Глава 5. Я проклинаю твоё благородство!
ГЛАВА 5. Я проклинаю твоё благородство!
Иногда, оглянувшись на сотни лет назад, я вижу насколько ничтожны амбиции правителей. Ведь все великие завоеватели оставляли своё величие на бескрайних просторах Руси. Даже объединившись они не могли победить наш народ. Одни недолго маршировали по нашей земле, получив от ворот поворот, спасались бегством, боясь оглянуться. Другие растворялись среди нас, забывая свою историю, а уже через несколько поколений называли себя с гордостью «русскими» и давали своим детям наши имена. Мы никого не неволили и никого не звали к нам. Все наши враги, ослеплённые лёгкой наживой, сами шли и потом сами проклинали силу русского духа. Духа – единого для всех народов России будь то русский, белорус, украинец, казах, еврей, бурят… Мы смешались, создав самую красивую и непобедимую нацию русских людей. И пока мы вместе – нас не завоевать, не покорить, не истребить. Ведь не даром говорил немецкий кайзер Бисмарк: «Заключайте союзы с кем угодно, развязывайте любые войны, но никогда не трогайте русских». Гитлер не придал никого значения его словам и получил то, что заслужил - позор. Жаль, что не забвение. Сколько бы веков ни прошло, мы всё равно будем вспоминать палача миллионов, вместо того, чтобы помнить людей великих своей мудрость...
Начало апреля. Напряжённость и безысходность уже во всю витали в воздухе погибающей империи. Гитлер и его сподвижники пророчили третьему Рейху тысячу лет процветания, а в итоге их мечты разбились о варварскую орду недочеловеков, вооруженных лишь непоколебимой верой в победу.
Красная Армия наступала на востоке. Её союзники шли с запада. Кольцо смыкалось и удавкой затягивалось вокруг Берлина. Всё плотнее и плотнее. Почти каждый день в сторону немецкой столицы летели клиньями не перелётных птиц, а самолёты. Благо они не особо бомбили сельскую местность, сконцентрировав всё своё внимание на городе. Смотря на такие железные клинья, несущие в себе слепую смерть, я тихо молилась, чтобы как можно меньше невинных людей погибло в этот день. Молилась, но бог меня не слышал. Наверно, рёв винтов заглушал мои молитвы, адресованные чистому небу.
Я молилась и за Рихарда. Штандартенфюрер фон Таубе был в самом эпицентре не только бомбёжек, но и политических заговоров. Нужно было выбирать сторону, и он никак не мог определиться. Но чтобы ни выбрал благородный барон его честь это не спасало. Нельзя выбрать одну сторону, не предав другую. Он готов был сражаться за Германию до последней капли крови. Только вот за какую Германию? Что останется от его родины, когда кольцо вокруг Берлина сомкнется? Кровавое месиво из трупов и камней, густо посыпанное пеплом? Или всё же есть надежда сохранить хотя бы достоинство в войне, которую Германия проиграла. Пойти на сговор с некими высокими чинами Рейха и заключить не слишком удобный мир с союзниками СССР. Но с кем?
Высшие чины СС ещё в конце сорок четвертого искали союза с Англией и США. Сам Гиммлер предлагал приостановить все военные действия на территории Западной Европы, заключить мир с союзниками СССР и, объединившись с ними, выступить против набирающего силы восточного соседа. Конечно, эти переговоры проходили втайне от Гитлера. Но, как мы знаем, от VI управления РСХА было сложно что-то скрыть. В окружении Даллеса у Шелленберга был свой человек, поэтому каждый шаг инициаторов мира контролировался. Фюреру в донесениях ничего не сообщали. Дальновидный начальник Рихарда пока просто наблюдал, отлично зная, что скоро ему самому придётся искать политических «друзей» среди бывших врагов. И здесь могут пригодиться чужие связи. Он, как и Кромберг, просто выжидал подходящего момента, чтобы присоединиться к игре. В игру Шелленберг попытался влиться в феврале сорок пятого, но его предложения не внушили доверия союзникам, и они решили не рисковать, вступая в сговор с начальником VI управления. Благо к концу войны у американцев был огромный выбор среди желающих посотрудничать.
Если СС, понимая, чем им грозит победа Красной армии, чуть ли не кричали Западу, что поражение Германии цивилизованному миру не выгоден и в будущем не избежать ещё одной войны с советами, то Вермахт молчал. Генералы не спешили выбирать сторону, ведь им всё равно пришлось бы принимать условия капитуляции. А это заочно признать поражение в войне, которая всё ещё идёт, и в любой момент всё может измениться. Удача, как капризная фрау, никогда не угадаешь кому она благоволит. Поэтому армейские генералы сами не искали встреч с союзниками своих врагов. Но после мартовской встречи Вольфа с Даллесом в Цюрихе, зашевелись. Даже Кромберг, до этого момента держащий нейтралитет, занервничал. А занервничал, потому что агент его крестника сообщил, что об этой встречи стало известно в Москве и уже разгорается дипломатический конфликт между союзниками, в котором Сталин прямо обвиняет Англию и США в сговоре с Германией. Союзники поспешили оправдаться и открестились от всех попыток договориться с нацистами за спиной СССР. А это означало только одно – никакого мира не будет, только капитуляция и признание поражения, но и это не гарантирует спасение высших чинов гитлеровской Германии от позорного плена. Лагеря на бескрайних землях Сибири уже ждали своих заключённых, а некоторых и петля с пулей. Многие инициаторы преступного режима, сделали вполне ожидаемые выводы: от заслуженного наказания их спасёт только бегство. И бежать надо на Запад. Там не двусмысленно дали понять, что готовы закрыть глаза на некоторые преступления, но только за определённую плату. Конечно, это не n-сумма денег, а информация. То, что и после войны будет иметь ценность.
