах наши пути пересекались.

- О, я вижу, вы думаете, что я что-то напутал? – не пряча улыбку, сначала спросил Бухгольц. – Отель «Адлон Кемпински». Пока Отто ждал вас, разговаривал со мной и ещё тремя офицерами. Своей красотой вы пленили нас, фройляйн Лизхен. А тут такая встреча! Я приезжаю в эту деревню и встречаю вас снова. Неудивительно ли это? Но, к большому моему сожалению, фея, разбившая мне сердце одним только взглядом, принадлежит штандартенфюреру фон Таубе. Моему близкому другу, – он тяжело вздыхает и, похоже, не наигранно, а действительно расстроен.

Надо же, как бывает. А я его не помню. В тот вечер всё моё внимание было приковано к любимому. Я хоть и смотрела по сторонам, но мои глаза, никого не замечая, искали только Отто.

Мелькнуло надежной в моей голове: может, его разбитое сердце сжалится надо мной и отвезёт меня к оберфюреру Клинге.

- Макс, — назвала я его по имени, рассчитывая тем самым, что он откликнется на мою просьбу. Всё-таки сам просил без званий, — прошу вас, возьмите меня с собой в Могилёв. Мне очень нужно там быть. Пожалуйста.

Губы только секунду назад расплывавшиеся в улыбке с нотками добродушия, враз сжались чуть ли не в тонкую прямую линию. Видно, моя вполне невинная просьба подвести до города, заставила понервничать. Предавать друга не хотелось, но и мне отказывать тоже.

Я с замиранием сердца ожидала его ответа, готовая вот-вот разрыдаться. Слишком долго гауптман думал, прежде чем ответить мне.

- А Рихард знает, что вы собрались в Могилёв? – совсем неожиданно спросил он, и тем самым развеял мои сомнения о причастности любовника к моей временной изоляции. Если минуту назад я ещё пыталась найди оправдания Рихарду, как-то обелить его перед собой, испытывая чувства вины за ложь, то теперь уже готова была сама идти пешком к Отто.

- Я уже довольно взрослая девочка, чтобы самой решать когда, с кем и куда ехать! – возмущённо выпалила я.

Макс довольно ухмыльнулся, а в глазах уже играли знакомые мне огоньки. Чёрт! Ну, почему все мужчины готовы категорично осуждать своенравных женщин, но стоит таким появиться на горизонте, как выборочная мораль тут же уступает позиции похоти.

- Ну, раз так, тогда с удовольствием разделю с вами машину, Лизхен, — и Бухгольц указал рукой на автомобиль.

Он нарочно опустил обязательное обращение «фройляйн», назвав только моё имя, словно мы очень хорошие знакомые. В отличие от гауптмана, я такого позволения не давала, но сдержанно промолчала. Решив, что лучше пока не очерчивать границы нашего общения. По дороге будет видно, какие вольности друг Рихарда и Отто отважится.

Проводив меня до машины, Макс открыл дверцу и помог сесть в неё. Потом сам, обойдя её, уселся рядом. Его шофёр, не дожидаясь приказа, завёл мотор и мы тронулись. Уже спустя несколько минут последний дом на окраине Тихой медленно проплыл в моём окне.

Я вырвалась! Мне всё-таки удалось на этот раз обставить Рихарда. Он мог приказать Рихтеру или Гофману, но не Максу. Хоть Бухгольц и пониже в звании, но подчиняется непосредственно группенфюреру СС Абвера Бауэру. Моя удача или глупость? Нисколько не задумывалась тогда об этом. Мне нужно было к Отто и я рвалась к нему всех душой, смакуя в фантазиях нашу встречу. Я сидела в машине с Бухгольцем, а сама летала где-то высоко над облаками. Меня даже не опустило на землю прикосновение его пальцев к моей руке. Я не с первого раза расслышала, что Макс говорил и тогда он, подсев ещё ближе, громко спросил:

- Лизхен, с вами всё хорошо?

Я вздрогнула и тут же, ощутив его горячую ладонь на своей коже, отдёрнула руку. Повернувшись к доброму попутчику, меня ещё и обожгло его дыхание. Он слишком близко наклонился ко мне. Вжавшись в дребезжавшую дверцу, я инстинктивно упёрлась ему в грудь, пытаясь отпихнуть подальше.

- Мне не хватает воздуха, — прошептала я, отворачивая лицо. – Отсядьте от меня, пожалуйста!

-Вы бледны. Я напугал вас?— занервничал Макс, бегая по мне хищными глазами. – Лизхен, вам нездоровится?

Я так устала слышать:

- Вы слишком бледны.

- Вы не заболели?

- У вас нездоровый вид.

