Глава 5. Ты всегда меня простишь...

Любовь имеет свойства заставлять нас искать оправдания нашим возлюбленным за самые страшные проступки. Мы и не хотим замечать очевидные факты, глядя в глаза тех, кого любим. Бывает влюблённому человеку, неважно девушка это или юноша, говорят: «Посмотри, кого ты любишь! Он недостоин и твоего мизинца!», но все сказанные слова летят в пустоту. Для того, у кого в сердце буйным цветом цветёт любовь, нет большего счастья, чем просто быть рядом со своим избранником или избранницей.

Так и Рихард. Он любил меня. Любил настолько сильно, что готов был положить на алтарь своей любви абсолютно всё. Штандартенфюрер фон Таубе пожертвовал бы честью, дружбой, жизнью ради возможности быть рядом со мной и называть меня «любимая». Рихард любил меня так же сильно, как я Отто, но с одной оговоркой. Он был решительней меня. Отдать так просто без боя любимую девушку другу штандартенфюрер фон Таубе не собирался. И где невозможны честные способы, для него вполне подходили коварные.

Вообще, как я заметила критерии чести в понимании мужчин что-то относительное, изменчивое и непостоянное. Те, кто в своей жизни только руководствовался строгими принципами чести долго не жили. Рихард, на первый взгляд, казался мне идеалом чести и благородства, перешагнул рубеж смерти своего отца. Тот застрелился в тридцать семь лет. Моему любовнику уже было за сорок и стреляться из-за несчастной любви он не собирался. Даже если бы я ушла к Отто, мне пришлось бы вернуться к нему. Штандартенфюрер Абвера всё просчитал и спланировал. Ну, что я могу сказать? В любви нет правил и друзей. Есть только способы и соперники.

В Могилёв мы ездили ещё несколько раз. В основном по субботам на рынок. Ничего особенного не покупали. Рихард, как всегда, ссылался на срочные дела и терялся в толпе. Я выбивалась из сил, разыскивая его среди снующих туда-сюда людей, и находила, как ни странно, в компании того невзрачного мужичка. То он уходил, то, как бы невзначай, остановившаяся возле Рихарда. Его губы еле заметно шевелились, когда он подтягивался на цыпочках, чтобы рассмотреть товар за прилавком. Не товар интересовал агента штандартенфюрера. Он выдавал тайны партизан. Их встречи длились всего мгновения, но этих мгновений хватало, чтобы подписаться под чужими жизнями.

После одной из таких поездок в Могилёв арестовали молодого офицера. Имени я его, к сожалению, не помню. Мы несколько раз пересекались в комендатуре Тихой. И вот наша последняя встреча продлилась не более нескольких секунд. Немца – предателя выводили из здания, облюбованного оберфюрером Клинге, а я входила туда. Солдаты, волокущие избитого офицера, уступили мне дорогу. Зайдя, я придержала двери из любопытства посмотреть: куда они ведут своего бывшего командира роты. Те направились к ждущему их грузовику и, не церемонясь, затолкали офицера внутрь. Потом машина загудела. Клуб чёрного дыма вылетел из выхлопной трубы и колёса грузовика покатились по ухабистой деревенской дороге не в сторону города, а к речке.

Я была единственным человеком, кто проводил предателя немцев взглядом полным сочувствия и уважения. Он предал своих не ради золота или выгоды, а ради справедливости. Как потом я узнала: молодой офицер, увидев какие зверства, творят его соотечественники, не смог больше спокойно выполнять приказы командиров. Осознав, что идеология нацизма преступна и бесчеловечна, он сам вышел на местное сопротивление. Больше полугода помогал партизанам, выдавая планы облав с другой ценнейший информацией. По его вине погибли два офицера и несколько немецкий солдат из ягеркоманды оберфюрера Клинге. Такого предательства Отто простить не смог. Лично допросив изменника, приказал расстрелять.

Для немцев он был предателем, опозорившим звание офицера, и заслужившим смерть. А мне было искренне жаль этого молодого мужчину, ведь сама предательница. Предательница вдвойне. Я предавала и тех, и этих, руководствуясь в своих решениях в основном, как и тот офицер, чувством справедливости.

Как только арестовали предателя, началась активная подготовка к чему-то грандиозному. Но проходила вся эта суета в строжайшей секретности. Было такое чувство, что вроде готовились к чему-то, но виду не подавали. Совещания в кабинете Отто длились не один-два часа, как раньше, а чуть ли не весь день. Меня, конечно, никто на такие закрытые мероприятия не приглашал. Там все были немцы и переводчица без надобности. Я бы могла нежиться в постели до обеда и не ходить с Рихардом в комендатуру, но, чёрт возьми, как же мне было интересно, что происходит. И моё любопытство увенчалось успехом в один прекрасный сентябрьский день.

Бабье лето. Последние тёплые деньки и не за горами холодные дожди с северными порывистыми ветрами. Что делать в такую солнечную погоду? Конечно, наслаждаться ласковыми лучами сентябрьского солнышка. Так и я, стоя у открытого настежь окна, подставив лицо к солнцу, отдыхала после тяжёлого дня.

Мне пришлось присутствовать на допросе одного жителя из соседней деревни. По доносу: он якобы помогал партизанам. Рихард уехал в Могилёв. Меня с собой не взял. Оберфюрер Клинге такими лёгкими доносами не занимался и спихнул общение с деревенским мужиком на своего подчинённого лейтенанта Гоффмана. По русскому офицер не знал ни единого слова, поэтому ему помощь переводчика была необходима. Попросили меня. Я согласилась, но при одном условии, что допрашиваемого бить не будут. Его и не били. При мне не били.

Лейтенант Гоффман не верил в невиновность деревенского мужика, на каждое переведённое мной слово мерзко ухмылялся. А когда и вовсе надоело слушать испуганного человека, позвал солдата и выставил меня из допрочной, захлопнув дверь. Пока я бегала в поисках оберфюрера Клинге или хотя бы майора Рихтера бедолага умер. Оказалось, что у мужчины был порок сердца.

Майор Рихтер отчитал лейтенанта, но не из-за убийства человека, а за то, что никакой полезной информации он не добился. Напоследок дав совет, чтобы в следующий раз так не усердствовал. Мне же заместитель Отто сказал: не лезть в не своё дело, а заниматься непосредственно своими обязанностями – переводить.

Слушая майора Рихтера, я смотрела то на лежащий труп, то на вытянутого в постройку смирно офицера, то на солдата, с кулаков которого на пол и сапоги медленно капала ещё не застывшая кровь. Такая страшная картина. Страшная потому что в глазах мужчин было безразличие и пустота. Они даже не кинули взгляда в ту сторону, где лежал убитый ими человек. Было такое чувство, как будто ничего существенного не произошло. Обычная привычная рутина. Издержки военной профессии.

Почему-то в это мгновение я вспомнила, как было до войны. Убийство человека вызывало такое негодование общества, что не сходили с языков людей месяцами. Но это было до войны. Теперь всё изменилось. Убивать легко, просто, безнаказанно и не таясь. Тут, главное, только кого убивать раба или хозяина.

Совет майора Рихтера я не приняла к сведению. Быстро ответила привычное:

- Да, герр офицер! — ушла в соседний кабинет.

И вот уже два часа стояла у окна, пытаясь привести свои мысли в порядок. Привела.

Любимый голос отвлёк от копания в себе. Я открыла глаза. Отто приехал. Вместе с ним из машины, смеясь, вышел незнакомый мне немец и тут же к нему подошёл майор Рихтер с двумя офицерами. Они курили у дверей комендатуры, но увидев знакомого им гостя, оживились. Налетели на него с вопросами:

- Как ты?

- Ты где сейчас?

- Как рана?

И всё в таком духе.

По долетавшим до меня обрывкам фраз я поняла, что этот офицер проездом в Тихой. Он служил раньше с ними, но после ранения перевелся в штаб, где и служит теперь.

Я наблюдала за ними, но мой взгляд то и дело падал на Отто.

Я любовалась им. Его широкой улыбкой. И тем, как прищур глаз из-за яркого солнца, придавал его лицу безмятежный вид. Любовалась каждым движением, когда он, что-то рассказывая, непринуждённо жестикулировал. Смех любимого, доносившийся до меня, как музыка, ласкал мой слух. Так долго без него, но так близко к нему. Это расстояние терзало моё сердце.

Я смотрела на Отто, а в мыслях уже любила его, беззвучно зовя заметить меня в окне. Но мой волк, хоть и бросил беглый взгляд в мою сторону, сделал вид, что меня там нет и продолжил беседу с офицерами.

Они, как мальчишки, шутили, толкали друг друга, вспоминая былое. Но они уже не мальчики, а мужчины. На них не коротенькие штанишки, а военная форма. В их руках не деревянные сабельки, а железные пистолеты, в которых полные обоймы патронов. Их губы сжимают тлеющие сигареты и заходятся смехом, говоря о войне. Настоящей войне, а не игре.

Война не игра, она не прекратится с наступлением вечера или когда голос матери позовёт домой. Интересно, а играя в детстве в войну, кто-нибудь из них думал, что она станет его жизнью. Наверное, нет. Единственный в компании весёлых офицеров, кто жил войной всегда — это мой любимый. Иногда мне казалось, что он родился воином и это желание воевать изначально было в его крови. Оно текло по венам Отто, заставляя кипеть кровь так же, как и его взрывной характер.

Из всех мгновений на войне так ярко я запомнила именно этот. Отто в компании офицеров, и наше солнце греет их так же, как меня. Потом медленно ползущая тучка прячет за собой сентябрьское солнышко, а к смеющимся военным подходит Рихард.

Как подъехала его машина, я не заметила. Так самозабвенно любовалась оберфюрером Клинге. А вот какими обменялись взглядами друзья, бросилось в глаза. В этих взглядах больше не было дружбы. Их глаза острыми кинжалами врезались друг в друга, но при этом бывшие друзья улыбались, стараясь скрыть натянутость в отношениях. Даже шутили. Но всё не так. Не так, как раньше.

Их дружбу погубила не война, а я, сделав лучших друзей заклятыми врагами. Только кто из них самый опасный противник? Тот, кто пылает, как огонь, сжигая всё на своём пути в пепел? Или тот, кто спокойный, как вода в зеркально чистом озере, в глади которого отражается небо с белоснежными облаками?

Весёлая компания военных ещё с получаса простояла у комендатуры. Потом Рихард демонстративно посмотрел на свои часы и все, закивав, зашли в открытые двери. По мужскому гоготу, доносившемуся из коридора, я поняла, что они будут совещаться в кабинете, облюбованном мной. И когда отворилась дверь, я уже сама собиралась уходить.

Первым зашёл оберфюрер Клинге. Наши глаза лишь на миг встретились. Он быстро отвёл взгляд в сторону. Было так неловко. После той ссоры во дворе бабы Насти, мы, как могли избегал друг друга. Отто ждал моего решения, а я никак не решалась сделать этот последний шаг к нему.

- Ефрейтор Липне, — впервые он обратился ко мне за эти дни и так официально по уставу.

Его рука указала на дверь, в которую по одному входили офицеры. Майор Рихтер, лейтенант Гоффман, ещё два лейтенанта и Рихард с гостем.

Увидев меня, мой рыцарь улыбнулся и придержал двери, чтобы я вышла.

- Я скоро. Подождёшь меня в коридоре? – прошептал штандартенфюрер, когда я проходила мимо него.

Я кивнула в ответ.

Ждать Рихарда под дверями я не собиралась, но когда замок щёлкнул два раза, я обернулась. Она не заперта! Между дверью и косяком была довольно большая щель и всё, что говорили офицеры в кабинете я прекрасно слышала. Мне даже не пришлось напрягать слух или, как обычно, прижиматься ухом. Моя удача или чей-то холодный расчёт? В те минуты я об этом не думала. Моё любопытство требовало немедленного удовлетворения.