И здесь дядюшка Вилберт пошёл на сговор с Америкой. За свободу он предложил свои услуги и агентов штандартенфюрера фон Таубе. Конечно, под услугами он подразумевал свою осведомленность во всех тайнах богатых семей Германии. Сам не раз дёргал за эти сомнительные ниточки, чтобы решить свои проблемы. Ну, а агенты Рихарда это тот самый лакомый кусок, от которого невозможно отказаться. Ведь предателю всё равно, кому продавать свою родину. Главное, чтобы сберечь свою шкуру. Здесь невольно улыбнёшься. Генерал-оберст Кромберг как раз таки и продал свою шкуру подороже. Такие, как он, ввергли свою страну в пучину хаоса и, бросив всё, разбежались, спасая самое дорогое, что у них было – свою никчемную жизнь. Они бежали, как крысы с тонущего корабля. Я даже вспомнила и первые дни войны, когда и наши чиновники, побросав бумаги в своих кабинетах и прихватив побольше ценностей, стремглав неслись на восток, подальше от наступающей немецкой армии. Лишь единицы остались сражаться, возглавив сопротивление.
Похоже, у всех народов образ пузатого дяди в кабинете один. Заварят кашу, а народу расхлёбывать.
Не слуги народа, а его палачи…
Обо всём этом я узнала от Рихарда. Он неохотно, но всё же иногда обсуждал со мной службу. В последний раз так открыто мы разговаривали в день рождения нашей дочери.
Весь февраль муж не появлялся дома и звонил очень редко. Приехал только в марте и на целых четыре дня. Меня это даже насторожило. Обычно его визиты длились не больше суток. Приедет поздно вечером и уже к обеду снова в Берлин. А тут четыре дня! И каких четыре дня? Он был с нами, словно прощался, или принимал решение. Почему-то мне показалось: Рихард, глядя на нас, думает, как лучше ему поступить. А ещё, закрывшись в кабинете, он больше часа разговаривал со свой матерью. После чего она так и не вышла на ужин.
Чувствуя, что что-то не так, я сама полезла к мужу с расспросами.
- Что будет, когда русские придут сюда? Что будет, когда их армия окружит Берлин? К чему мне готовится, Рихард? – спрашивала я, заранее боясь его ответа.
А он, как на зло, не спешил отвечать. Перекатывая сигарету между пальцев, смотрел на меня глазами полными боли. С минуту длилось это удушающее молчание, потом щелчок зажигалки резанул тишину в кабинете. Клуб дыма в полумраке и голос мужа, заставивший мою душу холодным комом сжаться в груди.
- Ничего, - на удивление спокойный голос Рихарда ещё больше испугал меня.
Одно – единственное слово и снова тишина. Тишина растворяющаяся в его дыхании, в дыме его сигарет. А в его глазах потоки мыслей. Он так много хотел мне сказать, но молчал. Берег мои нервы или старался как можно дольше сохранить свой островок спокойствия. Свою семью.
- Это не ответ, - медленно подойдя, сказала я и села ему на колени.
- Ответ, - прошептал Рихард, потушив сигарету.
Его рука стала расстёгивать пуговки на моём платье. Мужу хотелось любви. Хотелось забыться в моих объятьях, что я и позволила ему. Сама уселась на стол и притянула Рихарда к себе поближе. Ведь всем мужчинам в моменты их уныния нужна любовь. Потом, обнимая меня, Рихард рассказал всё, что его так тревожило. Он ничего не утаил, говоря со мной, словно на исповеди.
Господи, как много тайн было известно штандартенфюреру фон Таубе! Тайны, о которых не то что стыдно, но и противно говорить. Тайны, которые с ужасом для себя открывали советские и союзные войска, продвигаясь вглубь территории фашистской Германии. Лагеря смерти, расправы над мирным населением – всё это пытались скрыть, но не успевали. Но разве миллионы изувеченных трупов можно спрятать? Несколько лет работала машина по уничтожению неугодных нацизму людей, а тут за какие-то несколько дней избавится даже от напоминания об этих преступлениях невозможно! Агенты Рихарда забросали VI управление донесениями об освобождении таких лагерей и о том, что испытывали солдаты, глядя на весь этот ужас. Сейчас ужас испытывал Рихард, представляя с какой ненавистью идут сюда враги. И когда они придут, что будет?
Вот и запоздалый ответ для меня.
Будет настоящая мясорубка. Камня на камне не останется, ведь сдаваться на милость врагу никто не хотел. Никто не хотел признавать своей вины в уничтожении миллионов людей. Никто не хотел быть палачом невинных. Солдат бросали на смерть, а виновные в этом безумии бежали, надеясь избежать заслуженной кары. Но так не бывает. В конце концов мы за всё ответим. Пусть не перед народом, так перед создателем.
- Нас будут судить не за наши грехи. Нас будут судить за грехи наших вождей, - уткнувшись в мою грудь, прошептал Рихард.
Эти слова надолго врезались в мою память. Он провёл со мной всю ночь, а на утро уехал.
В следующий и в последний раз мой муж приехал двадцатого апреля. Рихард приехал поздно вечером и без шофёра, что уже насторожило меня. И муж не сразу вышел из машины. Где-то около часа просто сидел за рулём и смотрел куда-то в пустоту.
Наблюдая за ним из окна нашей спальни, я не решилась выйти и потревожить его в своих раздумьях. Моя свекровь тоже осталась в доме. Хотя я слышала, что как только машина остановилась у парадной лестницы, баронесса спустилась вниз. Стук от её каблуков, не приглушали расстеленные ковры на полу в коридоре, и по нему можно было понять куда она идёт. Скорее всего, фрайфрау Габи ждала сына в кабинете. В последние месяцы Рихард с увесистой папкой сначала шёл в туда и только потом к своей семье.