Что уже от одного только слова «больны», я приходила в ярость. Хотелось закричать: «Нет! Я беременна!».

Подавив в себе страх и негодование, я, насколько это возможно в моей ситуации, без тени стыда сказала:

- Я беременна!

Больше мне ничего не пришлось объяснять Максу. Он тут же отсел от меня. Желание домогаться женщины, на которую уже объявил права другой мужчина, у гауптмана быстро потухло. И правда, зачем ему любовница двух офицеров, да ещё и заряженная одним из них.

- Фройляйн Лизхен, чтобы не вышло конфуза, кого мне поздравлять Рихарда или Отто? – расстёгивая пуговицы кожаного плаща, спросил Макс. Ему стало жарко от такой новости.

Похоже, наши сложные отношения были на слуху не только у солдат, но и у всех офицеров. Будь я тогда женою фон Таубе, то обидное прозвище «рогоносец» преследовало его повсюду. А так, всех лишь забавляло, как два друга делят одну любовницу. Не удивлюсь, что уже делались ставки, с кем останется красотка Лизхен. Ну что же, теперь ещё умы солдатни и офицеров займёт новая загадка: кто отец.

- Это мой ребёнок, — грубо ответила я ему.

Макс покачал головой, сдавленно посмеиваясь. Вот уж действительно конфуз! Спала с двумя, а ребёнок только мой.

- Тогда повременю с поздравлениями, — сказал Бухгольц и отвернулся к окну.

Я тоже взяла с него пример. Разговаривать нам особо не о чем было. К тому же я расстроила планы Макса поразвлечься с феей, пленившей его сердце. Так что до самого Могилёва мы ехали молча.

Не знаю о чём думал гауптман, но иногда до меня доносилось его тяжёлое сопение, когда он украдкой посматривал в мою сторону. Вот мои мысли были заняты моим пока ещё туманным будущем.

Что я только не передумала за эти долгих четыре дня, и почему-то всегда приходила к одному решению: у ребёнка должен быть отец. И это не Отто. Он любовник. Самый лучший любовник, но не отец. И вряд ли ему будет нужна женщина с чужим ребёнком. У любви мужчин есть свои грани, за которые они никогда не переступают. Так заведено природой, что они признают только своё потомство. И как бы он меня ни любил, но растущая во мне жизнь будет отдалять нас друг от друга.

Рихард сказал, что всегда меня простит. Настолько сильна его любовь ко мне. Своё отцовство опровергать он не станет. Может быть, даже женится на мне ради своего дитя. Но это только чтобы дать своё имя сыну. Нет ничего более унизительного для женщины, чем осознавать, что обручальное кольцо на пальце заслуга случайной беременности. Поэтому я не хочу говорить фон Таубе о своём щекотливом положении. Утаю правду пока будет возможным, а потом…

Вот потом начинается самое интересное. К матери я не смогу вернуться. Она давно похоронила меня. А тут на тебе! Дочь жива и с приплодом от врага! Меня ждёт позор и порицание в Сенно. Для матери лучше, чтобы я была мёртвой. Жертвой фашистской расправой над мирным населением. Но только не любовницей двоих чужих мужчин, с которыми на нашу землю пришла война. Мне не простят этой любви к врагам, а ребёнка на всю его жизнь заклеймят нацистским ублюдком. Да и проведя почти два года с немцами, для своих я стала чужой. Домом, где я буду своей несмотря ни на что, станет дом семьи Краузе. Именно там, в Берлине, я буду немкой, носящей под сердцем немца. Ничего, что невенчанная. Главное: мой малыш не будет чужим для них. На него не будут указывать пальцем и дразнить. Он станет Краузе. Это единственный правильный выход для меня. Теперь я несу ответственность не только за своего малыша. Я ответственна за нечто большее. Я ответственна за будущее. Ведь эта война когда-нибудь закончится и на её руинах будет строить новый мир другое поколение. Дети войны, пережившие и зачатые в это страшное время.

В Могилёв мы приехали к обеду. Бухгольц вежливо спросил, куда меня подвезти, ведь его воспитание не позволяет ему оставить беременную женщину одну в городе. Я сказала: в госпиталь. И через полчаса гауптман помогал мне выйти из машины, подавая руку.

- Палата Отто на втором этаже, — уже садясь обратно в машину, сообщил Макс. – Да, кстати, Рихард тоже в Могилёве.

- Спасибо.

- Всего хорошего вам, фройляйн Лизхен, — пожелал друг моих любовников, закрывая дверцу.

Вот ему я такого не пожелала, быстрым шагом убегая от ещё не отъехавшего автомобиля.

