Глава 6. Бегство в никуда.

ГЛАВА 6. Бегство в никуда.

Самолёт приземлился на все ещё немецкой территории, но уже оккупированной американскими войсками. Точнее 12- ой группой армии под командованием не менее известного нам генерала Омара Брэдли. Ему-то и должен был сдаться Кромберг, но уже в иллюстратор он рассмотрел, что среди офицеров нет никого выше полковника. И это очень задело Старого Лиса. Его лицо резко исказилось сначала разочарованием, а потом раздражением.

Как так?! Он же вёл переговоры с самим генералом Брэдли, а не с какими-то жалкими офицеришками! Он, генерал-оберст Кромберг, был вхож к самому фюреру, присутствовал почти на всех совещаниях высших военных чинов Рейха, и должен сдать своё оружие полковнику?! Его унизили! Если бы вы видели какую страдальческую гримасу скорчил дядюшка Вилберт, прежде чем встать и направится к выходу, то не смогли бы, как и я, сдержать ехидной ухмылки.

«Поделом тебе, Старый Лис! – подумала я, следуя за ним. – А русские тебя бы так торжественно не встречали!»

Спустившись первым со ступенек, он повернулся и подал мне руку, чтобы помочь. Наверно, в этот момент мой покровитель заметил улыбочку на моём лице и уже высокомерно задрал нос, но руки так и не убрал. Что, кстати, меня удивило. Я не очень долго была знакома с Кромбергом, но достаточно, чтобы такой жест помощи с его стороны меня насторожил. Крестный отец Рихарда никогда и никого не окружал вниманием. Кроме, Габи, конечно. Он не просто так изображал заботливого дядюшку. В каждом его действии был скрытый смысл. Кромберг хотел показаться несчастным стариком, вынужденным бежать от русских. И бежать не одному, а с семьёй своего приёмного сына.

Помогая спуститься Алексу, добрый дедушка сильно сжал его руку и сказал так, чтобы только мы услышали:

- Вы должны меня слушаться, если хотите жить.

Мой сын попытался вырваться ладонь из лапы уже ненавистного им дедушки, как тот прижал к себе мальчика. Из далека это выглядело, будто Кромберг успокаивает испуганного внука. Но вблизи это была угроза мне и моим детям. Я сделал шаг к нему, чтобы вырвать Алекса из его лап, молясь, чтобы хоть кто-то заметил, как не естественны эти объятья. Напрасно. Все мои мольбы в тот миг были напрасны. Никто не обратил внимание на плачущего ребенка и побледневшую, как снег, немку.

- Для нас всех будет лучше, если ты будешь моей невесткой, а они внуками, - процедил сквозь зубы Старый Лис и сам подвёл ко мне сына. – И ещё. Следи за языком, Лиза.

Он назвал меня русским именем. От чего внутри меня всё похолодело. Притянув к себе Алекса, я прижала его так же сильно, как и Анюту. Слова Кромберга меня напугали. Особенно его налитые злостью глаза. Моя жизнь и жизнь моих детей зависела от чудовища в обличии благородного старичка. Старому Лису нужны были не только агенты Рихарда, но и его семья, как ширма благопристойности. Он коварно всё просчитал. К нему будут относиться снисходительно и будут верить, ведь человек, у которого есть семья, не наделает глупостей. И все преступления, которые он совершил, были во благо семьи. Как здесь не пожалеешь несчастного старичка?

Осознав это, мне до глубины души стало омерзительно. Я уже не могла спокойно смотреть на Кромберга. Мне так хотелось бросится к встречавшим нас американцам и закричать: «Спасите нас от него! Спасите от этого монстра!». Но собрав последние капли самоконтроля в кулак, я лишь гордо задрала нос и последовала за «свекром», кляня себя за мгновения своей слабости. Мне следовало держать себя в руках и не впадать в крайности. В одном я была точно уверена: пока я принимаю правила игры Кромберга – я с детьми в безопасности. А вот, моё будущее у американцев без его покровительства, пока смутно вырисовывалось в моём воображении. Я никого из них не знала и не знала, как себя вести с ними. Дядюшка Вилберт был та ещё скотина, но скотина знакомая. Так, что сами понимаете, мне пришлось смиренно идти за Кромбергом, ведь в отличие от него, я действительно боялась потерять свою семью. Потерять своих детей.

Нас встречали полковник, трое офицеров чином пониже и несколько вооруженных до зубов солдат.