В тот вечер он поступил так же. Приведя мысли в порядок, штандартенфюрер фон Таубе вышел из машины. Быстро окинув глазами дом и на мгновение задержав их на моём силуэте в окне, вошёл внутрь. А уже через несколько минут за мной пришла Ингрид. Вот теперь моя душа, сжавшись где-то в области желудка, резко упала в пятки. А в голове, словно пулей, пролетело одно лишь слово: «все». Это было всё… конец войне и нашему миру. Миру, который под грохот взрывающихся снарядов и залпов орудий соединил наши судьбы в одно целое. Рихард принял решение. И почему-то я знала какое. Подсознательно чувствовала, что меня ждёт в его кабинете. Что я услышу… что потеряю… и что прокляну…
Тусклая лампа на его столе. Муж курил, стоя лицом к окну. Его мать сидела в кресле, как всегда непрошибаемая снаружи, но в этот раз её глаза были на мокром месте. Она резко отвернулась, когда я вошла. Пыталась спрятать свою материнскую слабость в тени своего сына, но ничего не вышло. Я всё поняла по тишине. Такой траурной молчаливой тишине повисшей в просторном кабинете моего мужа. И мне хотелось сбежать с этих заранее начавшихся поминок. Но заставляя себя переставлять ноги, я всё-таки сделать несколько шагов к стулу и присела на него.
- Лизхен, собери детей, - стряхивая пепел в пепельницу, говорил мне Рихард. – Завтра вы улетаете вместе с Кромбергом. Американцы гарантировали ему неприкосновенность, а мне он обещал позаботиться о вас. Мама…
Он не успел ей ничего сказать, как фрайфрау Габи сама поставила точку в вопросе вынужденного перелета на безопасную территорию.
- Мы уже обсуждали это с тобой, Рихард. Я никуда не лечу. Я никуда не бегу. Это мой дом и я остаюсь здесь, - уверенно заявила баронесса и, встав, добавила. – А сейчас я иду собирать внуков, а ты поговори с женой.
И не дожидаясь, что скажет её сын, баронесса пулей вылетела за двери. Никогда не видела её такой расстроенной. Она не внуков так побежала собирать, а дать волю своим слезам. Наплакаться вдоволь без свидетелей. Закрыв ладонями рот, фрайфрау Габи голосила, сидя на постели. Чуть позже я и застану её такой в спальне. Я не приду попрощаться. Она сама позовёт меня. И, сорвав свою маску непрошибаемой на эмоции благородной фрау, будет давать советы не хуже родной матери. Но это будет потом, а сейчас я была в кабине своего мужа и, холодея от страха, ждала о чём ещё нам следует поговорить.
Баронесса не летит. Только я с детьми. А Рихард? Он не упомянул себя, когда я вошла в кабинет. Неужели мой муж тоже остаётся? Я лечу только с Кромбергом. Вот что пугало меня. Общество дядюшки Вилберта. Его покровительство на другой стороне. Там будут мои враги и он не в числе моих друзей. Старый хитрый лис!
- Я остаюсь здесь, - еле слышно сказала я, не сводя глаз с Рихарда.
- Ты не можешь остаться, - повернувшись уже ко мне лицом, ответил муж. – Меньше чем через неделю Берлин будет окружён. Многие генералы уже капитулировали на Западе. А на Востоке сдаваться не будут. Жизнь им там никто не гарантирует. Позорный плен. А ты знаешь, что такое плен! Ты видела, как ломаются люди в плену! В кого они превращаются! За кусок черствой корки готовы убивать! Там забывают о том, кем они были! – он резко повысил голос и с размаху ткнул сигарету в пепельницу. – Лучше пустить себе пулю в лоб, чем подыхать от голода в Сибири! Я дворянин! Я офицер! Я честно служил своей стране! Я выполнял приказы своих командиров! И что теперь? Я должен встать на колени только потому, что страна, которой я служил проиграла?
- Рихард, не пугай меня! – подскочила я со стула. – Зачем плен? О чем ты говоришь?! Ты можешь, как Кромберг, договориться с американцами или англичанами. Ещё не всё потеряно!
- Кем я буду там? – кричал он на меня, указывая пальцем в сторону запада. - Предателем и перебежчиком? Трусом бежавшим, поджав хвост, когда я был нужен своей стране больше, чем когда-либо? Я стану человеком второго сорта, Лизхен. Это не по мне. Моя честь мне этого не позволит!
И посмотрел на меня так, что ему больше ничего не нужно было говорить. Я всё поняла по этому взгляду. Он остаётся сражаться за Берлин. Рихард остаётся, чтобы погибнуть, потому что то в новом после военном мире, штандартенфюреру фон Таубе нет места. Германии, той Германии, которую он знал и служил больше не будет. Её разорвут на части победители. Здесь не без иронии подметишь: Сталин выступал против раздела Германии, а вот союзники, наоборот, хотели разделить единый народ. Что они и сделали. А знаете, что по моему мнению возмущает до глубины души? То, что СССР, принесшая на алтарь победы больше всего жертв, хотела сохранить территорию своего врага в целости. А так называемые союзники Англия и Америка, до сорок четвертого года, терпеливо выжидающие, когда же в войне обескровится Красная Армия, не спешили открывать второй фронт. И только после ошеломляющих побед советского солдата, испугавшись, что все лавры победителей достанутся так ненавистной России, высадились в Нормандии, где им не так уж и сопротивлялись. Армия союзников на Западе сражалась уже с остатками Великого Рейха и то, не слишком удачно. Битва в Арденнах тому пример. В конце войны гитлеровцы боялись приближения армии СССР, а не их союзников. И бежали к ним, в надежде, что там их примут. Принимали… Лицемерие на высшем уровне.
И пусть я тоже предала свою родину. Но я предала ради любви, а не ради наживы. У меня хотя бы была совесть. Я бежала, чтобы спасти своих детей. В Советском союзе того времени меня не простили бы за любовь к врагу. А вот на Западе всем было плевать кто я. Жена барона фон Таубе. Беженка. Несчастная женщина, спасающаяся от комиссаров. Именно это мне попытался объяснить Рихард.