Отойдя всего на пару шагов от приоткрытых дверей и прислонившись спиной к стене, я замерла. Самая секретная информация так легко долетала до моих ушей. Единственное, что могло утомить меня, это желание всё запомнить и ничего не упустить. Я даже закрыла глаза, чтобы лучше представлять себе о чём они говорили.

- Я не думаю, что вовремя операции могут возникнуть непредвиденные сложности, — голос майора Рихтера был спокойным и уверенным. – Из донесений агента штандартенфюрера фон Таубе, партизаны не знают о готовящейся операции. Значит, утечки не было. Мы застанем их врасплох.

- Я тоже с этим согласен, — а это уже голос лейтенанта Гоффмана. Вечно поддакивающий своему командиру. Иногда у меня складывалось впечатление, что своего мнения у Гоффмана не было. – Мы вовремя избавились от предателя.

А нет! Всё-таки что-то своё добавил. В памяти мимолётом всплыла недавняя картина с избитым молодым офицером и я тяжело вздохнула. Жаль. Поживи он ещё немного, то смог бы дать весточку о готовящейся облаве.

- Я слишком долго разрабатывал эту операцию, чтобы из-за одной нелепой ошибки провалить её, — от голоса Отто по моему телу пробежали мурашки. Он так волнующе всегда действовал на меня. Вот любимый просто говорит, а я уже чувствую, как сердце замирает от каждого его слова.

Шелест бумаги на секунду приглушил голоса мужчин. Скорее всего, кто-то разворачивал карту местности.

- Вот, — глухой стук сопровождал слова Рихарда. Наверное, он постукивал чем-то вроде карандаша, когда указывал на местонахождения партизан. – Квадрат девять. Они сами загнали себя в ловушку. Конечно, если бы мой агент их не выдал, то мы ещё долго разыскивали партизанский отряд. Их лагерь надёжно защищает непроходимая топь на севере. Но по словам, агента «Своего», в отряде есть местный житель, который знает проход через болото. В случае нападения, цепью по одному они смогут уйти. Правда, очень медленно. При большом желании мы можем обстрелять, отступающих из миномётов.

- В этом не будет такой уж необходимости, Рихард, — перебил бывшего друга Отто. – Отряд лейтенанта Гоффмана выдвинется сегодня с наступлением сумерек в квадрат семь. К рассвету займёт позицию и перекроет тропу к болоту.

- А если им удастся прорваться? – сомневаясь, спросил штандартенфюрер.

- Рихард, твой агент сообщал, что в отряде есть женщины и дети. С боем прорываться они вряд ли будут. Тем более к болоту. Цепью через Гоффмана они не пройдут, — замолчал Отто, шелестя картой. – Вот отступать будут либо на Восток к реке, либо на Юг к железной дороге через весь лес.

- К реке не пойдут, — вмешался майор Рихтер и,тут же пояснил свою догадку. – Женщины, дети. Вплавь по быстрому течению, да ещё в холодной воде, это равносильно самоубийству. Никакого здравого смысла в этом нет, так что бросятся к железной дороге. Оставят, как всегда, прикрывать отход несколько бойцов.

И тут жуткий смех гостя, звоном разлетевшийся по кабинету, заставил меня вздрогнуть и открыть глаза.

- Друг мой, они считают нас исчадиями ада. И побегут сами топиться в речку, даже если шанс на спасение ничтожно мал. Я так понимаю, что среди партизан есть евреи. Так что пусть топятся, а лучше все. Сэкономят нам патроны. Собрать в отряде одних баб со щенками, это кем надо быть? Мы легко разделаемся с этой лесной шушерой.

И уже засмеялись все немецкие офицеры. Но среди этой мерзкой симфонии я не слышала Отто и Рихарда. Моим мужчинам было не до смеха. Они оба придерживались других взглядов на этот счёт.

- Макс, — прервал веселье оберфюрер Клинге, — я с женщинами не воюю. И партизан я бы не называл шушерой.

- Да?!— протяжно чуть ли не прохрюкал от смеха гость. – А как их нам называть? Воинами? Тот сброд, который сидит в лесах и болотах, кормит вшей с комарами? Как их называть? Скажи?

Недолго хрюкая, смеялся приезжий офицер. Подчинённые оберфюрера сразу притихли, как только он открыл свой рот. До гостя очередь дошла, когда кулак Отто со всех силой опустился на стол. От этого грохота даже я вздрогнула, вспомнив, как ранее сорвал злость любимый на бревне.

- Эта шушера ударит по нам с тыла, когда начнётся наступление русских! И поверь мне, Макс, воевать они умеют не хуже нас. Я на своей шкуре это понял! И ты, кстати, тоже! Или забыл, как под Столбцами пулю поймал рёбрами?! Не строй из себя бесстрашного, тем более что тогда ты вот так подыхать не хотел.

Тишина. Такая напряжённая тишина, которую я ощутила всем телом, стоя возле дверей. Было такое чувство, что сейчас кто-то из них не выдержит и выскочит из кабинета или начнётся новая ссора, только уже с применением силы. Но ничего такого не произошло. Холодные немецкие темпераменты сыграли свою, что ли, роль в усмирении желания ответить. Приезжий офицер лишь процедил сквозь зубы, ели уловимое:

- Я здесь, чтобы поквитаться. Ты знаешь, Отто, что я поддержал твои требование дать ещё одну роту для ликвидации партизан и сам вызвался помочь. Если бы не я, ты обходился бы своими силами. Сейчас не до этой лесной шушеры. Из донесений разведки: в районе Дрибина сегодня будет высажена диверсионная группа, а после начнётся наступление противника. Каждый солдат будет нужен сам знаешь где.

Забегу вперёд. Через две недели после этого совещания в Тихой Красная Армия начала наступление, но продвинулись ненамного. Дойдя до реки Проня, русские войска остановились и целых девять месяцев линия фронта никуда не двигалась. Две армии раздел медленнотекущий приток реки Сож. Так что Макс нервничал по делу, когда открывал секретную информацию Абвера на обычном совещании офицеров. Думаю, Рихард уже об этот знал, раз не вмешивался и не возмущался, как Отто.

- За отряд спасибо, — прорычал оберфюрер, не привыкший, когда его дела не считаю первостепенными, — но, кого чёрта, ты увязался со мной? Никогда не поверю, что тебя одолела ностальгия прогуляться под пулями в лесу.

Стоя у дверей я всем телом ощутила, как Отто злиться на теперь уже штабного офицера. Мой любимый мог тоже руководить всеми операциями не поднимая свой зад со стула в кабинете. Его чин и должность это позволяли. Только оберфюрер Клинге презирал штабную рутину. Совещания и перекладывание бумажек с картами бесили Отто. Не то что настоящая охота на самого опасного хищника, способного дать достойный отпор. Этот хищник – человек. Не каждый офицер по собственному желанию покинет относительно безопасный кабинет и бросится прочёсывать непролазные дебри партизанской Белоруссии. Поэтому поступок Макса настораживал и злил моего любимого.

- Мне нужен агент Рихарда, — признался в причине своего визита штабной офицер.

- Агент «Свой» ненадёжен, — вмешался штандартенфюрер фон Таубе, и в его голосе я уловила смятение. То ли агента он не хотел отдавать, то ли здесь было что-то другое. – Он может переметнуться обратно к своим. А учитывая, что никакой информации на него не сохранилось, то контролировать «Своего» мы не сможем.

- Ненадёжен, но всю операцию вы разработали по его сведениям, — по интонации, с которой говорил Макс, я поняла, что в надёжности агента он нисколько не сомневается.

- Макс, кто предал свою родину, с лёгкостью предаст чужую, — слова, которыми всегда доказывал свою правоту Рихард в отношении перебежчиков, были весомым аргументом в ненадёжности агента. – Он должен быть ликвидирован вместе с партизанами. Агент сыграл свою роль. К тому же после этой операции «Свой» вряд ли сможет внедриться снова. Мы собрались уничтожить всех и будет странно, если останется в живых хоть один.

- Я поддерживаю Рихарда, — согласился бывший лучший друг. – Это отработанный материал и толку от него не будет, разве что он станет двойным агентом. Тогда нам придётся играть не по нашим правилам, отделяя в его донесениях ложь от правды.

- Вы не поняли, я не обсуждаю надёжность «Своего». Я запрещаю его ликвидировать! – стальным голосом приказал офицер Абвера. – Он нужен мне для моей диверсионной школы в Витебске и мой приказ не обсуждается.

Я не видела выражений лиц Отто и Рихарда, когда им смел приказывать этот Макс, но, думаю, впервые за несколько месяцев их желания совпадали. Они точно хотели убить офицера из разведки. Правда, у каждого были свои на то причины, о которых я расскажу позже. А вот про этого Макса сделаю отступление.

Макс Бухгольц офицер Абвера, которому принадлежала идея создания диверсионной школы в Витебске. Вы, скажите, и что тут такого интересного? Таких школ было пруд пруди по всем оккупированным территориям. А нет, мои дорогие! Макс готовил лжепартизан. Поняв, что лесные братья непросто кучка убогих мужичков со старыми берданками, а достойный и опасный противник в тылу, немецкое командование решило бороться с партизанами коварным методом. Немцы набирали добровольцев из полицаев и РОА. Потом подготовив основательно в такой шпионской школе, создавали лжепартизанский отряд, который либо дискредитировал настоящих партизан грабежами, насилием, жестокостью, либо внедрялся в отряд и уничтожал его изнутри. Смею признать такие отряды предателей очень сильно потрепали лесных братьев. Ведь, как я уже писала ранее, самый страшный враг — это тот, кого ты считал другом.

- Забирай, — Рихард сказал это таким тоном, словно шубу отдаёт с барского плеча, — но когда начнётся перестрелка за его жизнь я не отвечаю.

- А вот чтобы «Свой» добрался до моей школы живым и невредимым, я завтра пойду с тобой Рихард.

Это звучало, как вызов, на который мой любовник ответил совершенно неожиданно:

- Раз с агентом вопрос решён, тогда, может, продолжим?

И офицеры приступили дальше к обсуждению этапов операции.

Они продолжили совещание, а их слушать. Благо в тот день в деревенской комендатуре было почти безлюдно. Все готовились к скорой облаве. Лишь один раз пробежали два солдата, не обратив никакого внимания на девушку под дверями. Я быстро опустила глаза и, ковыряясь носком туфли в обшарпанной доске пола, сделать вид будто скучаю.

Может, я пропустила что-то интересное пока солдаты, топоча, пробегали мимо меня, но когда стало снова тихо, голос майора Рихтера нарисовал в моём воображении картину спасения партизан. Один-единственный шанс избежать многочисленных потерь у отряда всё же был.

- У нас всё равно не хватит людей, — разочарованно произнёс он. – А если они не пойдут к железной дороге? Свернут где-то на середине пути на запад. В самый наш тыл. Конечно, логичнее бежать в сторону фронта, к своим. Но ведь оберфюрер, — обращался он к Отто, — вот здесь, — приглушённый стук карандаша по столу разбавлял слова сомневающегося майора, — самые не непроходимые дебри на сотни километров. Там сам чёрт ногу сломит, пытаясь пройти. Наши группы продвинусь вглубь леса всего на несколько километров.

- Майор Рихтер, — уже голос Рихарда, — это только нам на руку. Быстро идти по лесу они тоже не смогут.

- Не знаю как вы, офицеры, но мне кажется, даже если партизаны выберут спасаться бегством вглубь леса, а не к железной дороге, мы всё равно будем быстрее их, — высказал своё мнение Макс Бухгольц.

- Вынужден с тобой согласиться, — поддержал гостя Отто, — но чтобы избежать казусов отряд лейтенант Келера выступает тоже сегодня. Лейтенант Келер, — обратился оберфюрер к самому молчаливому офицеру на совещании, — через час выезжаете к участку железной дороги в квадрате четыре. Занимаете позиции вдоль всего железнодорожного полотна и ни при каких обстоятельствах не покидаете их. Завтра мы будем гнать партизан к вам.