Не могу не остановиться на полковнике, который так разочаровал Кромберга. Ему было на вид лет сорок пять. Может, чуть больше. Не слишком высокий, но довольно крепкий мужчина. В его чёрных волосах уже красовалась редкая седина. Смуглая кожа. Глубокие морщинки вокруг глаз, будто он всю свою жизнь щурился от яркого солнца. Я даже не смогла рассмотреть цвет его глаз. Настолько сильно он сощурил их, когда немецкий генерал подошёл ближе. Окинув взглядом перебежчика, его тонкие губы надменно дернулись не то с усмешкой, не то с брезгливостью, от чего ямочка на массивном квадратном подбородке исчезла. Гость ему явно не понравился, а вот я напротив привлекла его внимание. На мне полковник чуть больше задержался, быстренько пробежав глазами с головы до ног. Оценивал и, похоже, высоко меня оценил, ведь всё оставшееся время то и дело бросал в мою сторону такие же заинтересованные взгляды. Я старалась их игнорировать. Боялась дать повод полковнику для более решительных действий в отношении меня.

Я снова оказалась среди проигравших. Сначала в сорок первом, потом в сорок пятом. Мне ли не знать, как поступают те, у кого власть? Кому я бы пожаловалась, если бы он захотел большего, чем просто взгляд? Вряд ли Кромберг смог бы защитить. Он сам был на птичьих правах. И давайте на чистоту. Если бы жизнь дядюшки Вилберта зависела от моего адюльтера с американским полковником, он бы сам меня к нему привел. Вот и вся правда. Для таких людей женщина, как разменная монета. А я уже примеряла на себя эту роль и больше не хотела становиться любовницей. Сама мысль об этом мне претила и я нарочно спряталась за спину хитрого старичка.

После официальных представлений фамилий, чинов и званий, Кромберг отдал своё оружие полковнику. Потом чуть отступив в сторону, представил меня.

- Моя невестка, жена штандартенфюрера фон Таубе, баронесса фон Таубе, - сделал он небольшую паузу, чтобы переводчик успел перевести. – А это, - изображая гордость, указал дядюшка Вилберт на детей, - мои внуки: Алекс и Ханна.

И в момент, когда уже знакомый мне полковник Эшли снова посмотрел на меня, Кромберг нервно поджал губы. Он прочитал по взгляду врага его интерес к жене крестника, и резко встала между мной и полковником, словно защищая. Я не ожидала такой прыти от старика. Одно поняла: пока я не входила в планы своего покровителя. Использовать меня Старый Лис не будет. Моя роль второстепенна в его театре. Благородная баронесса... убитая горем вдова… не доступная немецкая красота… А он мой защитник. Мой благодетель.

Лицемер. Ему так легко удавалось играть роль человека, которым он никогда не был. Даже совершаемые им, якобы хорошие поступки, были пропитаны цинизмом.

А знаете, иногда сравниваю Рихарда и Кромберга и к своему разочарованию нахожу в них общие черты. Может, потому что мой муж рано лишился отца. И дядюшка Вилберт в чем-то заменил ему родителя. Как большинство мальчиков он брал пример с того, кого считал достойным подражания. Если бы не Габи со своими идеалами в противовес Кромбергу, то штандартенфюрер фон Таубе превратился бы в такого же подонка, как и его крестный отец. В какой момент произошёл этот перелом в жизни Рихарда? В момент, когда он меня увидел? Скорее всего, да. Любовь ко мне изменила его. Перевернула с ног на голову всё в его душе и заставила посмотреть на своего крёстного под другим углом.

Совсем недружелюбный жест немецкого генерала, заставил полковника Эшли отвести свой взгляд от чужой жены. Ведь крестник Кромберга пока ещё был жив, а, значит, так пристально меня рассматривать равносильно оскорблению. Думаю, вряд ли он испытывал какие-нибудь угрызения совести, что так нагло пялился на меня и тем самым задел какого там перебежчика. Скорее всего, просто не хотел, подавать повода для сплетен за своей спиной. Но изображать равнодушие было поздно. Его подчинённые уже многозначно переглядывались между собой. Особенно, переводчик лейтенант Качинский. Этот парнишка даже улыбнулся, когда Кромберг чуть ли не грудью закрывал меня от глаз его командира.

Через Качинского полковник Эшли сообщил разнервничавшемуся генерал-оберсту, что специально для нас пригнали трофейную машину, и с нами, помимо водителя, поедет переводчик. Тот самый улыбчивый еврей. «Свекру» это не понравилось. Он скривился, будто съел лимон, и с плохо скрываемой неприязнью посмотрел на американского лейтенанта. Ехать в одной машине с тем, чей народ его нацистская сущность ненавидела каждой фиброй своей черной душонки, Кромберг явно не хотел, но возмущения оставил при себе. Это потом, оставшись со мной наедине, он выскажет всё, что думает об американцах. Будет называть их потомками ссыльных шлюх и каторжников, неудачниками и авантюристами, рабами и жертвами всемирного еврейского заговора. Выслушивая его тираду, я промолчала. Вряд ли такому закоренелому лицемеру можно было что-то доказать и я не стала тратить свои нервы. Кромберг никогда не признает, что всё во что он верил преступно и не имеет ничего общего с величием немецкой нации.