Я непросто шла к Отто, а рвалась к нему, оглушённая биением собственного сердца. Оно так молотило в моей груди, что до меня не долетели голоса извне. Моей сущностью на эти несколько мгновений длиною в мощёную дорожку госпиталя стал стук радующегося сердца. Один-единственный образ зарницей мелькал в моей голове. Образ, где я, обнимая Отто, шепчу ему: люблю. Но стоило моей руке потянуться к дверной ручке, как счастливая фантазия начала медленно растворятся в пустоте.

До моей мечты осталось всего несколько шагов. Позади сомнения с гаданиями: любит, не любит. Позади осталось всё, как и моя решительность. Мне нужно открыть эту дверь. Мне нужно туда войти. Зачем я стою и, вдыхая холодный осенний воздух, пытаюсь успокоиться. Прийти в себя после стольких переживаний и метаний.

Как много я хотела сказать Отто, но когда до него осталось несколько шагов, все мысли перепутались. Я помнила только о любви, нарочно выбрасывая из подсознания решение, которое приняла прошлой ночью.

Палату оберфюрера Клинге я нашла быстро. Макс же подсказал: на втором этаже. Поднявшись по лестнице, я прошла по коридору. Остановившись возле дверей, вздохнула, задержав дыхание на секунду, и наконец-то вошла.

Маленькая тусклая палата. Тумбочка, два стула и узкая кровать. Кровать, на которой лежал мой любимый.

Я никогда не видела его таким измученным, уставшим, бледным. Под глазами тёмные круги. Пересохшие губы. На впалых щеках пятидневная щетина, что недопустимо для здорового Отто. И дыхание прерывистое, еле заметное. Мой любимый беспокойно спал, вздрагивая и вертя глазами под веками.

Он спал, а я тихо-тихо подходила к нему. Подходила так, словно боясь потревожить этот полуобморочный сон. И тут под моей ногой предательски скрипнула половица. Отто глубоко вдохнул и его тяжёлые веки приоткрылись. Моё сердце, всего минуту назад колотившееся птицей в клетке, сжалось до малюсенького комочка от боли, когда наши глаза встретились. Любимый улыбнулся, а я заплакала.

Чуть переставляя ноги, подошла к постели и опустилась на пол рядом с ней. Сжав своими ладошками его руку, губами коснулась прохладной кожи. Потом своей щекой потёрлась о полураскрытую ладонь Отто. Это мгновение стоило всех моих стремлений к нему. Ведь каждое наше соприкосновение разжигало во мне не только страсть, но и приносило чувство защищённости рядом с ним.

Мне так хорошо сейчас, но слёзы никак не закончатся в моих глазах. Они всё текут и текут, умывая наши ладони.

- У тебя холодные пальцы, — прошептала я, нежно целуя каждый.

Пуля вошла очень близко к сердцу. Ей не хватило всего сантиметра, чтобы убить оберфюрера Клинге. Я не знаю чему быть благодарной проведению или таланту военного хирурга за возможность просто поцеловать любимого мной мужчину, услышать его голос, увидеть его глубокие синие глаза. Но именно в то мгновение я целовала руку Отто и беззвучно шептала: спасибо. А моё тёплое дыхание согревало его кожу.

- Я знал, что ты придёшь. Я ждал тебя. Лиза, моя Лиза, — хриплым голосом сказал Отто.

- Прости, что так долго шла к тебе, — тычась лицом в его ладонь, прошептала я.

- Это ты прости. За всё меня прости, Лиза. Я был неправ, девочка моя. Я не должен был отдавать тебя ему, а когда опомнился, было уже поздно, — каждое новое слово давалось ему с трудом, но он всё равно пытался говорить.

- Пожалуйста, побереги силы, Отто, — умоляла я, чувствуя сквозь его вены сбивающийся пульс.

- Лиза, — он погладил большим пальцем мою щёку, — ну, что ты плачешь? Я же живой. Не плачь, пожалуйста. Всё хорошо.

Отто успокаивал меня, а я ещё больше начинала реветь. Живой, счастье-то какое! Живой… но хорошо уже не будет. И только подумав о чём должна ему сказать, я, всхлипывая, зашептала:

- Мне нужно было сделать выбор раньше. Тогда ещё в Шклове. А я всё тянула. Я всё боялась. Сомневалась в твоих чувствах ко мне. Прости меня, за эту нерешительность. Как же всё стало сложно. Рихард прав: моя жизнь сплошная ложь. Я запуталась во лжи, Отто, и теперь не знаю, как освободиться от этих пут.

Мой любимый хотел обнять меня, но стоило ему пошевелиться, как шипящий стон сорвался с пересохших губ. Боль сковывала каждое его движение и это злило всегда привыкшего к действиям Отто.

- Сядь, — просил он, — сядь ко мне на кровать. Я не могу разговаривать, когда тебя не вижу.