- Слушаюсь, герр офицер! – отчеканил тот.

- Итак, всем всё ясно? – задал вопрос Отто. В ответ послышалось чёткое и уверенное «да!». – Тогда не смею вас больше задерживать. Начало операции назначено на пять утра, так что мой совет: подготовьтесь основательно.

Когда я слушала это напутствие оберфюрера, то нервно забегала глазами по коридору в поисках куда бы юркнуть мышкой. Всё-таки, согласитесь, я стояла под дверями и это могло насторожить выходящих из кабинета офицеров, а Отто в особенности. Чисто машинально я дёрнула за ручку соседней двери. Везение! Она оказалась не запертой. В самый последний момент я прошмыгнула туда и закрыла за собой спасительную дверь.

Не успела я перевести дух, как за спиной раздался голос:

- Что ты делаешь в моём кабинете?

Отто.

Моё сердце ёкнуло. Что я делаю?! Господи! А правда, что я делаю в кабинете любимого?

Я так перепугались от такой неожиданной встречи с ним, что резко обернулась. Бегая глазами по удивлённому лицу оберфюрера, сказала первое, пришедшее мне на ум оправдание:

- Жду тебя.

Никогда не забуду, как изменилось его лицо. Растерянность, надежда, радость слились воедино. Он сделал шаг в мою сторону и я услышала сбивчивое тяжёлое дыхание. Отто почти задыхался от чувств, переполняющих его душу.

- Ты решилась? – прошептал любимый, протягивая руку. – Скажи, что да?

Да! Да! Да! И ещё тысячу раз ДА! Я всегда выбирала Отто. Мои чувства к нему что-то немыслимое, безумное, не поддающиеся объяснению. То, что терзает мою душу и моё тело вдали от него и только рядом с ним я живу. Я дышу полной грудью! Я наслаждаюсь каждым мгновением вблизи любимого. Без Отто я существую в каком-то медленнотекущим кошмарном сне.

Я не могла не сказать ему так ожидаемого «да». Наверное, страх за благополучие Рихарда отошёл на второй план, когда в глазах желанного мужчины я увидела так любимый мой блеск. Он оживал рядом со мной, как и я с ним. Нет больше сковывающих нас людей вокруг. Четыре стены и мы одни. Невыносимо близко друг к другу. Как же мы соскучились. Как исстрадались. Как истомились по сжигающим друг друга ласкам.

Я сделала шаг навстречу любимому и утонула в синеве его глаз. Дыша через раз, боясь спугнуть своё счастье, я протянула руку к руке Отто. Наши пальцы чуть соприкоснулись и, я ощутила так волнующее меня тепло любимого.

Воздух… мне его не хватало. Один-единственный вздох пред тем, как сказать ему: «ДА» и в это мгновение дверь резко открывается. Рихард. Мы быстро отдёрнули друг от друга наши пальцы и виновато посмотрели на того, кто разрушил нашу идиллию. Так неловко. Вроде ничего предосудительного не делали, но было такое чувство, что нас застали в самый разгар любви. И этот медленный скользящий взгляд штандартенфюрера фон Таубе, как острое лезвие ножа прошёлся между нами.

- Лизхен, - голос Рихарда был таким холодным и отрезвляющий, как февральский мороз, - я всюду ищу тебя. Идём, - и протянул мне руку, но прежде в его глазах мелькнула злость, когда он бросил взгляд на бывшего друга.

Оберфюрер ответил таким же взглядом, и при этом заиграл желваками на щеках. В кабинете на несколько минут повисла напряжённая тишина. Только взгляды соперников, которыми они буравили друг друга и тяжёлое сопение пугали меня. Такое затишье перед бурей. По ним было понятно, что одно неверное движение или слово и драки не избежать. Бегая глазами по Рихарду и Отто, я поняла: их надо развести в разные стороны. Делать это нужно как можно быстрее пока совсем не стало поздно. Не дай бог, выхватят пистолеты! Я должна была что-то сделать, чтобы избежать этого. И я сделала.

- Да, — сказала я, переведя взгляд с Рихарда на Отто.

Я надеялась, что мой любимый понял это ответ на его вопрос, а для штандартенфюрера фон Таубе это означало: согласие идти с ним.

Я сделала всего несколько шагов к Рихарду и эти несколько шагов мне дались с трудом.

Почему время так скоротечно? Почему нельзя остановить стрелки часов и остаться в тех мгновениях, где ты счастлива навсегда?

Я делаю эти шаги, а моё сердце замирает.

Отто, любимый мой Отто, мне хотелось бы делать эти шаги к тебе и остаться с тобой, но вместо этого я иду к нему. Иду и всего лишь на миг останавливаюсь рядом с тобой. Наши ладони на доли секунды вскользь соприкасаются и твоё тепло нежной негой расползается по всему моему телу. Твои губы прошептали беззвучное: «ЛЮБЛЮ», а я ели улыбнулась в ответ.

Никогда не забуду это пропитанное нежностью мгновение.

Рихард взял меня под руку. Его руки впервые причинили мне боль, впившись пальцами чуть выше моего локтя. Любовник бесцеремонно притянул меня к себе и считай вытащил из кабинета оберфюрера Клинге. А уже идя по коридору, сказал:

- Я когда-нибудь научу тебя играть в шахматы.

- Зачем? – недоумевая, спросила я, посмотрев на Рихарда.

При чём здесь шахматы? Никак не могла понять я смысл сказанных им слов. И он так уверенно говорил это «когда-нибудь», будто уже всё решил за меня. Распланировал всю нашу жизнь наперёд. Эта уверенность Рихарда холодком пробежала между моих лопаток. Что-то не то. Я остро чувствовала грядущие перемены в своей жизни.

- Ты лучше меня узнаешь, Лизхен, — хитро ухмыльнулся штандартенфюрер фон Таубе.

- А разве я тебя не знаю? – спросила я, всё ещё не понимая, куда клонит Рихард.

- Нет, Лизхен, совсем не знаешь, — наклонившись к моему уху, прошипел любовник.

И он сильнее сжал пальцы, отчего я ахнула, скрившись от тупой ноющей боли в руке. Поняв, что переусердствовал в поддержке, Рихард ослабил хватку, но не извинился, как раньше. Это насторожило меня.

***

Не отпуская ни на секунду, Рихард так же выволок меня на улицу. Помню даже как заплетались мои ноги, не успевая за ним. Открыв дверцу машины, штандартенфюрер усадил меня на сидение. Курт, как всегда, копался под капотом. Заметив возню у своего любимого железного коня, выпрямился в постройке смирно. Шофер ждал приказа куда ехать. Но приказа не последовало. Рихарда окликнул майор Рихтер. Мой любовник выругался и небрежно кинул планшет с документами на заднее сидение рядом со мной. Громко ляпнул дверцей и размашистыми шагами быстро пошёл к майору.

До этого момента Рихард никогда не разбрасывался секретными документами. А тут вдруг такая безответственность. И как вы думаете, что я сделала? Воспользовалась моментом.

Открытый капот прятал меня от Курта. Да и он был слишком занят, чтобы отвлекаться на какие-то глупости. Машина у парня всегда была на первом месте. Штандартенфюрер фон Таубе и майор Рихтер о чём-то спорили. Им точно было не до меня. Солдаты сновали, как мухи, не обращая внимания на машину. Более идеальной возможности утолить своё любопытство мне, может, и не представилось бы.

Я потянулась за кожаным планшетом и положила его на колени. Отстегнула застёжку. Помню, как от страха моё сердце колотилось в груди, всё норовя выпрыгнуть. Я быстренько перебирала бумажки, но когда среди донесений, жалоб и рапортов мне попался клочок тетрадного листа, руки затряслись. Нарисованная карта местности с указаниями точных координат лагеря партизанского отряда. Всё было подписано на немецком языке и не почерком Рихарда. Перевернув листок, я чуть не айкнула с досады. На обратной стороне предатель написал список всех людей, помогающих сопротивлению, и адреса связных. В Тихой был только один человек, связанный с партизанским отрядом. Наша баба Настя. Прижав руку ко рту, чтобы не зарыдать от собственного бессилия помочь смертникам, меня вдруг застряло. Завтрашний день для кого-то станет последним. А за ними последуют и те, под чьими жизнями подписался агент штандартенфюрера. Как только это начал осознавать мой мозг, боковым зрением я заметила движение к машине. Рихард возвращался. Господи меня от разоблачения отделяли всего пара тройка метров. Я вовремя его заметила, но убрать листок обратно в планшет уже не успевала. Я закрыла планшет и быстро скинула его с ног, а листок скомкала в кулаке, так чтобы его краёв не было видно. И в это мгновение Рихард открыл дверь.

- Чёрт, — недовольно выругался он, потянувшись за планшетом, — я не еду. Придётся остаться. Лизхен, не жди меня сегодня. Да и завтра не знаю, когда освобожусь. Может, только поздно вечером.

Он говорил, а я чуть не кричала от радости. Его не будет сегодня! Я смогу! Я успею. У меня всё получится! Не знаю как, но план по спасению партизан возник в моей голове спонтанно, стоило моему коварному рыцарю сказать: «я не еду». Я даже знала кого использую в качестве почтового голубя.

- Курт, отвези Лизхен домой! – приказал Рихард.

- Да, герр офицер! – отчеканил шофёр-нянька и закрыл капот.

- Будь осторожен, милый, — пожелала я штандартенфюреру перед тем, как он закрыл дверцу машины.

Рихард только усмехнулся в ответ и машина тронулась.

Я наивная дурочка. Он всегда был осторожен, ведь всё шло по его коварному плану. Мой любовник провожал меня, хитро улыбаясь. Рихард дал мне в руки все карты, отлично понимая, что я воспользуюсь предоставленным мне шансом передать весточку своим и тем самым помогу ему избавиться сразу от двоих. Соперника и свидетеля. Офицер Абвера просчитал все ходы наперёд, но не учёл одну деталь. Я видела предателя и запомнила его. До сих пор не могу понять, как он это упустил из виду, когда плёл свою паутину интриг. Забыл? Или, может, эйфория от скорого триумфа ослепила разум гроссмейстера? Но факт остаётся фактом. План Рихарда был осуществлён частично. Он почти победил.

Машина въехала во двор и Курт ещё не успел заглушить мотор, как я, открыв дверцу, побежала со всех ног в дом.

- Карандаш! Мне нужен карандаш! – задыхаясь, закричала я, вбегая в дом.

Баба Настя подскочила от испуга со скамейки. Её руки разжали нож и он плюхнулся в ведро с картошкой, расплескав воду на пол.

- С ума сошла, что ли? Орёшь чего? – крестясь, залепетала старуха.

- Карандаш, — задыхаясь, потребовала я и бросила на стол перед бабкой скомканный тетрадный листок.

Она подошла ближе. Насупившись, разгладила бумажку. Наверное, нарисованная местность ей и без перевода показалась знакомой, раз больше не сказав ни единого слова, она быстренько метнулась в соседнюю комнату.

- На вот, — возвращаясь, протянула мне баба Настя огрызок чёрного карандаша. – Брови раньше им подводила.

Я своей рукой переводила на русский все надписи на листке. А баба Настя стояла рядом, качая головой и изредка прижимая ко рту ладонь. Видно, людей из списка она знала лично. Много было сочувствующих среди окрестных деревень. Не нужно было быть провидцем, чтобы предвидеть какая судьба ждала тех людей и их деревни. Пример фашистской справедливости я видела по дороге в Могилёв. Сожжённая деревня.

Быстренько переводя ориентиры на местности и имена активных помощников сопротивления, я надеялась, что мой любовник не успел сделать копию для карательного батальона.

- Ты в списке, — сказала я, добравшись до имени хозяйки.