- А ты другое дело, милая. Ты моя жена. Ты ни в чём не виновата. Ты всего лишь женщина, Лиза, - он назвал меня русским именем. Мой муж редко обращался так ко мне. Всегда на немецком, чтобы ненароком не выдать нашу тайну. – На тебе нет крови. Не то, что на мне. И Кромберг дал мне слово позаботиться о тебе и наших детях.
- Кромберг?! – уже начинала злиться я. Меньше всего мне хотелось зависеть от этого старого изворотливого лиса. От одного его вида меня тошнило и коробило, а тут я попадала под его покровительство. – Нет! Я полечу только, если полетишь ты! Какая к черту честь, Рихард?! Все бегут, а ты остаёшься? Да твой дядюшка со свету меня сживет! Он ненавидит меня и ты отдаешь меня ему?!
- Он дал мне слово чести! – оправдывал своё решение муж.
- Какой чести, Рихард?! Разве у этого подонка есть честь?! – сорвалась я на крик. – Я остаюсь здесь, как и твоя мать! Я твоя жена и со мной никто ничего не посмеет сделать! Русские не твари! С женщинами и детьми воевать не будут!
- С немками не будут, а с такими, как ты будут! – жёстко сказал штандартенфюрер и, совсем как русский мужик, стукнул по столу, что чернильница с лампой подпрыгнули. Если первая расплескала чернило по столешнице, то вторая и вовсе потухла, скрыв наш гнев в темноте. Теперь только бледный свет луны растворял полумрак кабинета. – Если тебя узнают, что тогда, Лиза? Скажи мне? Я же не смогу тебя защитить! Как мне сражаться, если я всё время буду думать о том, что будет с тобой и нашими детьми в этом аду? Я не вынесу этого, Лиза, любимая моя. Я сойду с ума. Я не смогу что-либо изменить. Я не смогу защитить тебя. Я не смогу…
И я, не выдержав клокочущего во мне негодования, перебила его бесконечные «не смогу…».
- Потому что ты будешь уже мёртв, когда сюда войдёт русский солдат. Ведь тебе легче сдохнуть, а не остаться с нами! Со мной, Рихард! Остаться со мной! Ты офицер! Ты не совершал тех страшных преступлений! Рихард, пожалуйста, любимый. Мы не выживем без тебя, - взмолилась я, взывая к его любви ко мне, но уже разумом понимала, что моего благородного мужа ничем не переубедить.
- В тот день, когда падёт Берлин, я уже буду ни кем, чтобы защитить тебя. Я потеряю всякую власть даже над своей жизнью, Лиза. И я не могу остаться. Ведь оставшись, тебе придется увидеть, как меня арестуют. Мне придется сдать своё оружие, чтобы потом сдохнуть у стенки! А может быть меня застрелят на глазах у тебя и наших детей! Ты об этом думала? Полететь с вами я тоже не могу. Бросить свою страну мне не позволяет моя присяга. Побегу, потом сам себя перестану уважать. Я прошу тебя, Лиза, пойми меня, - говорил Рихард, подходя ко мне и протягивая свои руки, чтобы обнять. – Другого выбора у меня нет.
- Выбор есть всегда, - повторила я его же слова, которые он сказал мне в больничном саду. – Просто ты выбрал не меня, Рихард. Все могут бежать ради жизни, ради своих семей, а ты хочешь умереть. Ради чего, Рихард? Я не понимаю тебя, - я заплакала, и муж крепко прижал меня к себе. – Я не понимаю, вас – мужчин!
- Ты женщина и тебе этого не понять, - вдыхая мой запах, прошептал он мне на ухо. – У нас есть только эта ночь, родная. Прошу давай не будет тратить эти часа на ссоры. Я всё уже решил. Прими моё решение, пожалуйста, Лиза. По-другому не может быть.
- Рихард, - плакала я, смыкая свои рук за его шеей, - я проклинаю твоё благородство! Ну, почему ты такой правильный? Почему ты ни как все?
Он поцеловал меня и, развязывав пояс на халате, подхватил на руки.
- Кто-то должен быть другим, - тихо сказал муж, уже укладывая меня на диван.
Кто-то… Но почему он? Почему такие, как Рихард, должны жертвовать собой и умирать, а такие, как Кромберг, жить? Не справедливо… Как же это всё было не справедливо!
В нашу последнюю ночь с Рихардом мы были близки как никогда. Она вернула мне моего благородного рыцаря. Вернула мне его искреннюю улыбку. Жаль только тронутую глубокой тоской. Рихард уже тогда, в этом кабинете, обнимая и целуя меня, становился моим прошлым … И он всё это понимал, поэтому так нежно меня любил. Я отдавалась мужу с такой же нежностью, наслаждаясь, как и прежде, каждым его неспешным прикосновением ко мне, каждым движением во мне… Я растворялась в его ласке, сожалея о том, что новый рассвет навсегда заберёт моего самого нежного и терпеливого любовника. Мужчину, давшего своё благородное имя любовнице со стажем. Моего единственного мужа. После Рихарда я так и не выйду больше замуж…
На несколько часов маленький узенький диванчик в его кабинете стал для нас настоящим роскошным ложем. Подняться в спальню мы не захотели. Никто из нас так и не решился нарушить мимолётную идиллию супружеского уединения. Последние часы любви… Последние мгновения принадлежавшие только нам, уходящие в прошлое вместе с целой эпохой войны. И они были такими незабываемыми, пропитанными насквозь чувственностью и тоской. Мы ещё не сказали друг другу прощай, а уже ощущали, как наши души терзает одиночество. Мы одиноки в своей любви…
Я любила Рихарда. Любила. Это правда! Но не так сильно, как Отто. Моя любовь к мужу, скорее всего, была похожа на безмерную благодарность. Я любила Рихарда за его мысли, слова, поступки… За его верность мне и слепую веру в меня… Я любила его за что-то. За образы, что он внушал мне. А Отто я любила просто за то, что он есть в моей жизни. Наверно, поэтому мне хоть и было тяжело проститься с мужем, но я отпустила его, как и других мужчин в моей жизни. Не стала держать. Не стала умолять. Я приняла его решение. И простила за то, что он выбрал не меня, а долг.