Я поднялась с пола и присела на край постели, как он и просил.

Господи, как я люблю его улыбку! И пусть она сегодня едва заметна на бледном лице Отто, но всё равно завораживает меня. Утирая слёзы ладонями, я улыбнулась в ответ.

- Лиза, это ты прости меня, — извинялся он за грех пока ещё неизвестный мне. – Рихард неправ. Твоя жизнь не ложь. Это мы с ним сделали её ложью. Ты видела только то, что мы хотели тебе показать. Не ты играла с нами, Лиза, а мы с тобой. Это потом всё зашло слишком далеко в нашей игре. Из друзей мы превратились в соперников. Ты нужна мне и ты нужна ему. Но я не хочу, чтобы ты выбрала, не зная правды. Теперь не хочу, Лиза. Девочка моя, — его пальцы дотянусь до моего бедра и чуть коснулись его. Отто виновато отвёл взгляд в сторону, но вздохнув, снова посмотрел на меня. Ему было больно, только эта боль таилась не в теле, а в душе.

У оберфюрера Клинге появилась душа или была, но спрятана за семью печатями.

Я не замерзаю, глядя в синеву его холодных глаз. Растворяюсь в нежной теплоте прикосновений его рук. Я не мыслю своей жизни без него. Жаль, ведь это понимаешь только со временем. И эти воспоминания будут преследовать меня, пока я не исправлю собственные ошибки. Пока не пойму, что от любви нельзя бежать. Она всё равно настигнет тебя.

- Долг Рихарду стал тридцатью серебряниками, за которые он купил тебя, — тяжело задышал Отто, уже насторожив своими словами. Тайны всегда заставляли нервничать, а в особенности те, что касались меня. – Мой друг… вспомнил о долге, когда предложил разыграть тебя в карты. Лиза, я не играю на женщин в карты, — тут же оправдываясь, пояснил Отто, — и если бы не этот чёртов долг, я никогда бы не согласился поставить тебя на кон. Рихард настоял и я поддался. Думал: мне всегда везёт, а в покере и подавно. Я проиграл, — виновато опустил веки сглотнув. В горле пересохло от стольких сказанных слов. – Впервые в жизни я проиграл. На реванш Рихард ни в какую не соглашался. Тогда я сказал ему, что мне, как первооткрывателю местной красоты, принадлежит право первой ночи, а потом ты его. И снова Рихард был не против, но с одним условием: больше он делится не будет. Ты будешь принадлежать только ему. Я дал своё слово, и уже в машине пожалел об этом. Ты так сладко спала, прижавшись ко мне, что в груди всё заныло, — оберфюрер выдохнул, задерживая дыхание. В его взгляде смешались боль, сожаление и страх. Он боялся меня потерять, рассказывая правду. – Лиза, я люблю тебя. И виноват перед тобой. Знаешь, я хотел тебя сделать своей любовницей, ничего не меняя. Это Рихард всё придумал. И новую биографию, и документы, и твоё назначение к нему. Мне стыдно, Лиза. Очень стыдно. Я ведь просто сгорал от страсти, а он уже любил. Я надеялся, что после меня, Рихард не приедет утром, — пересилив боль, он сдавленно усмехнулся. – А он приехал. Приехал за тобой.

Я научилась с ним плакать. Я научилась с ним быть и сильной, и слабой, и нежной, и страстной, и мстительной, и покорной. Но разучилась быть гордой. Я стала зависимой от его любви. Раньше и слезинки не выдавишь из моих глаз. Все удары судьбы принимала стойко, без ропота. Меня предавали – я прощала. Забывала обиду, оставляя только боль в темнице своей души. Я пыталась склеить заново разбитое сердце, продолжая идти вперёд к своей мечте. Любить и быть любимой.

Сколько раз говорила себе: нет больше веры им. Говорила и тут же забывала. А теперь? Теперь смогу ли забыть, что я карточный трофей того, кого считала рыцарем? Или, может, смогу простить того, кому долг чести был дороже самой чести? Как встать с колен, когда нет больше сил вставать?

Мои слёзы высохли в одночасье. Но сердце плакать не перестало. Оно одиноким волком завыло в груди. Не знаю, наверно, Отто заметил перемены в моих глазах. Его ладонь с бедра змеёю подползла к моим опущенным на колени рукам. Сжав их с нежностью, Отто продолжил каяться, изливая душу, мне.