- Ну, и чёрт с ним, со списком этим, — пробурчала сварливая бабулька. – Главное, чтобы они спаслись. В отряде баб с детишками много. Детишек давеча отбили, что в детский интернат везли. Только их не в детский дом-то везли, а кровушку с деток выкачивать для иродов этих.

Про такие заведения я слышала, но не хотела верить в их существование. Слишком жестокой была бы эта правда даже для войны. Рихард обходил похожие темы, ссылаясь на не его профиль. Он вербует агентов, а не детей. Вообще, мой рыцарь старался обходить все острые углы политики своей родины в наших разговорах. Не хочу показаться бессердечной тварью, но иногда правда бывает настолько ужасной, что узнав её, твой мир разделяется: на до и после. И уже никогда не будет прежним. Так и с детскими домами, которые открыли фашисты на оккупированных территориях.

Закончив переводить, я положила карандаш и с надеждой посмотрела на бабу Настю. Мне нужна была её помощь, чтобы отвлечь Курта от машины. Да так отвлечь, чтобы минут двадцать он и близко возле своей любимицы не стоял.

- Курта надо…

Я не успела договорить, как она меня перебила.

- Займу. Иди, — кивнула она в сторону сарая, а по щеке уже катилась скупая слеза. Привязалась бабка к подопечному. Он стал ей, как сын родной и отпускать парнишку Настасья Борисовна не хотела. – Засиделся хлопец на сеновале. Воевать пора, — и за одной слезой тут же скатилась вторая. Она её стёрла передником.

Жалко стало бабку. Потеряла сына и мужа. Совсем одна одинёшенька осталась на всё белом свете, а тут судьба ей лейтенанта даёт. Молоденького парнишку, который во внуки ей годился. Вот она его окружила нерастраченной материнской любовью, пока прятала на сеновале. Я помню, как собирая поесть лейтенанту, она ласково называла его: «мой Олеженька, родненький». И вот Олеженьке надо снова идти воевать. И как тут не заплачешь.

Но, успокаивать бабу Настю времени не было. Я, скомкав листок, выскочила на улицу.

- Курт, помоги фрау! – крикнула я шофёру.

Он всегда выполнял все мои поручения, когда Рихарда не было рядом. Этакая нянька – солдат для взбалмошной капризной фройляйн Лизхен. И в этот раз было так же. Глубоко вздохнув, Курт пошёл в дом, где его баба Настя заняла на славу. Хитрая старушка поставила перед щупленьким немцем ведро картошки, а сама сложив руки на груди, закрыла собой все виды на сарай в окне. Следует заметить, что Курт очень боялся сварливую бабульку и избегал встречаться с ней взглядом. Так что встав у окна, Настасья Борисовна обезопасила своего Олеженьку от зорких глазок немца.

К сараю я дошла быстрым шагом, лишь пару раз оглядевшись по сторонам. Во дворах соседей не было, а с улицы обзор закрывал высокий забор с воротами. Двери в сарай за собой, когда входила, я не закрыла. Заранее предусмотрела, что скрипучая и шатающаяся туда-сюда дверца может привлечь ненужное внимание. А так подопечный бабы Насти выскочит и сразу без препятствий добежит до машины.

- Эй, курочка-ряба, слазь с гнезда! – громко позвала я.

В ответ послышался скрип балок и сквозь щели в потолке полетели клубы пыли. А через минуту лейтенант стоял уже передо мной хмурясь.

- Я не курица, — обидчиво пробормотал парнишка. – Меня Олегом зовут.

- Да мне всё равно, как тебя зовут, Олеженька, — передразнила я его, также пробормотав, надув щёки. – Сегодня будешь почтовым голубем, ясно?

- Чего? – скривился он.

- Не чего, а что! – блеснула десятью классами образования, шутя. И тут же перешла на серьёзный разговор. – В отряд надо весточку передать. Срочно.

Он захлопал удивлённо ресницами, как будто я ему чудо показала, а не попросила помочь. Правда, это удивление молниеносно сменилось недоверием. Посмотрев исподлобья, он злобно сказал:

- Ты что, сука, издеваешься, да?

При других обстоятельствах, я бы послала такого неблагодарного хама куда подальше, но на кону стояли жизни не в чём неповинных людей. Мне пришлось, пропустить мимо ушей его оскорбление и как маленькому, всё подробно объяснить. А ещё мне пришлось на ходу выдумывать историю о моём тайном задании в тылу врага. В этой истории я не предательница, а шпионка и служу нашей родине, выведывая тайны фашистского командования. Отчасти это была правда. Я помогала партизанам в Витебске. Но я даже не внештатный агент, а лишь могу себя причислить к сочувствующим. Если честно, то только так я могла просить этого парнишку о помощи. Скажи я ему правду о себе, он бы не поверил мне, посчитав мои слова ловушкой. А так я обретала в его глазах некую жертвенную святость. В его понимании получалось: я отдавала своё тело врагу ради своей страны. Ну чем не святая! Такая жертва на алтарь победы принесена юной советской девушкой. Как тут не оценишь. Вот максималист-идеалист Олеженька оценил. В его глазах пылало неподдельное восхищение мной. Он уже готов был упасть на колени и молиться мне, как божеству. Жаль, что его поклонений мне было не нужно. Олеженьке мной была отведена другая роль. Роль не поклонника, а вестника.

-Так ты с нами?! Ты за нас?! А я-то думал, ты с этими мразями. С фашистами, — лепетал восторженно лейтенант, а глазами уже поедал меня.

Я усмехнулась. Надо же, как быстро я стала для него привлекательной. И моя форма не вызывает в нём отвращение. Мои подвиги перекрасили её, что ли? Или теперь она для него что-то похожее на маскарад и под серым кителем песочная гимнастёрка?

Олеженька мне пел восторженные дифирамбы всего несколько секунд, а я уже устала и прервала его:

- Потом мне медаль вручишь, а сейчас вот что, — я протянула ему листок с нарисованной картой, — по этим координатам ты быстро найдёшь партизан. Тебя, конечно, же остановят ещё на подступах. Просись сразу к командиру отряда, скажи: у тебя важная информация от бабы Насти. Тебя проводят к нему и только потом всё расскажешь об облаве, как она будет проходить.

- А почему сразу не сказать об облаве? Так меня быстрее отведут к командиру, — перебил меня лейтенант.

Я глубоко вздохнула. Будь он более взрослее или поопытнее, то сам бы догадался почему. Уже несколько минут вертит в руках листок с картой и до сих пор не понял, что она нарисована предателем. Немцы клочки тетрадных листов не использовали и, уж точно, не писали второпях печатными корявыми буквами. Нельзя было говорить о готовящейся операции никому, кроме командира. Не дай бог, будет утечка! Тогда предатель незамедлительно, спасаясь от заслуженного наказания, пробежит, уже не таясь к своим хозяевам, и расскажет им всё, как на духу, про весточку из деревни Тихой, про бабу Настю, про карту от руки. И тогда эта помощь партизанам аукнется не только мне одной. Что я и объяснила недогадливому мальчишке. Махать пистолетом много ума не надо, а вот победить врага ни разу не выстрелив, надо хоть иногда думать головой, отодвинув эмоции на второй план.

- В отряде предатель, — сказала я Олеженьке. – Ты рот не успеешь открыть, как шлёпнет тебя в лесу, а заодно и своего напарника. Ведь может статься так, что ты именно на него напорешься. И тогда, милый мой мальчик, немцы спокойно расправятся с партизанами, а потом и со мной, и с бабой Настей, и со всеми, кто помогал сопротивлению. Ты должен передать мои слова и карту только командиру и больше никому. Никому, — повторила я, пристально посмотрев в глаза лейтенанта, чтобы убедиться: понял ли он.

Тот виновато опустил голову и буркнул в ответ:

- Понял.

- Итак, — перешла я к самой облаве, — один отряд уже выехал к железной дороге. К вечеру они займут свои позиции и будут ждать, когда партизаны начнут отступать в сторону фронта. Реку в расчёт не брали. Сейчас холодно и не все смогут переплыть её. Ночью выдвинется второй отряд к болоту. Эта дорога тоже будет перекрыта. Пока ты доберёшься до партизан будет слишком поздно отступать через ту тропу. Единственный шанс спастись всем в отряде – это идти вглубь леса. Дальше в тыл. Немецкие офицеры рассматривали такую попытку бегства, но учитывая, что в отряде есть дети и женщины, быстро и далеко они не продвинутся. Олеженька, — подойдя к нему ближе, я обняла его и чуть не слёзно попросила, — убеди командира не вступать в схватку с ними. Пусть спасает людей. Время у него на это будет предостаточно. За ночь отряд сможет уйти на десятки километров и затеряться в лесной чаще. Избежать бессмысленной битвы это не трусость. Это здравомыслие. На стороне немцев численное и оружейное превосходство. Олеженька, миленький, у них миномёты, автоматы, и собаки. Заставь его уйти. Скажи, что наступление скоро. Пусть людей побережёт.

Я просила этого мальчика повлиять на решение командира, переживая нисколько за незнакомых мне людей, а за жизни своих мужчин. Если партизаны захотят дать отпор врагам, то начнётся настоящая бойня. Бойня, которую переживут единицы. И среди таких счастливчиков может не оказаться имён тех, кого я любила. Вернее, того, единственного мужчины, которого я безумно любила и предавала в тот день. Но, Господи, я ничего не могла поделать! По-другому нельзя было спасти партизанский отряд.

«Отто и Рихард немаленькие мальчики, они смогут постоять за себя»,— успокаивала я своё сердце, идя на поводу совести и в то же время терзаемая ею. Я поступала правильно, но впервые сомневалась, смогу ли потом себя за это простить, если кто-то из них погибнет. Такие двойственный чувства овладевали мной, что я готова была передумать и броситься из одной крайности в другую. И только когда тёплые руки лейтенанта обняли меня, а его губы убедительно прошептали:

- Я постараюсь, Лиза.

Мне стало немного легче. Но чувство, будто по моему сердцу проходит линия фронта, разделяя его, так и не притупилось, а, наоборот, усилилось. Разве этот мальчик не заслуживает жизни? Или те дети, которых везли, как доноров крови для раненных немецких солдат? Или женщины, сбежавшие от насилия и унижения к своим в лес? Разве они не заслуживают жизни?! Заслуживают. Заслуживают ещё больше, чем мои мужчины. Моя любовь не может изменить этот мир и их в нём. Свой выбор Рихард и Отто сделали. Они взяли в руки оружие и стали солдатами. А я всего лишь хочу спасти тех, кто не желал быть солдатами. Тех, кто хотел просто жить.

Сдерживая рвущиеся наружу слёзы, я отстранилась от Олега. Времени и так мало, а я ещё не рассказа про предателя.

- Его немцы называют «Свой». Штандартенфюрер фон Таубе завербовал его ещё в сорок первом. Невзрачный такой мужичек. Я бы его не запомнила, если бы не шрам, разделяющий правую бровь, и от этого его глаз закрыт наполовину. Знаешь, у него такой хитрый и жуткий прищур на этот правый глаз, — я поёжилась, вспомнив случайную встречу с агентом Рихарда.

- Мразь, — сквозь зубы процедил Олег, и сплюнуть брезгливо, будто представил себе предателя. – Убью собаку собственноручно.

Вот сейчас подопечный бабы Насти походил на взрослого мужчину. В его глазах огнём разгоралась ненависть. Так ненавидят не врагов. Это особая ненависть. Ненависть, которой удостаиваются только предатели и пощады им не стоило ждать. По крайней мере, мне тогда так показалось.

Почему-то перед моими глазами ясно предстала картина, как Олег убивает этого «Своего» и рука молоденького лейтенанта не дрожит.

- Убьёшь, — прошептала я, — но сначала нужно до партизан добраться.

- А как добраться?! – воскликнул раздосадованный Олеженька. – Дороги из деревни перекрыли. Блокпосты поставили. Всех проверяют, баба Настя говорила. А огородами до леса я на пузе и за два дня не доползу.