Мы лежали нагие на диване, укрытые одним лишь кителем. Тёплые пальцы мужа, как всегда, чертили узоры на моём плече, медленно спускаясь на спину и снова поднимаясь. Он смотрел на меня ни на миг не отводя своих голубых глаз. Глаз цвета полуденного неба. Даже холодный свет уходящей луны не убавлял их чистоты.
- И всё-таки я самый счастливый мужчина на земле, - прошептал Рихард. – Нет большего счастье, чем быть твоим мужем.
Он подтянул меня к себе поближе и поцеловал.
- Рихард…, - выдохнула я его имя.
Хотела сказать, что люблю, но муж опередил.
- Я люблю тебя, - оторвавшись от моих губ, тихо сказал он. – Я выиграл столько битв, но проиграл одну единственную битву. Битву за твоё сердце, любимая моя. Но я счастлив, ведь даже после моей смерти ты всё равно остаёшься моей женой, Лизхен. Моей женой.
Я сама теснее прижалась к нему. Как не старалась сдерживать слёзы, но они предательски умывали грудь моего мужа, а он, гладя мою спину, успокаивал.
- Тшшшш, - шипели его губы, - всё будет хорошо. Всё хорошо, родная. Всё хорошо… поспи. Поспи немножко.
Но я так и не уснула в его нежных объятьях. А когда вдалеке показалась тонкая полоса рассвета, мой муж осторожно выполз из-под меня. Думал я сплю и не хотел будить.
- Уже? – тут же спросила я, бросив беглый взгляд на окно.
- Пока рано, - встал он, натягивая галифе. И застегнув ширинку, подошёл к столу. – Здесь все бумаги, которые нужны Кромбергу и американцам. Это личные дела моих русских агентов, - положив ладонь на чёрную папку на столе, сказал Рихард. – А это личное дело моего лучшего шпиона, - он открыл папку и вытянул самый первый лист. – Я завербовал его осенью сорок первого. Он комиссар. У нас был приказ комиссаров в плен не брать. Он содрал шевроны, и застрелил всех, кто с ним отступал. А потом сдавшись в плен, сам предложил сотрудничать. Специально для него в течение месяца подбиралась группа и создавалась легенда. А когда всё было готово, даже была развернута игра в радио эфире, как наши не могут, подавить отчаянный очаг сопротивления русский. По легенде небольшая часть полка, попавшего в котел, всё-таки выжила и пробивалась к своим. Полк был, но никого не осталось. Мы уничтожили всех его солдат, кроме этого комиссара. Поверив в блеф из радиоприемников, русские с тыла поддержали якобы пробивающихся своих. Группа, сопровождавшая агента, не знала, что они все смертники. В их задачу входило создать видимость отряда, чтобы было как можно больше свидетелей среди мирного населения. А уже когда они подошли к линии фронта, их расстреляли. Оставили только агента и одного солдата и то тяжело раненого. Его, кстати, для большей убедительности на своих плечах тащил бывший комиссар. Эта была его идея, и он же избавился от ненужного свидетеля в госпитале. «Иуда» быстро прошёл проверку и уже зимой сорок второго был направлен в новый полк. А в середине сорок четвертого переведён в Москву. Он сейчас занимает высокий пост и у него влиятельные покровители. Только на ход этой войны он повлиять уже не в силах, а вот в следующей войне его роль будет главной. Знаешь почему он предал? – вдруг спросил муж, смотря на личное дело Иуды.
Я замотала головой. У каждого предателя свои причины. Но чаще всего это был страх смерти.
– Его младшую сестру репрессировали, как жену врага народа. Он не смог её спасти. В этом человеке столько ненависти, что даже я рядом с ним ощущал, как его злоба заполняет собой допросную. Я ещё подумал, глядя на его: «А смог бы я так ненавидеть?», - и он задумался, вернувшись на мгновение в день вербовки Иуды. – Папку я отдам Кромбергу, но в ней не будет вот этого, - Рихард повертел делом шпиона номер один, - и этого, - достал он ещё несколько листков.
- Что это? – спросила я, наблюдая, как муж откладывает листки в сторону.
- Списки всех моих агентов на Востоке. Их личные данные, звания, должности. Всё, моя родная, - улыбнулся муж, посмотрев на меня. – Я упростил тебе задачу, Лиза. Ты всё равно бы бросилась переписывать их, - удивил меня муж, уже закрывая папку. – За эти четыре коротких года, что мы провели вместе, я очень хорошо тебя узнал. Ты никогда не упускала возможности помочь своим. Но в этот раз, Лизхен, пообещай мне, что прежде чем отдать, сначала убедишься в своей полной безопасности.
И всё-таки я плохой шпион раз штандартенфюрер фон Таубе так легко раскусил меня. В моей голове ещё даже не возникло мысли продублировать опасную информацию на бумагу, как мой муж уже всё предусмотрел. Времени переписывать у меня не было, и я, скорее всего, просто стянула несколько дел, но очень важных. И тут я подумала: «Если всем нужен Иуда, а его дела там не будет, то что тогда? К чему мне готовится? Торговаться, что ли?». Но муж меня и здесь опередил.