- Бароны фон Клинге не любили воевать. Поколение за поколением в моём роду были в основном дипломаты. И только я нарушил традицию, страстно желая стать солдатом. Я молодой и полный амбиций служить в самых лучших структурах вермахта. Для этого требовалась такая малость: подтверждение моего происхождения. Казалось бы, нет ничего проще. Моего покойного отца и наш род все знали. Разве что-то может помешать сыну немецкого барона и французской аристократки осуществить свою мечту? Может, тайна моего рождения, — он на секунду замолчал, собираясь с мыслями или думая, стоит ли мне доверять свой секрет. Не ошибётся ли он, впустив любимую женщину в закрытые уголки своей души? – Наш семейный врач - герр Вебер был ярым активистом социал — националистической партии. Он был категоричен и никакой справки мне не дал. Мало того, ещё и пригрозил, что расскажет кем был мой настоящий отец. Человек, которого я считал отцом, сделал всё, чтобы сомнений в его отцовстве не было. И я долгое время искренне верил, что барон фон Клинге мой отец. Верил пока старый врач не доказал обратное. Барон в силу своего почтенного возраста не мог иметь детей, а моя мать была слишком темпераментной женщиной. Скучая, она обратила свой взор на молодого конюха. И всё бы ничего, только этот конюх был евреем. Когда её муж узнал об этой постыдной интрижке, то запер жену до моего рождения в замке, а с конюхом случился несчастный случай. Его лягнула лошадь, проломав ему череп. Эту тайну знали немногие: барон, моя мать, Агнес и доктор Вебер. Барону я стал настоящим сыном. Его наследником. Он занимался моим воспитанием и любил меня намного больше, чем моя родная мать. А когда отца не стало, я получил его титул и земли. Баронесса — моя мать, если бы не умерла в сумасшедшем доме, могла поставить под сомнения моё происхождение, но её слову никто бы не поверил. Агнес никогда бы меня не предала и не предаст. Она вырастила меня. А вот доктор Вебер был настроен решительно. Отчаявшись и готовясь к худшему, я рассказал обо всём Рихарду, а он сказал: тогда закроем ему рот, — Отто замолчал, чтобы перевести дух. Мне же показалось, что вторую часть этой истории более трагичную я уже слышала от фон Таубе в Варшаве. – Я и не думал, что убивать так трудно. Особенно в первый раз. Я не трус, но моя рука задрожала. Я не смог всадить в испуганного старика нож. Видя моё замешательство и опасаясь, что Вебер закричит, Рихард оттолкнул меня и сам завершил начатое. У него хватило смелости забрать чужую жизнь, а у меня нет. Я смотрел, как друг медленно убивает старика и думал: вот он настоящий немец. Хладнокровный и решительный. Я должен стать таким. Убив, Рихард повернулся ко мне и сказал, как бы в шутку: ты должен мне жизнь, Отто. Больше десяти лет он даже не заикался об этом долге, но увидев тебя, сразу напомнил мне о нём.

Эта тайна повлияла на судьбы сразу нескольких людей. Доктора, которому закрыли рот навсегда. Кстати, мне его почему-то не жалко. Судя из исповеди Отто, герр Вебер был тем ещё ублюдком. Нацистом до мозга костей! И это врач, человек призвание которого спасать жизни несмотря на их национальность. Свою участь, быть убитым в подворотне, шантажист заслужил. Меня же больше расстроила обратная сторона дружбы Отто и Рихарда. Они друзья? Да, в этом нет сомнений. Помня версию фон Таубе о той страшной ночи, я не могу осудить его за хладнокровие в убийстве старика. Он сделал это ради близкого ему человека. Ради Отто. Так сказать, взял грех на свою душу, чтобы спасти друга от неминуемой гибели. Останься в живых герр Вебер и, Клинге ждал бы печальный конец. В стране, где чистокровность ценилась выше человеческих качеств, сложно выжить. Отто. До этого убийства мой любимый был совсем другим человеком. Иногда тот добрый Отто пробивается сквозь слои десятков масок, скрывающих его настоящего от людей. И мне посчастливилось увидеть истинное лицо оберфюрера. Любовь открыла мне глаза, а его заставила вспомнить, что такое быть человеком.

Так что это обратная сторона их дружбы, которая так расстроила меня? Это я. Та ночь аукнется им через несколько лет, когда на пути двух друзей появлюсь я, и стану испытанием их самоотверженной дружбы. Испытанием, которое они не смогут преодолеть. Они готовы были убить во имя дружбы. Они готовы были хранить тайны друг друга. Они готовы были на всё, но никто из них не готов был отдать меня лучшему другу. Из друзей они превратились в коварных врагов.

И эта же ночь изменит мою жизнь. Ещё тогда, в феврале сорок второго, ни Отто, ни Рихард не дали мне право выбора. Они подло и недостойно поступили со мной. Почему? Из-за страстной любви ко мне? Нет. Тогда друзьями двигало жгучее желание обладать местной красоткой. Никто из нас и предположить не мог, как далеко зайдёт наша игра в любовь. Каким буйным цветом расцветёт она, обильно поливаясь дождём изо лжи.