Я и это предусмотрела. Машину штандартенфюрера фон Таубе, как офицера Абвера, не останавливали. Личное распоряжение оберфюрера Клинге. Я нашла и уважительную для меня причину покинуть Тихую в самый разгар подготовки к тайной операции. Ханна! Конечно, мы с ней не особо сдружились в Витебске. Я больше общалась с Хельгой. Но пару недель назад от Ханны пришло письмо, что она теперь в Могилёве. Ждёт меня в гости как можно скорее, поболтать на досуге за чашечкой чая или чего покрепче. Я всё откладывала этот визит и, если честно, вообще, не собиралась к ней. Высокомерная нацистка! А тут всё так хорошо складывалось, грех не воспользоваться.

- Я вывезу тебя. Машину Рихарда пропустят без досмотра, — моё нежелание видеть мерзкую рожу Ханны, заставило мои глаза остановиться на висящей корзине в углу сарая. – и вон тот гвоздь вытяни из бревна, — кивнула я в сторону корзины.

- Зачем? – насупился, ничего не понимая, Олег.

- Когда машина остановится на лесной дороге, пробьёшь им колесо.

- Чего?! – ещё больше удивился лейтенант.

- А того, что в Могилёв мне не очень-то хочется. Ясно? – сказав это, я направилась к открытым дверям. – Когда я зайду в дом, ты беги к машине и лезь в багажник. И вот что, — остановившись и посмотрев на Олеженьку вполоборота, я попросила его, — сожги этот листок потом. Когда вы избавитесь от предателя, карта будет уже не нужна вам, но для меня она представляет угрозу. Ты ведь понимаешь о чём я?

- Да. Я сожгу её, — кивнул лейтенант.

Дома Курт под бдительным присмотром бабы Насти почистил почти всю картошку. Он даже не осмелился оторваться от работы, услышав мои шаги за своей спиной. Я только переступила порог передней комнаты и по тоскливым глазам Настасьи Борисовны, смотрящим в окно, поняла: её Олеженька уже лезет в багажник. А когда она закрыла глаза и чуть кивнула, прощаясь с ним, я громко сказала:

- Курт, мне надо в Могилёв! Собирайся!

Тот подскочил, осторожно покосившись на бабу Настю. Всё-таки не всю картошку почистил.

- А герр офицер знает, что вам надо в Могилёв? — как-то неуверенно спросил Курт.

- Знает, — легко соврала я.

Больше наш шофёр не задал ни единого вопроса. Аккуратно положил нож в ведро и ушёл заводить машину.

- Храни тебя бог, Лиза, — перекрестила меня Настасья Борисовна прежде, чем я пошла следом за Куртом.

Садясь в машину, я была твёрдо уверена, что нас не остановят. Мы с Рихардом несколько раз проезжали мимо блокпоста. Полосатый шлагбаум сразу поднимался, а солдаты салютовали высшему чину. Так было всегда, но не в тот день.

Шлагбаум не поднялся, как обычно. На дорогу вышел незнакомый сержант. Он точно был не из солдат оберфюрера Клинге. Сержант поднял руку, приказывая тем самым нам остановиться.

***

Курт сбавил скорость и машина медленно подкатилась к остановившему нас сержанту. Помню, как меня накрывало волною страха от каждого движения колёс в его сторону. Ни с чем не сравнимое чувство приближающегося краха всех планов и надежд. От переполняющих меня эмоций даже вспотели ладошки и пересохло во рту. Я беззвучно вдохнула полной грудью, словно вот-вот попрощаюсь с этой жизнью, а когда сержант поравнялся с окном машины, так же выдохнула, надеясь, что он не заметил моей нервозности. Глаза сержанта изучающе пробежались сначала по Курту, потом плавно перешли на меня. И тут я заметила, как пальцы сержанта сильнее сжали приклад и рожок автомата. Отчего у меня и вовсе спёрло дыхание в груди, словно внутри огромный ком перекрыл горло и не даёт ни вздохнуть, ни выдохнуть. Я почувствовала, как начинает кружиться голова. В последнее время такие приступы головокружения с тошнотой меня периодически преследовали. Я списывалась это на расшатанные нервы. Всё-таки война не проходит бесследно ни для кого. И на том блок-посту я действительно сильно разволновалась, что была всего на один шаг от нервного срыва. Но нельзя было сдаваться и отступать на полпути! Нельзя! Я должна была вести себя как ни в чём не бывало. Это обычный день. Я просто еду в Могилёв к подруге. Мне нечего и не кого скрывать в машине.

Осторожно дыша через раз, я пыталась незаметно восстановить сбившееся дыхание, при этом за добродушно натянутой улыбкой скрывала панический страх.

- Почему нас остановили? – мой голос не дрожал, так как руки, которыми я вцепилась в подол юбки, чтобы спрятать эту предательскую дрожь.

Сержант, выпятив широкую грудь, выпрямился во весь рост и ответил:

- Приказ оберфюрера Клинге: никого из деревни не выпускать.

Фу! Чуть не закричала я от радости. Какое облегчение! Приказ Отто на меня не распространяется. Вернее, на машину Рихарда.

- Вы знаете чью машину остановили? – уже задрав нос, высокомерно спросила я.

Имела на это право. Впервые статус любовницы предал мне смелость и некое подобие гордости. Любовница двух высокопоставленных немецких офицеров. Вот честь-то, а?

- Нет, — быстро и чётко ответил сержант. – Моя рота прикомандирована сюда для охраны.

И только когда в его голосе я уловила смятение, мои уши резанул акцент. Он не немец. Сержант второй сорт для истинных арийцев. В тот день мне несказанно повезло! Он либо захочет выслужиться, дотошно исполнит приказ командира, либо из-за страха получить нагоняй от хозяев, отпустит меня. Надо было давить на его сомнения.

- Это машина штандартенфюрера фон Таубе, офицера Абвера. И по распоряжению оберфюрера Клинге может беспрепятственно покидать деревню, сержант, — донесла я до его мозга уже устаревшую информацию. Будь он из солдат Отто, то поднял бы шлагбаум по привычке, даже не задумываясь.

- Машина, да, но не вы, ефрейтор.

Душа упала в пятки от такого заявления наглого сержанта. Что изменилось? Хотя нет ничего. Он не знает кто я. Просто обратился по званию, а не ефрейтор Липне.

- Я переводчица штандартенфюрера фон Таубе, — теряя самообладание, говорю я сержанту.

Он стоит и смотрит на меня в упор, а на лице вполне ожидаемый вопрос: «и что?».

- Но вы не штандартенфюрер, а ефрейтор. И машина не ваша, — он просто убивает меня свой твердолобостью.

Вот упёртый попался.

- Вы дерзите мне, сержант? – нахмуриваю брови я, выражая недовольство, а сама уже в полуобморочном состоянии. – Назовите ваше имя, чтобы я могла сказать Отто по чьей вине, я отрываю его от важных дел.

В точку! До этого пристальный и задиристый взгляд вдруг быстро сполз вниз. А ещё в этот момент какой-то солдат подошёл к сержанту и зашептал ему что-то на ухо, косясь на меня. Когда мы подъехали, я не обратила никакого внимания на солдата. Он выгодно терялся на втором плане за своим здоровенным командиром. И только встретившись с ним глазами, его лицо мне показалось знакомым. Где-то я его видела. Где же? Прищурившись, чтобы лучше рассмотреть знакомого незнакомца, меня тут же осенило: это он! Точно он! Он так же испуганно хлопал ресницами, когда застал нас с Отто в кабинете. Тогда этот солдат неожиданно вошёл и стал свидетелем неуставных отношений оберфюрера Клинге и переводчицы штандартенфюрера фон Таубе. И эта случайная встреча во второй раз стала спасением для меня.

Сержант уже оценивающим взглядом пробежался по мне и дал команду поднять шлагбаум.

- Не надо отрывать оберфюрера Клинге от дел. Прошу проезжаете, ефрейтор Липне, — сказал он, пропуская нас.

Какая же удача, что у немецкого солдата такая хорошая память. Чего только не знали обычные солдаты о своих командирах. Представляю, как они шушукались о страстной переводчице, которую трахают два офицера. Лучше об этом и не думать, иначе голова пойдёт кругом. Да и глаз с земли не поднимешь, проходя мимо солдатни. Каждую их улыбку, каждый их смешок будешь принимать на свой счёт.

Блокпост мы проехали. Осталось доехать до леса, а там где-то на середине пути сделать вынужденную, но запланированную мной, остановку. Курт плёлся, как черепаха, по ухабистой колее. Но несмотря на аккуратность водителя я подпрыгивала на каждой кочке и ямке, а Курт тихо ругал местные дороги, жалея свою машину.

Не скажу, что я хорошо ориентировалась на местности, но когда мы въехали в лес, я засекла время на часах. Через минут сорок, я сказала в своём репертуаре шофёру:

- Курт, останови!

Он чуть притормозил, но не остановился.

- Фройляйн Лизхен, здесь может быть опасно.

Конечно же, я знала о таящейся опасности в лесу, только жизни невинных людей и Олеженьки стоили этого риска.

- Курт, мне нужно в туалет, — нисколько не стесняясь, сказала я, а потом ещё для убедительности добавила, — и меня укачало.

Вот то, что укачало я не соврала. Я легко переносила тряску по нашим дорогам, но в последнее время меня подташнивало. Тот день не стал исключением. К горлу подкатил завтрак, терзая меня ещё и изжогой.

Курт нажал на тормоз, а я выскочила из машины, как ошпаренная. Если бы неважность этой поездки, я бы никуда не поехала. Осталась бы лежать дома на кровати и слушать ворчание бабы Насти. Всё же лучше, чем то, что я испытывала, стоя на лесной дороге. Прижав руку к бунтующему желудку, я пыталась часто и глубоко дышать. Обычно такая дыхательная гимнастика помогала при позывах к рвоте. Господи, мне даже не пришлось симулировать дурноту, чтобы оправдать опасную остановку. Мне действительно было как-то не по себе. Да и Курт, вышел из машины и тут же взволнованно спросил:

- Вам нехорошо? Вы бледны, фройляйн Лизхен.

Бледны? О, да… Сама почувствовала, как кровь отлила от лица и в глазах заблестели мятлики. Я качнулась. Курт быстро подскочил и подхватил меня.

- Может, вернёмся? – спросил встревоженный не на шутку шофёр.

«Может, и вернёмся, но не сейчас», — решила я, вцепившись пальцами в руку Курта.

- Проводи меня в лес. Я боюсь одна. И чистый лесной воздух будет мне на пользу, — попросила я нашего водителя, прижавшись ближе к нему, чтобы не потерять равновесие. Уж слишком меня штормило.

Мы отходили от машины, а я из последних сил пыталась громко разговаривать, чтобы Курт ни услышал ненужных звуков. Мало ли Олеженька в спешке ляпнет капотом. Если бы вы знали, как тяжело было болтать не о чём, идя под руку с Куртом. Правда, эта прогулка немного привела меня в чувства. Всё-таки в лесу больше кислорода.

Как только мне стало лучше, я предложила Курту вернуться. А то, что Олежка хватило времени убежать, я поняла, когда шофёр увидел свою любимую машину. Он встал как вкопанный, вытаращив глаза на спущенное колесо. По Курту было видно каким немецким матом он кроет эту поездку про себя. Мне же он ни слова не сказал, лишь насторожённо огляделся по сторонам и на всякий случай открыл застёжку кобуры. Вот не ожидала такой бдительным от парня. Хотя какой бдительности, я много чего не ожидала от долговязого щупленького парнишки. В самые экстремальные минуты он удивлял меня своей храбростью и решительностью. Настоящий мужчина.

- Это займёт некоторое время, — почёсывая затылок, сказал Курт.

- Эх, — вздохнула я, будто расстроилась, — в Могилёв уже поздно ехать. Вернёмся домой.

- Мгу, — промычал в знак согласия шофёр и принялся за работу.