А пока мы ехали по окрестностям и разрушенному Магдебургу, я смотрела в окно, размышляя: в какую пропасть столкнули народ амбиции сумасшедших лидеров. Всего два дня назад здесь взрывались бомбы, грохотали орудия зениток, стрекотали пулеметы с автоматами. И восемнадцатого апреля западная часть города сдалась на милость американцам, а уже первого мая восточную часть займут советские войска.

Мой медленно тянущийся пейзаж в окне: руины.., руины.., руины… И люди, копошащиеся среди этих руин в поисках погибших. Детский плач, обезумившие крики, предсмертные стоны. Изувеченные трупы. Это зрелище не для слабонервных. Не каждый сможет спокойно на всё это смотреть. А я смотрела. Привыкла. Ведь война пришла к нам в сорок первом, это к ним в сорок четвертом. Пережившая штурм Сенно, собственную смерть, бомбежки на передовой, подрыв поезда и нападение партизан… Разве руины города уже могли меня напугать? Нет. Это чужая боль. Не моя. Вот про своих детей я не забыла. Аня спала у меня на руках. Да и проснувшись, она вряд ли смогла что-либо понять своим ещё несозревшим детским умом. С Алексом было сложнее. Поэтому я не хотела, чтобы он видел последствия взрослых игр в войну. И как только въехали в город, я сказала ему закрыть глаза. Сын подчинился. Уткнувшись лицом в моё плечо ни разу не бросил любопытствующий взгляд в окно машины.

Кромберг тоже на удивление был спокоен. Всё – таки бомбили его народ, но ни одной эмоции не мелькнуло на физиономии немецкого генерала. С высоты собственного превосходства Старый Лис бесстрастно взирал на творившийся вокруг кошмар. Кстати, как представитель высших военных чинов, он тоже был причастен к этому безумию. И вина полностью лежала на нём. Но генерал-оберста больше волновала своя шкура, чем горе каких-то там простых людишек.

- Простите, баронесса, - голос лейтенанта Качинского оторвал меня от жуткого пейзажа, нарисованного войной, - не могу не заметить вашего спокойствия. Вы уже видели такое?

Любопытство еврея оживило Кромберга и он ответил ему прежде, чем я успела открыть рот.

- Моя невестка не обязана отвечать на ваши вопросы, лейтенант!

- От чего же, дядя, я отвечу, - не подчинилась я «свекру». – Да, я уже видела что-то подобное на восточном фронте. Я была переводчицей в действующей армии.

- О, так мы коллеги! – изумился Качинский.

Кромберг начинал нервничать. Мой непринуждённый разговор с американским лейтенантом не входил в его планы. И он, скорее всего, опасался, что я наговорю чего-нибудь лишнего. Поэтому довольно жёстко вмешался.

- Моя дорогая Лизхен, - специально делая ударение на моё немецкое имя, сказал заботливый «свекор», - вы сейчас разбудите Ханну. А малышка только уснула. И не стоит при моём внуке обсуждать войну. Вряд ли Рихарду, вашем мужу, это понравилось бы, - отчитав меня и напомнив, кто я теперь, дядюшка Вилберт переключил своё недовольство на переводчика. – А вас, лейтенант Качинский, я бы попросил не пытаться вывести на разговор мою невестку. Если у вас возникнут вопросы, задавайте их мне.

Вот и расставил немецкий генерал приоритеты в лагере своих вчерашних врагов, дав понять, что со мной будут говорить только с его разрешения.

С одной стороны мне это понравилось. Всё-таки моё общение с чужими офицерами, с тем же самым полковником Эшли, будет иметь только официальный характер. Но с другой стороны я попадала под полную зависимость от властного «свекра». А вот это для меня опаснее, чем недвусмысленный интерес американского вояки. Он не даст мне и шага ступить без своего одобрения.

И надо же, каким он стал добрым дедушкой!

Вот тут я не просто насторожилась! Я зло посмотрела на Кромберга и этот взгляд перехватил Качинский. Думаю, он уже тогда догадался, что между мой и генерал-оберстом нет и никогда не было крепких родственных взаимоотношений. Уж слишком мы ненавидели друг друга, что даже толстые слои напускной вежливости не могли скрыть эту неприязнь в наших глазах.

- Как вам будет угодно, - согласился лейтенант и отвернулся к окну.

Оставшуюся дорогу мы ехали в полном молчании.