Я должна была как минимум обидеться, выслушав признание Отто, но в моём сердце крепко-накрепко сидела та самая слепая любовь, о которой я уже писала выше. И я нашла им оправдания. Им – Рихарду с Отто.

Что если бы они позволили мне выбрать, кого бы я выбрала на тот момент? Рихарда. Он покорил меня своим благородством. Такой галантный кавалер! Тогда я не видела в нём ни капли притворства. Он был, словно чистый ручей, и меня тянуло к нему. А вот Отто внушал опасения. Рядом с ним во мне бунтовала душа, сердце колотилось в груди, хотелось убежать от него и спрятаться от холодных синих глаз. Я бежала от него, но не было ни дня, чтобы я о нём не думала.

Уже тогда я испытывала с Рихардом умиротворение, а с Отто взрыв эмоций поглощал меня с головы до ног.

Я выбрала бы Рихарда. Да, несомненно. И Отто это понимал. Он не хотел меня вот так просто отпускать.

Одна-единственная ночь, и целая череда последствий. Наверно, вся наша жизнь зависит от таких вот роковых ночей.

- Лиза, посмотри на меня, — звал Отто, вырывая меня из собственных воспоминаний. – Лиза, девочка моя. Теперь моя жизнь в твоих руках. Поступай с ней, как знаешь. Хочешь, спаси меня. Останься со мной, — он замолчал, бегая по мне взглядом полным надежды. – А если не хочешь, сдай. Когда за мной придут, я ни слова не скажу в свою защиту. Я спокойно приму смерть, ведь без тебя нет смысла жить дальше. Прости меня, пожалуйста. За всё прости, Лиза. Любимая…

Давно простила. Прости ещё тогда, когда он отдал меня ему. И простила бы тысячу раз. Настолько сильно я люблю его. Люблю… ни секунды не сомневаясь в своих чувствах к Отто.

Но мы слишком долго испытывали судьбу, пряча свою любовь за масками. И теперь приходится платить по счетам. Я не могу выбирать сердцем. Это право я утратила, когда во мне зародилась новая жизнь. И я в ответе за неё.

Закрыв глаза, с минуту собиралась с мыслями, как объяснить то, что я собралась сделать. Как назло в голове царил настоящий хаос, но всё-таки я нашла в себе силы сказать:

- Мне всё равно кто ты: немец, русский, француз, еврей. Я люблю тебя таким, какой ты есть, Отто. Люблю несмотря ни на что, но…

Я замолчала, нервно сглотнув слюну, подбирая слова. Отто почувствовав, что грядут тяжелые для нас обоих перемены, сильнее сжал мои пальцы.

- Лиза, не пугай меня, — его голос срывало тяжёлое дыхание. Глаза быстро бегали по мне, а зрачки пульсировали в такт сердцу. – Лиза, пожалуйста. Лиза.

- Я беременна, Отто, — словно простонала я эту правду.

Он шумно выдохнул, что его дыхание долетело до меня, чуть качнув выбившуюся прядь волос. Закатив глаза вверх, любимый с такой силой закрыл веки, что его лицо приняло страдальческий вид, но при этом губы обнажили в страшном оскале зубы. Оберфюрер отпустил мою руку лишь для того, чтобы сжать свою в кулак. Он с такой силой сжимал этот кулак, что синие вены зашевелились под бледной кожей, будто змеи.

Я встала с кровати и стала пятиться к дверям. Нет, я не испугалась Отто. Он не был взбешён. Любимому было мучительно больно, ведь ему никогда не быть отцом. Рихард снова использовал нечестный приём, чтобы получить желаемое. Не Отто, а он предал их дружбу.

И опять эта скрипучая половица! Её противный скрип мгновенно вернул оберфюрера из душевных страданий в серую палату госпиталя. Он был таким потерянным. Моя беременность растоптала его. Вертя головой, любимый всё ещё отрицал очевидный факт моего состояния. Он то и дело останавливался и смотрел на мой живот. Потом закрывал глаза и тяжело дышал, пытаясь успокоиться.

- Жаль, что это не мой! — процедил сквозь зубы Отто, не открывая глаз.

Мне хватило только этой фразы. Больше я не выдержала. Резко рванув на себя дверь, выбежала из палаты, задев санитарку. Ведро выпало из её рук и с грохотом ударилось об пол, разлив воду.

Я бежала по коридору, не оборачиваясь, а за мной летел сначала обезумевший крик Отто: «Лиза! Лиза! Вернись! Лиза!», а потом истошные вопли санитарки: «Герр офицер, что вы делаете?! Вам нельзя вставать! Помогите! Офицеру плохо!».