Курт всегда рядом, когда он мне нужен. Порой я не замечаю его присутствия вблизи меня, но стоит произнести волшебное слово: «Курт!», и он, как джинн из лампы, явится передо мной. Он, как нянька для меня, исполняющая каждый мою прихоть. Курт знает обо мне почти всё. Знает: какие цветы я люблю, какие ароматы духов предпочитаю, когда лучше за мной подъезжать по утрам, если я не поехала вместе с Рихардом. Он даже умеет предугадывать мои желания. Несколько раз замечала, что я ещё не успеваю рот открыть, а Курт уже подаёт мне нужную вещь или спрашивает: «вы что-то хотели, фройляйн Лизхен?» Он словно моя тень. Тень, идущая по пятам и ждущая моего приказа. Курт настолько сроднился со мной за эти два года, что я уже не мыслю своей жизни без него.

В тот день, стоя, прислонившись к машине, я смотрела на Курта и думала: «Что я знаю о нём?». Ничего. Он стал мне таким близким и незаменимым, а я даже не удосужилась спросить:

- Сколько тебе лет?

- О чём ты мечтаешь?

- Как давно ты возишь Рихарда?

Я ничего о нём не знаю. Странно и как-то несправедливо. Этот долговязый парнишка знает обо мне всё, а я столько месяцев относилась к нему, как дополнение к рулю машины. Конечно, без Курта автомобиль не тронется с места. Наверное, поэтому он был так обезличен мной. Нужно как-то исправить эту оплошность с моей стороны.

- Курт, — позвала я его.

Парнишка повернулся и, подняв на меня свои голубые почти прозрачные глаза, спросил:

- Да, фройляйн Лизхен.

- Сколько тебе лет? Ты выглядишь таким юным. Хоть двадцать есть? – игриво наклонив голову набок, я подмигнула шофёру.

Он сразу густо покраснел. Смущённо опустил глаза на колесо и пробубнил ели слышно:

- В прошлый четверг исполнилось двадцать два года.

Ого! Двадцать два года, а выглядит Курт не старше восемнадцати. Щупленький мальчик с добрыми наивными глазками. Россыпь веснушек на впалых щёчках и длинном носике. Тонкие розовые губки. Острый подбородок и глубокая ямочка на нём. Кстати, когда Курт улыбался на щеках тоже появлялись ямочки. Эта в чём-то детская улыбка придавала ему очарование. Настоящий ангелочек в форме нацистского солдата. Но Курт действительно ангелок. Несмотря на всю его решительность, когда он наставлял пистолет на казаков у фельдкамендатуры, и смелость в самых опасных ситуациях, от руки этого робкого парнишки никто не умер. Это я знаю точно.

- С прошедшим днём рождения, — запоздало, поздравила я улыбнувшись. – Наверно, из дома много подарков прислали и поздравительных писем?

Курт заметно приуныл и, тяжело вздохнув, принялся прикручивать гайку в колесе. Видно, в его семье тоже не всё так гладко.

- Сестра поздравила, — признался он. – Отца я разочаровал.

Разочаровал?! Да, как такой милый мальчик может разочаровать отца? Неужели, как мой кузен Густав, отправился на войну без разрешения родителя? Но моё предположение было опровергнуто самим виновником разрушенных надежд отца.

- Папа хотел, чтобы я стал лётчиком. Он даже друга просил определить меня в люфтваффе. Мой отец служил под командованием Мартина Цандера. Он был одним из первых кто освоил истребитель «Альботрос D.1». В конце войны получил тяжёлое ранение в битве над Соммой и лишился ноги. Вот папа хотел, чтобы я так же парил в воздухе, как он, и осуществил его мечту затмить Красного Барона. Манфреда Фон Рихтгофена, — Курт усмехнулся, убрав тыльной стороной ладони нависшую на глаза белобрысую чёлку. – Как же я убегал от хромого отца по улице, когда он узнал, что мой выбор пал не на истребитель, а на обычную машину. Все соседи смеялись.

И я звонко засмеялась, представив, бегущего отца Курта, который спотыкался о каждый булыжник на дороге, и махал тросточкой. Да, сын разбил мечты своего родителя. Крутить баранку автомобиля это не парить в облаках. Воздушным асом-героем Курту не быть. Но для меня он уже герой. Герой потому что такой добрый и такой незаменимый. А ещё смелый! И ему хватило этой смелости выбрать свой путь в своей жизни, а не воплощать в реальность несбывшиеся мечты отца. Его поступок достоин восхищения. Ничего, может, со временем строгий родитель оттает и пойдёт на примирение со своенравным сыном.

- И давно ты возишь, Рихарда? – спросила я, всё ещё посмеиваясь.

Моя фантазия меня никак не отпускала.

- С осени сорок первого, — ответил он. – Машина штандартенфюрера, тогда ещё оберштурмбанфюрера, попала под обстрел и водитель погиб. Вот и определили к штандартенфюреру фон Таубе.

Достаточно долго. Считай с начала войны.

Закончив с этим вопросом, я от нечего делать перешла на личные темы. И как всем девушкам, мне стало интересно, а если у Курта дама сердца. Всё-таки ему двадцать два и он давно взрослый мальчик для таких отношений. Девушек, должно быть, очаровывает миленькая улыбка Курта? Она такая настоящая, искренняя и добродушная. А эти глаза без притворства и хитрости! Вряд ли какая-нибудь простушка устоит, если веснушчатый паренёк посмотрит на неё так же, как смотрит сейчас на меня.

Но премиленький шофёр удивил своим ответом на вопрос о невесте. Хотя, если подумать, не удивил. Я почему-то ожидала такого неопределённого ответа.

- Не знаю, — пожал плечами Курт и опустил глаза, словно в чём-то виноват. – Всё некогда и домой я никогда не ездил.

Я зацепилась за слово «не знаю». Скрывает что-то Курт или недоговаривает. Дома не был, но не уверен есть ли у него невеста. Скорее всего, чувства к кому-то будоражат его юношескую душу. Иначе и быть не может. По себе знаю. Молодым сложно оставаться безразличными к противоположному полу. Кровь в этом юном возрасте не просто бурлит. Она закипает, разрывая тело желанием испить напиток любви до дна. Юношам контролировать себя ещё сложнее, чем девушкам. Если мы не особо хотим, пока нас не потревожат, то они возбуждаются от одного только взгляда.

Ни для кого не секрет, что свои физические потребности немецкие солдаты удовлетворяли с местными женщинами. А некоторые даже женились. Правда, при условии, что невеста принадлежит к нордическому типу. Эдакая голубоглазая блондинка. Ну или хотя бы, по фашистской идеологии, не относилась к забракованным нациям и без ярко выраженных еврейских корней. Вот совсем абсурдно! Я знала многих белокурых евреев в Сенно. А если учесть, что у нас неприятно вести свою родословную дальше прадедки с прабабкой, то все голубоглазые блондины чистокровные представители нордического типа. Поверьте, если глубоко покопаться в генеалогическом древе своей семьи, то при большом желании можно и негра найти. Так что весь этот бред про чистокровность вызывал во мне только смех.

Итак: раз домой Курт не ездил, но при упоминании о невесте его щёки покрывает румянец, то я сделала очевидный вывод. У него любовь с местной девушкой. О чём, не церемонясь, и заявила ему.

- А эта фройляйн «Не знаю», случайно, не из деревни Тихая?

А что вполне логично. Мы здесь уже с августа сидим. Курт особо никуда не возит Рихарда, как в Витебске. Всё в основном в пошаговой доступности. Ну, раз или два в неделю в Могилёв отлучался с фон Таубе. Скучно парню стало и, оторвав глаза от любимой машины, увидел местную красотку.

Мои слова ещё больше вогнали Курта в краску.

- Она в Витебске, — втягивая шею в щупленькие плечики, ответил немецкий Ромео.

Витебск?! Ничего себе. Когда успел? Всегда был на виду, а тут на тебе! Девушка в Витебске.

Я придвинулась к нему поближе и, наклонившись, спросила:

- И давно у вас любовь?

Знаю: вела себя очень нагло, пихая нос в чужие отношения, но любопытство просто распирало меня. Интересно, что же это за красавица, пленившая сердце застенчивого Курта.

- Я… ммм…я…, — замялся герой-любовник, подбирая нужные слова. – Она не знает, что есть в моей жизни. Мы ни разу не разговаривали, — сказал Курт, закручивая последний болт в колесе. – Впервые я увидел её в мае сорок второго. Ждал герр офицера, как всегда, у подъезда. Стою возле машины и смотрю на бегающих ребят во дворе. Мои племянники тоже так носились. Сестра ругала, зовя на обед, а они прятались, чтобы хоть ещё минуточку поиграть. Я по дому так сильно затосковал. Задумался на мгновение, вспоминая жизнь до войны. Сам не заметил, как мои глаза зацепились за девушку, идущую к соседнему подъезду. Серенькая юбка колышется от каждого быстрого шага. Она так спешит, что разноцветный платок, укрывавший её плечи, сполз. Его край хвостом тянется по дорожке. А коса... Выбившиеся пряди волос из светло-русой косы, мешают. С ними играет ветер, — усмехается мечтательно Курт. – Она раздражается каждый раз, когда волосы липнут к её губам. Смахивает их ладошками и, подбросив на локте корзинку, полную картошки, идёт дальше. Она так близко прошла мимо машины. Но в тот день она не посмотрела на меня. Я провожал её взглядом. Хотел кинуться помочь придержать ей дверь, но вышел герр офицер. Вот во вторую встречу мне повезло больше. Она всё-таки заметила меня и даже улыбнулась. Никогда не забуду этой улыбки, — восхищённо прошептал он, словно вернулся мыслями в тот счастливый для него день. – Её любит солнце. Оно усыпало своими поцелуями всё её лицо. Так много веснушек я никогда не видел, но каждое рыжее пятнышко на её курносом носике и пухлых щёчках прекрасно, как сама весна.

До этого момента я даже не догадывалась, что Курт поэт. Он так возвышенно описывал встречи с той, что похитила его сердце! Я слушала слова влюблённого Курта, как музыку его души. Так красиво и так грустно!

- Её зовут Люба, — складывая инструменты, сказал немецкий Ромео. – Мальчик, часто играющий во дворе, кричал махая ей: «Люба, Люба, Люба!». Она махала ему в ответ и шла дальше. В эти моменты мне так хотелось к ней подойти и сказать: «А моё имя Курт». Но я так и не отважился.

- Почему ты не подошёл к Любе?

Влюблённый шофёр поднялся на ноги и посмотрел на меня, словно я живу на другой планете. Там, где нет войны, вот и не понимаю о чём спрашиваю.

- Я же враг. Чужой. Монстр для них, — его веки тяжело упали, и в голосе я уловила отчаянье. — Они бы её прокляли, попытайся я с ней заговорить. А если бы увидели нас, стоящих рядом, назвали бы…, — он замолчал, подбирая слова, но так и не смог произнести их. – Я знаю, как таких женщин называют, когда они с врагом. Их ненавидят. Презирают. Обходят стороной. Я не хочу такой участи Любе. Она ведь, как свет, для меня. Яркая и чистая, — Курт вздохнул. - Этим летом её мать поймала наши взгляды и улыбку, что подарила мне Люба. Они возвращались домой, а я, стоя возле машины, смотрел на Любу. Она улыбнулась, проходя мимо. В это мгновение я увидел глаза её матери. Сколько ненависти и страха было в её взгляде, что я почувствовал себя чудовищем из древних легенд, крадущим невинных дев. Мать Любы схватила её за локоть и потащила в подъезд оглядываясь. Пальцы матери причиняли Любе боль. Я видел, как исказилось лицо девушки и заблестели глаза от слёз. Мать волокла её, злобно шипя, а я хотел остановить всё это. Хотел подбежать и умолять, чтобы она не обижала Любу. Ведь она ни в чём не виновата. Я один виноват. Я смотрел на её дочь. Меня ругайте. Меня бейте, но только не её. Она не любит своего врага. Это я люблю её. Она не предала.