- Ты умная девочка, Лиза. Очень умная, - словно успокаивал сам себя Рихард. – Пока у тебя дело Иуды, ты важна для них. Но и, сама понимаешь, степень опасности от этого знания. Пока Кромберг и его новые друзья будут разбирать бумажки в папке, у тебя будет время спрятать дело и список. А потом действуй по обстановке. Но пообещай мне, что сделаешь всё, чтобы ты и наши дети остались в живых. Лиза, это очень опасно. Это не игра в шпионов на рынке. Здесь играют по-крупному, где цена не тысячи, а миллионы жизней. И твоя жизнь ничего не будет значит, если ты хотя бы раз оступишься.
Я поднялась с дивана и, подойдя к Рихарду, обняла его. То, что мужу было известно про мои встречи с Наташей, я догадывалась. Отто постарался. Они хотели меня оградить от всех не обдуманных поступков, а теперь мой муж сам втягивает меня в опасную игру, где мне придется балансировать на грани, чтобы ни дай бог не сделать неверный шаг. Одних обещаний мало. Мне понадобиться не только ум и хитрость, но и удача. Только Рихарду я этого не сказала.
- Обещаю, - прошептала я, в надежде, что так его совесть успокоится.
- Ты не будешь зависеть от Кромберга. Это он будет завесить от тебя – говорил Рихард, разжимая свои объятья. – Жаль, что я так и не научил тебя играть в шахматы.
Последние слова мужа перед тем, как я ушла из кабинета. Солнце едва оторвалось от горизонта, а время безвозвратно уходило. Самолёт уже ждал. И дядюшка Вилберт тоже. А мне ещё нужно было попрощаться со свекровью.
Как я писала выше, вещи внуков она не собирала. Этим занималась Ингрид, бегая из комнаты в комнату с копной тряпок. И как только увидела меня, отвесив поклон, сообщила, что баронесса просила зайти к ней, когда я освобожусь.
- Вы звали меня? – открывая двери, спросила я прежде, чем войти.
- Да, - осипший голос свекрови донёсся словно издалека.
У неё, как у полноправной хозяйки дома были просторные покои, но не настолько чтобы потеряться в них.
Я вошла. Медленно приблизившись к постели, на которой спиной ко мне, сидела фрайфрау Габи. Она даже не стала смахивать потоки слёз со своего лица. Просто сидела и беззвучно рыдала. В тот момент она показалась мне такой разбитой, опустошённой и слабой. Глядя на плачущую свекровь во мне тут же возникло желание обнять и утешить её. Что я и сделала, присев рядом.
- Я знаю, мы не очень-то хорошо ладили с тобой, - откликаясь на мои объятья, говорила баронесса, - но ты стала частью семьи. Ты фон Таубе, как и я. Помни об этом, Лизхен. Как же тяжело прощаться, - всхлипнула она.
- А вы не прощайтесь, - успокаивала я, смотря уже с надеждой на свекровь. – Летим с нами, пожалуйста.
Я боялась. Боялась ответственности, которая свалилась на мою голову. За годы моей зависимости от мужчин, я разучилась быть самостоятельной. Все мои желания, капризы и проблемы решали любовники. Я была с ними, как за каменной стеной и вот пришло время, когда уже от моих решений зависела не только моя жизнь, но жизни двух маленьких детей. Теперь мне не кому топать ножкой и пищать: «Я хочу!». И что я буду делать одна с двумя детьми, да ещё в стане врагов и под покровительством ненавистного мне Кромберга? Мне придётся противостоять чуть ли не всему миру, чтобы защититься от вполне заслуженного осуждения. Я же буду для них женой врага, а рядом не будет ни одного близкого мне человека. Никого, кому я смогла бы доверять.
Конечно же, мне хотелось, чтобы баронесса полетела с нами. Вдвоём нам было бы легче переносить лишения на другой стороне. Это сблизило бы нас ещё больше. Ведь за месяцы, что я провела в поместье Рихарда, она уже не казалась мне такой высокомерной ханжой. Да и её отношение ко мне тоже изменилось.
Фрайфрау Габи больше не видела во мне соперницу за влияние на сына и внука. По крайней мере, в битве за Рихарда у нас ничья. Мы обе проиграли Родине. С внуком только не находили общей язык. Я продолжала баловать Алекса, а бабушка воспитывать. Вот с Анютой у нас было полное взаимопонимание. Мы обе души не чаяли в малышке. Не раз заставала баронессу сюсюкавшейся с внучкой. С Алексом она себя так не вела. Всегда сама сдержанность, а тут зацеловывала Анюту и с неохотой отдавала её мне или Ингрид.
Там мне нужна была поддержка свекрови намного сильнее, чем когда-либо. Ей тяжело было отпускать нас, а мне прощаться с ней. Мы были нужны друг другу. Особенно теперь, когда Рихард собрался сражаться за Берлин в битве, исход которой был давно предопределён. Полная и безоговорочная капитуляция. В живых останутся единицы и штандартенфюрера фон Таубе не будет в их числе. Мой муж будет стоять на смерть и никак иначе.
- Пожалуйста, хоть вы не оставляйте меня, - просила я.
Но баронесса стояла на своём.
- Нет, Лизхен, я не могу, - говорила она, уже вытирая слёзы ладонями. – У каждого из нас есть свой долг перед семьёй. Я должна остаться, что сохранить всё это для Алекса, - окинув взглядом стены комнаты, сказала баронесса, – а ты должна сохранить будущее поколение фон Таубе. Не имеет значение, какую фамилию ты носила, не имеет значение твой род, как только ты вышла замуж за Рихарда, всё это осталось в прошлом. Теперь ты фон Таубе. После меня ты будешь баронессой и на твои плечи ляжет ещё более тяжёлая ноша. После первой мировой войны, мне пришлось приложить все усилия, чтобы сохранить поместье. Не думала, что снова придётся пережить такое. Я сохраню каждый клочок земли, Лизхен, а ты поклянись мне, что вернёшь Алекса домой. Верни его, чтобы тебе это не стоило.