Бежала по коридору. Бежала по лестнице. Бежала ничего не видя…А передо мной расступались врачи, медсестры, пациенты. Они все уступали мне дорогу, и возмущённо кричали что-то вслед. Но я уже ничего не слышала. В ушах оглушительным звоном звенел голос любимого: «Жаль, что это не мой!».

Да, жаль, что это не твой ребёнок Отто, ведь будь он твоим всё было бы иначе. Я не сбежала бы от тебя, как всегда, поторопившись с решением. Вы лишили меня выбора, а я решила всё за вас.

Мне бы остановиться… Мне бы вернуться в тот день… и, может быть, ты бы смог отговорить меня от решения, которое я приняла. Это был бы твой ребёнок без этого «жаль». Почему ты меня сразу не остановил? Почему я убежала? Снова убежала от тебя…

Я выскочила на улицу и повисла на двери госпиталя. Куда идти? По дороге к воротам и в город? Зачем? Меня в Могилёве никто не ждёт. Порадовать Ханну своим визитом в таком удручающем состоянии я не хотела. Да и сейчас мне больше всего необходимо было побыть наедине с собой.

С потерянным видом и полным безразличием к снующим, как пчёлам, вокруг людям, я пошла в сторону сада. Прошлой ночью Советские войска начали разведку боем и поток раненых увеличился. Грузовые машины, набитые битком солдатами со звериным рёвом неслись к главным дверям госпиталя, где их уже ждали санитары с носилками и хирурги.

Больница дореволюционной постройки с длинными аллеями яблонь, и я шла, чуть переставляя ноги через россыпи антоновок в ещё зелёной траве. В моей голове путались мысли, но уже не было смысла гадать, что будет дальше. Моё подсознание смутно нарисовало планы на ближайшие три года. Их я собиралась провести в Берлине. Только когда туда лучше уехать? Через три месяца моя беременность станет всем видна. Неприятных вопросов я вряд ли сумею избежать. Придётся либо отвечать на них, либо всё-таки подать рапорт, как можно, скорее. Пока, как говорит баба Настя, пузо на лоб не полезло.

Вот, дура я! У меня было сразу два любовника, а теперь не одного. При этом Отто я оставила сама, а Рихард, похоже, бросил меня. Если не бросил, то бросит сегодня. Я почему-то не сомневалась, что Макс при встрече поведал Рихарду кого и куда подвозил.

Аллея упёрлась в тупик из полуразвалившегося кирпичного забора.

- Вот и пришла, — сама себе сказала я, подходя к старой ветвистой яблоне, — даже здесь стена…

Мои слова перебило жалобное «Курлык… курлык… курлык…». Подняв голову, я посмотрела на парящего в небе одинокого журавля. Бедняга он отбился от своей стаи. Ищет их в бескрайнем небе и никак не может найти. Он, хотя бы, не сбился с пути и знает в какой стороне юг. А я вот сбилась.

Задрав голову, я провожала журавля. С каждым взмахом крыльев он сливался с тёмно-серыми тучами, а я думала: не с Отто ли я прощаюсь. Ведь он, как тот журавль высоко в небе, а в моих руках так и осталась синица.

Рихард нашёл меня, сидящую под деревом. Как он подходил я хорошо слышала. Под его подкованными сапогами трещали яблоки: хрусь… чмяк… хрусь… чмяк… хрусь…

Приблизившись ко мне, он остановился.

- Я задам только один вопрос, Лизхен, — его голос хоть и был спокоен, но я всё равно улавливала в интонации некую напряжённость. – Ты остаёшься с ним, или уезжаешь со мной?

Я медленно подняла глаза и посмотрела на любовника. Он больше не казался мне рыцарем. Этот благородный образ навсегда спрятался под истинным лицом штандартенфюрера фон Таубе. Я видела в нём обычного мужчину ни хуже и ни лучше всех остальных. И я уже не боялась его разочаровать.

Он стоял и ждал моего ответа, заранее зная его.

- С тобой.

Рихард подал мне руку, чтобы помочь подняться с земли. Я ухватилась за неё и когда он обнял меня, прошептала ему на ухо:

- Ты не оставил мне выбора.

- Выбор есть всегда. Просто человеческая сущность такова, что наш выбор зависит от выгоды.

До этого момента я и не подозревала насколько прагматичный Рихард. А ведь он действительно не делал ничего, что не приносило бы ему пользы. Вся его жизнь сплошной план. Не знаю, к своему счастью или несчастью, но я тоже входила в планы штандартенфюрера фон Таубе. Он вписал меня в них, как только увидел. В отличие от меня и Отто, Рихард жил не настоящим, а будущим. И цинично ждал, что помогая сегодня, завтра ему ответят тем же. Если забудут, то он обязательно напомнит. Вот и весь Рихард. Такой же хамелеон, как и я. А благородство – это маска для меня.