Он прав. Во время войны настолько тонкая грань между любовью к врагу и предательством, что переступив её, ты не заметишь, как предала своих. Твоя любовь становится обузой, которая не даёт вдохнуть полной грудью. А это никак не отпускающее чувство вины, заставляет балансировать между правдой и ложью. Ты врёшь с переменным успехом сначала своим, потом чужим и, конечно, себе. Твоя ложь превращается в порочный круг, который невозможно разорвать. Ты сбежала бы, но не можешь, потому что боишься одиночества. Тебя не принимают ни те, ни эти. Ты чужая для врагов и предательница для своих.

Когда-нибудь война закончится. Ненависть к врагам с годами пройдёт, ведь они чужие. Но вот ненависть к тебе, предательница, не пройдёт никогда. Тебя никто не простить. И пусть на твоих руках нет крови невинных, ты всё равно совершила самый гнусный грех. Ты увидела в монстре душу и позволила оправдать его перед своей совестью. Ты полюбила врага. Чужого. Пришлого. Ты нарушила все гласные и негласные запреты. И за эти противоестественные чувства в твою сторону будут всегда лететь взгляды-камни полные осуждения.

Ты предала, потому что полюбила… Вот твой грех. Живи с ним и знай, теперь ты чужая для всех.

Как не печально звучит всё это, но Курт был прав. Он мог любить её на расстоянии. Любоваться ей. Мечтать о ней. Но не дай бог, ему осмелится и подойти к Любе. Смелость Курта погубит любимую девушку.

Я почти завидую Любе. Любовь немецкого солдата к ней самая, что ни на есть настоящая. Именно та любовь, которая исходит от души, а не от тела.

Какой он всё-таки наивный мальчик, и на удивление не испорченный войной.

Глядя на поникшего Курта, меня терзали противоречивые чувства. С одной стороны, я одобряла эту спасительную нерешительность. Но вот с другой стороны, возник вопрос: может, стоит побороться за такую любовь. По себе знаю, что лучше сделать и жалеть, чем не сделать и думать потом: «а если бы…».

Я положила свои руки на плечи Курта, и сказала:

- Курт, разве имеет значение, кто что скажет? Главное, что скажите вы друг другу. Главное — это ты и она. Ваши чувства. И не оглядывайся по сторонам. Просто будь рядом с ней.

Он поднял свои прозрачно-голубые глаза. И в них уже не было столько грусти, как всего минуту назад. Теперь в глазах влюблённого солдата было желание всё изменить. Пойти наперекор всем запретам.

- Я не знаю и слова на русском. Как я ей скажу, что люблю её?

- Повторяй за мной, — ответила я довольная собой. - Я люблю тебя, Люба! — произнесла по слогам волшебные слова всех влюблённых.

Курт повторял, как заворожённый, это простое признание в любви всю дорогу до Тихой. А выходя из машины, я дала ему ещё один совет:

- Люблю хоть и звучит на всех языках по-разному, но влюблённому сердцу перевод не нужен, Курт.

В феврале сорок четвёртого года Рихарда ездил в Витебск. Пока оберфюрер фон Таубе был в диверсионной школе, Курт поехал к Любе, чтобы рассказать, как я учила, о своих чувствах. Он почти час собирался с мыслями, стоя возле дома своей русской фройляйн. Потом махнув рукой и со словами: «будет, что будет», — забежал в подъезд. Двери ему открыла, укутавшаяся в чёрный платок, мать Любы. Курт, взволнованный своими мечтами, не сразу заметил слёзы на уставшем лице женщины. В надежде, что его возлюбленная услышит, он громко крикнул в полумрак квартиры:

- Я люблю тебя, Люба!

Женщина схватилась за сердце и сползла по стене на пол. Зажав руками рот, она сдавленно зарыдала. Нет, не признание в любви из уст немецкого солдата так расстроили её. Любу, её старшую дочь, расстреляли, как заложницу, вчера. Её девочки больше нет, а тут пришёл враг и так жестоко насмехается. Одни немцы расстреляли, а другой признаётся в любви. Не это ли жестокость для убитой горем матери? Она голосила и голосила, пока из комнаты не выбежал младший сынишка. Он на ломаном немецком объяснил знакомому солдату, почему мама плачет.

Любу и ещё сто человек схватили на улице. Запихнули в грузовик и отвезли в тюрьму. Накануне ночью убили немецкого офицера, а за одного убитого немца расстреливали по пятьдесят или сто человек. В зависимости от чина убитого. Фашисты выставили условие: если виновные сдадутся сами, то заложников отпустят. Никто сам добровольно не пришёл. Сопротивление не попыталось освободить людей в тюрьме. Они не рискнули, опасаясь новых ненужных жертв среди мирного населения. Ведь за освобождённую эту сотню, потом расплатились бы своими жизнями ещё несколько сотен невинных.

В каждой войне есть свои жертвы. Люба одна из таких жертв. Её жизнью расплатились, чтобы тысячи смогли дальше жить и приближать выстраданный День Победы.

Я не видела Курта в этот страшный для него момент, когда он узнал о смерти своей возлюбленной. Судьба сыграла с ним, как и с матерью Любы, жестокую шутку. Девушку, которую он любил такой чистой любовью, у него отняли его же соотечественники. Наверно, именно тогда Курт стал другим. На его лице улыбка больше не гостила. Я часто замечала, каким пустым взглядом он провожает бывших друзей. Не знаю, что творилось в эти мгновения в душе нашего шофера. Насколько сильно он стал ненавидеть своих или просто проклинал войну, искромсавшую миллионы жизней. Каждую свободную минуту Курт усаживался подальше от шумных компаний солдат и, закрыв глаза, возвращался мыслями к Любе.

Но это будет потом. Зимой сорок четвёртого. А сейчас я приехала с Куртом обратно в Тихую. Баба Настя вся светилась от счастья, что нам удалось вывезти Олежу из деревни. Впереди меня ждала бессонная долгая ночь.

***

Ночи. Больше всего их ненавижу. Потому что с приходом темноты мои страхи обретают реальность. Голос совести из ели уловимого шёпота превращается в отчаянный крик, заставляя сомневаться, а правильно ли я поступила. Может, не стоило ничего менять? Вдруг моё вмешательство дорого мне аукнется? И с рассветом в моё окно влетит страшная новость. Та новость, которую я гнала от себя, стоило только ей возникнуть в терзаемом совестью подсознании.

Я не хочу потерять Отто. И не хочу, чтобы пострадал Рихард. Никогда себе этого не прощу. Не смогу. Я даже не смогу посмотреть на свои руки, ведь они будут по локоть в крови. Пусть не я стреляла в любимых мне мужчин, но именно я взвела курки пистолетов, нацеленных на них. Я позволила загнать их в ловушку, значит, на мне будет лежать вина за собственное несчастье.

Всю ночь я не смогла сомкнуть глаз. Укутавшись в чёрный шерстяной платок бабы Насти, бродила по комнате словно неприкаянный призрак. Стрелки настенных часов нехотя ползли по циферблату, нарочно продлевая эту холодную осеннюю ночь. Ветер волком завывал, молотя об бревенчатую стену оконными ставнями. Вслушиваясь в это похожее на выстрелы грохотанье, я то и дело закрывала ладонями уши. Иногда мне казалось, что в этом почти ураганном ветре я отчётливо слышу крики людей в лесу. Это было невыносимо! Медленно сходить с ума в ожидании рассвета. А когда по стеклу ещё забарабанил дождь я и вовсе потеряла счёт времени. Я бы, наверное, молилась, если бы знала хоть одну молитву. И в этот раз я уже не колеблясь, просила бы у господа бога сохранить жизнь моему любимому мужчине.

Дядя Мартин оказался прав. Нельзя любить двоих. Всегда кого-то любишь сильнее. И эта страшная ночь расставила всё по своим местам. Я сама не заметила, как стояла у образов и умоляла, но не святые лики, а самого Отто вернуться ко мне. Я шептала: «Вернись. Вернись. Вернись ко мне».

Не знаю, может, я не права или жестока, но жизни моих соотечественников меня не волновали этой ночью. Они были чужими мне людьми. И только один Отто стал родным. Он мой враг, а я молюсь сохранить ему жизнь. Молюсь, понимая, что пока его сердце бьётся мой любимый будет убивать мой народ. Как глубоко затянула меня трясина предательства. Я уже не различала грани между любовью к врагу и любовью к родине. Меня волновала лишь его жизнь, ведь я твёрдо решила уйти к Отто. Уйти, оставив Рихарда в прошлом. И пусть рядом с оберфюрером Клинге мой статус любовницы останется неизменным, но я хотя бы буду с тем, кого люблю.

Неспокойная длинная ночь неторопливо отползала на запад, уступая небо такому же утру. Дождь ни на минуту не прекращал моросить по стеклу. Обессилившая и измученная ожиданиями, сидя у окна, я смотрела во двор. Рыжуха, высунув нос из будки, ждала, когда хозяйка выйдет покормить её. Куры были посмелее. Они, оккупировав крыльцо, кудахтаньем напоминали о себе. С веток рябины слетели серые нахлебники. Прыгая и чирикая у ног своих нелетающих дальних родственников, тоже томились в ожидании дармового завтрака.

Заспалась сегодня баба Настя. Солнце уже встало, а хозяйка только-только загремела чугунами, ворча у печки. Заскрипел пружинами и Курт, поднимаясь с кровати. Бедный мальчик не успел выйти на кухню, как сварливая баба тут же надавала ему работы. Почистить картошку, принести воды из колодца, отмести опавшие за ночь листья от крыльца и смазать петли на воротах, а потом он волен делать что пожелает. Как только Курт понимал, что от него хочет Настасья Борисовна, но спустя несколько минут уже носился на улице, выполняя её поручения.

Одна я, упираясь лбом в стекло, никуда не спешила. Даже завтракать не вышла, хотя баба Настя звала. Кусок в горло не шёл! А представив шкварки на сковороде и толстые блины на молочной сыворотке, меня и вовсе затошнило. Прижимая ладонь к животу и часто дыша, я боролась с уже ставшими постоянными приступами дурноты по утрам.

Утро сменил такой же унылый день. Пейзаж за окном только немного сменился. К бегающим бесцельно курам, добавилась чёрная машина и Курт, копошащийся под её капотом. Иногда ветер разгонял дождевые тучи и выглядывало солнце. В другое время я бы радовалась этим ещё тёплым лучиками и, выбежав во двор, подышала бы свежим осенним воздухом, но сегодня у меня не было настроения. Чувство тревоги не давало мне покоя. Уже почти вечер, а их до сих пор нет.

Не дозвавшись меня ещё и к ужину, Настасья Борисовна пришла сама.

- Ну, что ты маешься? – услышала я за спиной её голос. – Вернутся твои фашисты. Рихард твой не лыком шитый. Да, и Чёрта лысого ничто не берёт. Уж поверь мне. Тут летом его машину из пулемёта обстреляли в лесу. Так всех намертво, а этому гаду хоть бы что! Так плечо чуть задело.

Отто был ранен, а я и не знала об этом. Представив, что ещё летом могла потерять его, я заплакала от своей беспомощности. Настасья Борисовна успокаивать не стала, лишь осуждающе сказала, прежде чем уйти:

- Ох, не о тех горюешь, девка. По нашим убиваться надо, а не по пришлым.

Не о тех?! А о ком мне горевать? Я плакала о тех мужчинах, которые любили меня. Плакала потому что сегодня за меня может сделать выбор пуля. И мне придётся остаться не с тем, кого выбрало сердце, а с тем, кто вернётся живой.