И она посмотрела на меня. Не надежда была в её глазах, а уверенность, что я именно так и сделаю. Я верну наследника своего мужа домой. За наше короткое знакомство мы прекрасно разобрались друг в друге. Баронесса мне даже, как-то сказала: «Сначала ты показалась мне пустышкой. Эдакая красивая кукла, прельстившая моего сына женскими прелестями. Но теперь я вижу кто ты на самом деле. Сейчас лучшей жены для Рихарда я не желаю». После таких слов подвести свою свекровь я бы не осмелилась и дала ещё одно обещание.
- Я верну его домой.
Слишком много обещаний я тогда дала, а день только начинался. После войн мужчин наступает время женщин и от нас зависит будущее следующих поколений. Поэтому чтобы не случилось на той стороне, я должна была исполнить свои обещания. Хотя бы одно…
На опухшем от слёз лице баронессы появилась еле заметная улыбка. Она поверила мне. И всего на мгновение крепко обняв меня, свекровь резко встала. Подойдя к своему комоду, достала из него широкий пояс для чулок. Швы этого интимного атрибута женского белья сразу бросились мне в глаза. Какие-то они были слишком объёмные и местами выпирали. Моей первой мыслью было, когда я увидела пояс, что у баронессы неаккуратная портниха.
- Одень это и не снимай, - и протянула мне свой корявый пояс для чулок.
Я не спешила взять из рук свекрови такой странный подарок, продолжая его придирчиво рассматривать. После изысканных подарков моих любовников этот казался каким-то несуразным. Зачем, вообще, мне поношенный пояс свекрови? Вряд ли я буду его носить! Но она, скорее всего, поняв в чём причина моей заминки, постаралась объяснить почему её подарок так важен.
- В швах бриллианты из моей диадемы. Когда-то её подарил мне Кромберг. Я никогда не надевала её. Считала диадему слишком вычурной. Да и как я могла появиться с ней на каком-нибудь приёме? Сначала страна была в нищете, а потом …. , - она на секунду замолчала, подбирая слова, но так и не найдя что сказать, опустила подробности почему подарок опасного поклонника пылился среди других украшений. – Хотела вернуть ему. Только почему-то всегда находила причину оставить. Теперь понимаю почему. Все семейные драгоценности я продала, чтобы сохранить поместье, ведь после самоубийства отца Рихарда мы были в долгах. Ещё и война, кризис, полное отчаянье. Эта диадема последнее, что осталось у меня ценного. Не продала, наверно, потому что считала не совсем своей. Вроде моя и не моя. Подарок мужчины, который разочаровал, а вернуть не могла. Боялась лишиться его поддержки. Тогда всё было сложно, как впрочем, и сейчас, - вздохнув, она снова протянула мне пояс.
На этот раз я взяла его и тут же подметила:
- Тяжёлый.
В руках чувствовалось, что камушки в диадеме были не маленькие. Дядюшка Вилберт неплохо так раскошелился на подарок для желанной женщины. Наверно, надеялся, что сразу после такого презента Габи растает. Но не тут-то было. Стесненная в средствах вдова барона фон Таубе не то что ни распахнула своих объятий, но и не склонила головы. Диадему приняла, а постель не расстелила. Опечалился старый лис, но так и не понял, что за деньги нельзя воскресить любовь.
Да, мою свекровь было за что уважать. Жаль я никогда не стану такой, как она. Я использовала и буду использовать мужчин, но не так благородно, как баронесса. Бриллианты Кромберга сослужат мне хорошую службу после войны. За счёт моего ненавистного врага нам с детьми не придётся голодать и зависеть от прихотей победителей.
- Оно обошлось ему в целое состояние, - улыбнувшись, сказала свекровь.
И я улыбнулась ей в ответ. Знал бы старый хитрый лис Вилберт, что его возлюбленная сделает с диадемой и кому её отдаст, застрелился бы. Хотя нет. Такие, как Кромберг, не стреляются. Он, скорее всего, рвал бы на своей голове волосы и ревел, как раненый зверь.
Мы простились с баронессой на ступеньках парадной лестницы. Рихард грузил мои вещи. Их, кстати, не много было. Ингрид положила только самое необходимое.
Фрайфрау Габи крепко -крепко прижимала к себе внуков. Она старалась не плакать, но слёзы всё равно душили её. А когда Рихард сказал, что пора, свекровь и вовсе разрыдалась. Но быстро успокоилась, заметив, как внучка отставила грибку, собираясь вторить плачущей бабушке. Только один Алекс держался, понимая почему мы уезжаем. Он только, медленно отходя спиной к машине, почти по-взрослому сказал баронессе:
- Это ненадолго, бабушка. Когда всё закончится, мы вернёмся.
- Да, мой милый, - уже отдавая мне внучку, ответила Алексу некогда строгая бабушка. – Я буду вас ждать, - и посмотрев на своего сына, с надеждой спросила. – Ты заедешь потом?
Мне кажется, она и так знала его ответ, но всё равно спросила. Как любая мать она надеялась ещё раз увидеть сына, прежде чем он навсегда сгинет в пылу бессмысленной бойни.
- Нет, - голос Рихарда, словно пуля ранил сердце матери. Даже его объятья не смогли успокоить баронессу. Она повисла на его плече, вцепившись руками в китель, и рыдала так, что ему пришлось отдирать её от себя.
- Мама, всё! Хватит! Я всё решил! Перестань! На тебя смотрят внуки и слуги! – отступая к машине, сдержанно говорил мой муж.
А она отвечала, давясь слезами:
- Ты мой единственный сын! Мой сын!
Садясь в машину, я уже не вмешивалась в эту семейную трагедию матери и сына. Когда-то и я пережила расставание с матерью. Но в отличие от Рихарда, не я приняла решение, а меня оторвали от родного мне человека. И я никак не могла понять: почему ему так сложно заехать к ней на обратном пути. Это потом, сев в машину и чуть отъехав, мой муж, будто оправдываясь за слёзы матери, скажет: «Не хочу снова разрывать ей сердце, и видеть эти слёзы. Не помню, чтобы мама так плакала. Даже смерть отца приняла стойко». А я, прижимая к себе Сашу с Анютой и провожая взглядом уделяющийся силуэт баронессы, задумчиво произнесла: «Сын это не муж, Рихард». Он ничего не ответил лишь прибавил газу. Мы опаздывали.