Как не обидно это звучит, но мир действительно совсем не то, что нам кажется. И порой мы видим только вершину айсберга. Именно, о такой айсберг и разбилась моя самоуверенность. Я думала, что уже достаточно хорошо знаю мужчин. Вот и поплатилась за это. Не я играла, мной играли.

И да, Рихард, ты прав: мы выбираем только то, что нам выгодно.

***

В тот же вечер мы вернулись в Тихую. Ехали молча, смотря в разные окна. Без объятий. Без поцелуев. Один только Дружок радовался воссоединению хозяев. Высунув язык, сидел впереди и помахивал довольно хвостом.

Так же прошла и ночь. В одной постели, но далеко друг от друга. Рихард попытался меня обнять, а я претворилась, что сплю. Тогда он тяжело вздохнул и прошептал мне на ухо:

- Я люблю тебя, чтобы там не думала.

Новый день начался для меня с новости. Мы сегодня же возвращаемся в Витебск. Штандартенфюрер фон Таубе справился со всеми поставленными задачами своего начальства и больше здесь не нужен. Люди Отто, кстати, тоже покинули деревню. Три их грузовика ещё ночью тарахтели под окнами. Осталось только два мотоциклиста, которых для охраны нам выделил майор Рихтер.

Без особой радости, я собрала вещи. Курт не спеша носил чемоданы в машину, Рихард уже ждал на улице, а я прощалась с бабой Настей.

- Ты не держи зла на меня, Лизка, — завязывая узелок с пирожками, что напекла мне в дорогу, говорила Настасья Борисовна. – Я же как лучше хотела. Да и не время для деток.

- А когда время? – спросила я, поглядывая в окно на Рихарда.

- А вот как война кончится, так и заживём. Дожить только, — вздыхала старуха. – Неплохая ты девка, Лизка. Только с немцами путаешься. Чужие они нам, Лиза. Не наши.

- Баба Настя, давай без лекций, — не выдержав, буркнула я, всё ещё внимательно следя за любовником.

Он завёл руки за спину, и задумчиво расхаживал во дворе туда-сюда, но при этом часто посматривая на часы. Спешит? Я ещё тогда подумала, почему Рихард нервничает. Я всего минут десять, как с бабкой говорю, а ему так неймётся.

- Не любишь ты его.

- Что? – не поняла я к чему это Настасья Борисовна.

- Да, Рихарда этого не любишь. Смотришь на него, а глаза пустые. Я – то помню, как светилась ты, когда Чёрта лысого видела. Клинге этого проклятого. Счастья тебе на прощание я не пожелаю, но и судить не буду. Пусть там судят, — посмотрела она вверх, дав понять: с меня спросят на том свете. - А за Олежку, спасибо. Там зачтётся.

Я так и не сказала Настасье Борисовне кем на самом деле является её Олеженька. Не осмелилась разбить сердце пожилой женщины, для которой подлый предатель был, как сын родной. Думаю, правда убила бы её. Это мне не привыкать. Переживу, но больше не буду лезть в мужские игры. По крайней мере, до сорок пятого.

Баба Настя проводила меня до машины. Всунула в руки узелок и помахала на прощание. Даже пустила слезу, когда мы выезжали за ворота, а я улыбнулась ей. Хоть и сварливая бабка была, но справедливая и добрая. И щенков Рыжухи она бы не утопила, как грозилась. Настасья Борисовна курицу засечь не могла. Рука не поднималась. А сколько котов вокруг неё дома бегало. Все котята старой кошки Мурки. Вот сколько приносила котят, столько и выкармливала на сеновале, а потом к крыльцу приводила. Хозяйка ворчала, обзывала «шалавой хвостатой», но всё равно наливала молока в миску. Потом садилась на скамейку и гладила новых нахлебников, уже приговаривая: «Это пока малые, я вас кормлю. А как подрастёте мышей, да воробьёв ловить будете».

Бабы Насти, как и деревни Тихая, не стало в тот же день. Остались только опалённые печные трубы, и тлеющий колхозный амбар.

По дороге в Могилёв нам встретились грузовики с солдатами и машина штандартенфюрера СС Эльзенбаха. Курту даже пришлось съехать на обочину, чтобы разъехаться с ними.

Зная, чем занимается Эльзенбах, я испуганно спросила у Рихарда:

- Они в Тихую? – а у самой уже холодок между лопаток пробегал.

- Нет, — быстро соврал мне фон Таубе и тут же добавил. – В этом районе видели парашютистов.

Я успокоилась, поверив ему, но всё равно после этой встречи у меня была душа не на месте.