Вот уже начались вторые сутки, как я не могла сомкнуть глаз. Голова раскалывалась надвое, пульсируя в висках от каждого звука. Ноги отекли так сильно, что стоило только попытаться пошевелить пальцами, как тысячи иголочек впивались в кожу. Надо было встать и хоть немножко пройтись по комнате, но я истратила все свои силы на беззвучные рыдания. А смотря, как уходящий день тонет в густых сумерках, мне и вовсе хотелось умереть. Ведь ещё одной долгой ночи я больше не вынесу. Но только на потемневшем небе загорелась первая звезда, ворота ляпнули и во дворе мелькнула тень.

Рыжуха радостно завизжала. Дружок вернулся. А Отто? Рихард?

Забыв о боли, я вскочила и бросилась к дверям. Хотела выскочить навстречу, но не успела. Двери с грохотом отворились и в спальню вошёл Рихард.

Я в ужасе замерла.

Тусклая маленькая свеча на комоде, что ещё вечером принесла баба Настя, не скрыла налитые безумием глаза Рихарда. А когда я, испугавшись, отступила в темноту спальни, то отчётливо рассмотрела пятна крови на нём. Никогда не видела своего любовника таким злым. Он словно переродился в этом лесу и передо мной сейчас стоит не рыцарь, а демон.

Рихард резко занёс руку. В моей голове тут же мелькнуло: «ударит?», и я зажмурилась. Но он не собирался бить меня. Штандартенфюрер фон Таубе швырнул на стол скомканный и окровавленный тетрадный листок. Тот самый листок с картой, который я отдала Олегу. Вот теперь душа моя упала в пятки. Сердце остановилось на миг и только для того, чтобы взорваться в груди от избытка адреналина.

Рихард всё знает!

Заворожённо глядя, на этот листок, я не заметила, как любовник навис надо мной. Его пальцы больно впились в мои плечи и он так сильно тряханул меня прежде, чем оглушить своим криком.

- Зачем, Лизхен?! Зачем ты это сделала?! Зачем ты предала меня?! – орал взбешённый любовник.

Я хотела оправдаться, но язык, словно окаменел. Беспомощно хлопая ресницами, я смотрела то в чернеющие от гнева глаза Рихарда, то на скомканный листок на столе. Да и нужны ли были мои оправдания в этот момент? Штандартенфюрер фон Таубе и так всё знал. И каждое сказанное мной слово лишь доказывало бы мою вину.

Как говорится: маски сорваны и лгать нет больше смысла.

Поняв, что ответы на свои вопросы он не дождётся, Рихард оттолкнул меня от себя и указал пальцем на стол.

- Как ты думаешь, чья это кровь? Олега? – любовник уже не кричал, а говорил спокойно, но жёстко. – Удивлена откуда я знаю его имя?

Впервые вопросы Рихарда опережали мои мысли. Настолько сильно я была подавлена и выбита из привычной колеи. Я просто не успевала следить, как молниеносно меняются темы в монологе штандартенфюрера. Да это был, именно монолог. Ведь в разговоре я не участвовала. Я, как загнанная в угол крыса, искала выход там, где его нет.

- Неужели ты думала, что я настолько слеп и не вижу ничего вокруг себя? Знаешь, а мне было интересно, как далеко ты зайдёшь в своей лжи. Я до последнего надеялся, что ты остановишься и дальше в эту грязь не полезешь, но нет! Ты залезла в неё по уши! И тем самым упростила мне задачу. Да, Лиза! – воскликнул Рихард, продолжая тыкать пальцем в листок. – Это была операция не Отто, а моя! Моя и Макса. Даже Отто не знал в чём основная её цель. Клинге разрабатывал одну операцию, а мы под её прикрытием другую, — усмехнулся Рихард. – Нашей целью было не уничтожить отряд партизан, а внедрить в него агента нового уровня.

Я ничего не могла понять из того, что говорил любовник. Какая операция? Какой агент? При чём здесь Макс Бухгольц? И только зацепившись за Макса, картинка смутно, но стала вырисовываться в моём мозгу. Начиная понимать, как я помогла Рихарду, мне стало становиться дурно. И всё равно оставалось много белых пятен в его истории, которые тут же заполнил штандартенфюрер фон Таубе.

- Вот-вот начнётся наступление русских. Ставки настолько высоки, что уже цена нашей победы не обсуждается. Механизм запущен. Шестерёнки, болтики, колесики крутятся. И если хоть один застопорится – его тут же заменят, чтобы не мешал слаженной работе. Ты понимаешь о чём я, Лизхен? Сегодня если бы не наша успешная операция с Максом, то за провал уничтожения партизан кто-то бы ответил. Но я представлю в своём рапорте провал, как успешный этап внедрения. И никто не пострадает. Допустимые жертвы, так сказать, – он тяжело вздохнул и опустил руку. Теперь глаза любовника снова устало смотрели на меня. – Ты вмешалась в мои планы, Лизхен, и нисколько не испортила их. А даже придала реалистичность. Связная так хвалила тебя перед их командиром, что Олегу поверили.

Вот оно сильнейшее разочарование в людях, которое испытала в ту ночь. Думала: спасая Олега, я спасаю десятки жизней в отряде, а оказалось наоборот. Я погубила их! Я привела к ним предателя поизворотливее и хитрее, чем Свой. За маской ярого патриота скрывался лишённый чести перебежчик. Агент Абвер! Лично взращённый Максом Бухгольцем и Рихардом фон Таубе. Чему они могли его научить?! Если даже я, всегда хорошо чувствовавшая людей, так жестоко обманулась. Этот лейтенант Красной армии посмеялся и над чувствами пожилой женщины. Она так выхаживала его, как собственного сына, а он?! Он предал задолго до прихода в Тихую.

Нет! Это так ужасно, что не может быть правдой! Мой мозг бунтовал, не желая признавать очевидное.

- Я не верю тебе, — собравшись с силами, прошептала я. – Олег давно был у бабы Насти. Ещё до нашего приезда. И он был ранен.

- А нам давно известно, что баба Настя связная у партизан. Знаем о её племяннике в отряде. Я знаю всё, Лизхен, — ухмыльнулся победителем Рихард. – И это я стрелял в него. Пуля прошла навылет. Потерял немного крови. Ничего страшного для молодого организма, зато как правдоподобно. Старуха поверила. И ты.

Что мне оставалось теперь? Молчать? Я истратила последние силы, выразив своё сомнение. Такая боль овладела мной. Та боль, которая живёт в душе, когда в неё плюют. Олег, именно, так и сделал. Он плюнул в мою душу. Растоптал веру в людей. Уничтожил моё желание помогать им. Ожесточил меня. А слова Рихарда заставили почувствовать себя шестерёнкой в адском механизме войны. Кто использовал меня? Олег? Или Рихард? Или я сама, заигралась в жестокую игру, где пишут правила мужчины. Как-то мерзко всё это! Я играла Олегом, он играл мной, а Рихард играл нами обоими. Нет, мой рыцарь играл всеми.

- Изначально нашего агента должна была переправить в отряд баба Настя через своего племянника, но тут вмешалась ты. Ещё и карты ему подкинула, план операции набросала, — Рихард подошёл к столу и взял листок. Достав из кармана зажигалку, подпалил его. – Мы встретились с ним в условленном месте в лесу, — хмыкнув штандартенфюрер, покрутил тлеющею бумажку в руке. – Я сказал ему, забирая листок: «Ну, вот ты прошёл последнюю проверку», а он мне: «Фройляйн Лизхен хорошо играет. Я почти поверил, что она на другой стороне», — бросил истлевших кусочек карты на пол и наступил сапогом. – Но ведь ты не играла. Твоя жизнь, Лизхен, сплошная ложь. Я иногда думаю, а ты действительно нас любишь. Или это тоже игра? Чья эта кровь была на бумаге, я так и не сказал тебе. Это кровь Отто.

И всё. Моё сердце остановилось. Теперь уже моя кровь отхлынула от лица и я замахала рукой в поисках чего-нибудь обо что можно ухватиться. Я теряла сознание, представляя худшее, что могло случиться с моим любимым. Рихард подхватил меня и прижал к своему испачканному кровью Отто мундиру.

- Смотри на меня! – говорил фон Таубе, не давая, упасть в пропасть обморока. – Я хочу, чтобы ты запомнила всё, что я тебе скажу!

Я цеплялась за его слова, как за спасительные ниточки, надеясь, что когда он замолчит, мои страхи замолчал вместе с ним. Отто жив. Его кровь — это ещё не доказательство его смерти.

- Посмотри, что ты со мной сделала. Я готов был убить друга, чтобы ты была моей. Только моей, Лизхен. Я люблю тебя. Люблю настолько сильно, что готов простить. Я всегда прощу тебя, слышишь, Лизхен? Я всё прощу, только не ложь. Этого я больше простить не смогу. Не играй с нами, пожалуйста. Ведь мы не куклы. Не пушистые котики, бегающие за бантиком. Мы мужчины, Лизхен. Мы мужчины на войне и в наших руках не только оружие, но и власть. Если бы не случай, то сегодня ты не дождалась бы ни меня, ни его. Свой должен был убить Отто. Это я отдал приказ, — и поток горячего воздуха вырвался из его груди, чуть не обжигая меня. Тяжело задышал, Рихард продолжил каяться. – Потом Малыш – Олег, должен был убить Своего. Это тоже мой приказ. Я пошёл против Макса. Он хотел Своего забрать к себе, но эта сука слишком много знала. И я не хотел так рисковать. Когда Малыш пришёл в отряд, их командир поставил под сомнения некоторые части его биографии. И агенту ничего не оставалось, как импровизировать. Он выдал Своего раньше, чем я планировал. Один мой план провалился и этот же провал спас мне жизнь, — он замолчал, чтобы собраться с мыслями. Сильнее прижал меня к себе и почти на ухо зашептал, словно боясь, что это кто-то услышит. Или думал, что совесть глухая старушка и шёпот не долетит до неё. – Я плохой друг. Я стал таким, когда встретил тебя, Лизхен. Ты свела меня с ума. Я хотел убить друга, а он поймал пулю, предназначавшуюся мне. Если бы он не закрыл меня, то она попала бы точно в сердце. Я жив, а Отто тяжело ранен.

Тяжело ранен, но не убит. Надежда есть.

Отлегло ли от моего сердца? Нет! Оно уже камнем молотило в груди, рвясь наружу. Я хотела вырваться из объятий Рихарда и броситься к любимому. Но потоки слёз залили глаза, не давая вдохнуть, сковывая моё горло. Я задыхалась от боли, клокочущей внутри меня. Любимый где-то там, истекает кровью, а я всё это время ждала его. Ждала не зная, как хрупки мои мечты. Как скоротечно счастье, когда идёт война. Когда миром правит ненависть, зависть, злоба, а не любовь.

- Я тащил его из леса. Потом в машине зажимал рукой его рану. Кричал водителю: быстрей, быстрей! А Отто истекая кровью, как в бреду твердил: «Я тебе больше ничего не должен. Дай ей сделать выбор». Я боялся потерять тебя, а теперь боюсь потерять вас обоих, — голос Рихарда дрожал и так же дрожали его руки на мне. — В госпиталь я привёз его уже без сознания. Он хотел, чтобы ты сделала выбор.

Штандартенфюрер фон Таубе отпустил меня. Отступил на шаг назад и виновато пряча глаза, сказал:

- Останови эти качели, пожалуйста. Если ты выберешь меня, то больше не смей мне лгать. А если Отто, — осекся на полуслове Рихард. Это было больно для него. – Обещаю, я уйду, но буду всегда любить тебя. По-другому я не смогу жить. Ты моё проклятие, Лизхен, и чтобы ты не сделала, я всегда тебя прощу.

Рихард коснулся губами моих волос и ушёл, оставив меня одну наедине с пустотой.

Какие мысли были в моей голове, я уже не помню. Всё так смешалось и потеряло смысл. Та ночь изменила многое во мне и наших отношениях. За толстым слоем лжи, осталась выжженная пустыня. Ведь именно ложь построила замки из песка. А теперь, когда я могла без опасений сделать свой выбор, новый день сделал его за меня.