Всего три часа по ровной дороге и в поле показался самолёт. Пилот давно был за штурвалом, а один из его пассажиров нервно ходил туда-сюда. Когда увидел машину Рихарда, постукал пальцем по часам, давая понять крестнику, что тот заставил его ждать.
- Я уже собирался подниматься на борт! Бредли ждать не будет! – возмущался Кромберг, наблюдая как мой муж достает чемодан. – Моцгер, возьми вещи! – кивнув в нашу сторону, приказал он своему адъютанту.
Тот тут же в два прискока оказался возле штандартенфюрера фон Таубе и, схватив чемодан, ринулся в самолёт.
- И скажи, Раушу пусть заводит! – крикнул генерал-оберст ему вдогонку. – Габи? – спросил дядюшка Вилберт, посмотрев на заднее сидение.
- Мама остаётся, - ответил Рихард, помогая мне выйти из машины.
Всего на мгновение лицо генерал-оберста исказилось разочарованием, но, бросив взгляд на меня, оно снова окаменело безразличием. И именно в этот момент он явно вспомнил, чем Рихард выкупил моё место в его самолёте. Ведь не прошло и пяти минут, как подъехала наша машина, а добрый дядюшка Вилберт уже напомнил крестнику о документах.
- Сейчас, - передав мне в руки дочь, ответил муж.
Рихард достал кожаный портфель из автомобиля и отдал его Кромбергу.
- Там всё, что ты просил.
- Я сдержу своё обещание и позабочусь о них, - сказал генерал-оберст, и первым делом открыл портфель, чтобы убедиться, что крестник его не обманывает. Удостоверившись, что документы вроде бы на месте и те, что ему надо, он уже более приветливо добавил. – У вас несколько минут, мой мальчик. Я горжусь тобой!
И, отсалютовав под уже бессмысленное Zig Heil, отошёл ближе к самолёту. Мой муж оставил это без ответа. Вместо глупых лозунгов, он обнял Алекса, и как когда-то Гришка, прощаясь с Тёмой, что-то прошептал сыну на ухо. Тот, сдерживая слёзы, кивал головой.
- Ты обещаешь? – наконец спросил Рихард.
- Да, папа, - ответил сын.
Подошла и наша с Анютой очередь прощаться с папочкой.
Муж обнял меня одновременно и нежно и крепко. Его дыхании ласкало теплом мою шею, а губы шептали:
- Мои любимые девочки. Моя жена и моя маленькая принцесса. Я люблю вас.
Анюта, услышав как папа называет её принцессой, завертелась в прощальных объятьях родителей.
- Папа, папа, - ворковала она, гладя ладошкой его щёку и целуя пухлыми губками.
Наша дочь была настолько мала, что ещё не понимала: папа прощается с ней. Она больше никогда не увидит его. А эти несколько минут навсегда сотрутся из её памяти. Ведь в таком нежном возрасте наш мозг не способен ещё на долговременную память. Каждый новый день будет отдалять Анюту от отца и только пара фотографий станут напоминанием, что он когда-то у неё был. А мои рассказы о нём создадут яркие образы-вспышки, в которых они будут вместе. В её фантазиях отец будет держать за руку, радоваться её успеха и огорчаться неудачам, будет гордится ей и любить не смотря ни на что. Но это будет только в мечтах, а не в реальности. В реальности её отец предпочёл семье долг. Об этом я никогда не скажу нашей дочери. Для неё отец погиб на войне. И погиб не по собственной воле.
Наш шёпот друг другу, заглушили набирающее обороты винты самолёта. А ещё Анюта, испугавшись, заплакала. Она потянулась к папе инстинктивно ища защиты у него, но в этот раз он отстранился.
- Нет, моя принцесса, - замотал головой Рихард и его глаза заслезились.
Голос Кромберга, что уже пора, бил, как плетью. Хотелось вжать шею в плечи и зажмуриться, лишь бы не слышать этот гулкий шум. Эта смесь из плача дочери, рокота винтов и крика Кромберга поглощала последнее слова мужа мне. Я смогла только по его губам прочесть:
- Я люблю тебя!
И выкрикнуть в ответ:
- Я люблю тебя!
Как тут же руки дядюшки Вилберта потащили меня к дверям самолёта. Он не помог мне забраться туда, а просто втолкнул. При этом чуть ли не за шиворот вволок сопротивляющегося Алекса. Рихард было кинулся к нам, но Кромберг перед самым носом крестника захлопнул двери, перед этим, правда, провопил:
- Ещё минута и нас ждать не будут!
Уже в воздухе я поняла, почему он так спешил. Самолёт Кромберга встретили американские истребители. Под их охраной мы могли не опасаться атаки советских или союзных самолётов.
У меня была целая ночь, чтобы сказать мужу «прощай». И я, наверное, счастливей наших детей, ведь у них на прощание с отцом было всего лишь несколько минут. И то, их забрал у них Кромберг. Если Аня этого не помнила, то Алекса ещё долгие годы преследовал этот кошмар.
Дочка прижавшись ко мне, немного успокоилась, а вот сын весь полёт смотрел в иллюминатор и тихо плакал. Глядя на него мое сердце, разрывалось от невыносимой боли. Я даже заметила сочувствие в глазах адъютанта. Единственным человеком на борту самолёта, которого не трогали слёзы детей, был Кромберг. Он хитро ухмылялся, прижимая портфель с документами к себе так, словно это самое дорогое, что у него есть. А когда за бортом показались истребители, его ухмылка растянулась в широкую довольную улыбку.