***

Пригород Магдебурга не так сильно пострадал, как сам город. И нас разместили в его окрестностях. Конечно, дом был не так роскошен, как особняк баронов фон Таубе, но вполне сносный. Двухэтажный домик с террасой и с маленьким садиком. Адъютанта и летчика оставили при нас. Они, как менее избалованные удобствами, заняли маленькую комнату для прислуги в подвальном помещении дома. Мои вещи занесли в одну из трёх спален на втором этаже. Кромберг расположился в хозяйской спальни. И меня это расстроило. Нас разделяла только стена.

С самой хозяйкой дома мы познакомились сразу, как только наши вещи стали вносить в гостиную. Нам её представил лейтенант Качинский. Фрау Берта скромно, словно тень, стояла в дальнем углу комнаты и равнодушно смотрела на своих вынужденных постояльцев. Её дом, не пострадал от авианалетов, и поэтому американские оккупационные власти конфисковали его для своих нужд. В данном случае, поселив в нём такого важного перебежчика, как Кромберг. Ничего не меняется в отношениях победителей и проигравших. Условия всегда диктуют сильнейшие. Фрау Берте ничего не оставалось, как стать прислугой в собственном доме или гордо пополнить армию обездоленных.

А вы знаете, она действительно была тенью. Такая тихая и незаметная. Стирала, готовила, убирала и никогда не попадалась на глаза. О её присутствии в собственном доме напоминали лишь всегда стертая пыль на камине, где стояли семейные фотографии. За месяц проведенный в её доме, я ни разу не перекинулась с ней и парой слов. Но слышала, как она перешёптывалась с какими-то юношей в саду. По обрывкам фраз я поняла – это был её сын и он прятался от американцев. Парнишка был солдатом, призванным в армию за неделю до начала боёв за Магдебург. В плен не сдался, прятался среди руин города, а к матери приходил за едой. Он не только прятался, но был активным участником сопротивления. Слышала, как фрау Берта умоляла сына вернуться домой. Война окончена и нет смысла рисковать своей жизнью ради фюрера. «Все погибло… Всё погибло, сынок… Зачем и тебе умирать?», - плакала она, каждый раз прощаясь с ним. Сын уходил в темноту, а безутешная мать ещё долго стояла в саду, умываясь собственными слезами. Наблюдая за ней в приоткрытое окно, я вспоминала Рихарда. Он так же поступил со своей матерью. Ушёл, нисколько не ценя свою жизнь дарованную ему в родильных муках.

Но вернёмся в тот день, когда мы поселились у фрау Берты. Двое американских солдат было приставлено к дому, чтобы, как заверил нас Качинский, охранять от немецких патриотов. Город хоть и наполовину был под контролем союзнической армии, но среди жителей осталось много преданных фюреру. Это поняла и без лейтенанта. Один сын фрау Берты чего стоил. Да и соседи, у которых были расквартированы офицеры, косо посматривали на Кромберга и меня. Предательница дважды. Захочешь, хуже не придумаешь. Кстати, от охранявших наш покой солдат, как вы понимаете, было мало толку. Знающий обходные пути к собственному дому, сын хозяйки наведывался два-три раза в неделю. Я не выдала его, решив, что пока он мне не враг. А так заблудший мальчишка с опять же чужими идеалами в юной голове. Таких идеалистов хватало и у нас.

Переступив порог спальни, первым делом я стала глазами искать укромное место для бумаг, отданных мне мужем. Интуиция подсказывала мне, что обыск не за горами. Как только Кромберг и его новые друзья поймут: в папке не всё - прибегут ко мне.

Но куда спрятать? Куда?! Чуть не закричала я, когда поняла, что таких тайников в этой комнатушке просто нет. Всё на виду! Шкаф, комод, кровать, два торшера, столик и диванчик – вот и весь скудный интерьер. Ну, ещё ковёр, который тоже не подходил для тайника.

Опустив дочку на пол возле постели, чтобы она смогла самостоятельно походить, держась за покрывало, я попросила Алекса включить свет. Комната была в северной части дома и уже ближе к вечеру в ней царил полумрак. Вспышка лампочек, привлекла моё внимание. Вроде свет появился, но такой, что глаза резал своей тусклостью. Я посмотрела на потолок. Ну, и люстра! Такая несуразная и громоздкая. По сравнению, с обстановкой всей спальни она выглядела безвкусным пятном. А эти шесть плафонов, похожих на тарелки, да ещё совсем не прозрачные. Зачем они только нужны, если толку от них мало. Тусклый свет лишь чуть-чуть рассеивал темноту в спальне. Видно хозяева здесь предпочитали только спать. Удручающее положение спасали два торшера у кровати. Когда они горели, люстра не бросалась в глаза.

И тут меня осенило! Никита как-то рассказывал, что когда они производили обыск у одного из врагов народа, долго не могли найти запрещённую литературу, пока один из его сотрудников случайно не поднял глаза. Целый свёрток листовок был привязан к люстре. Никто ничего бы не заметил, так и ушли бы с пустыми руками, а предателя Родины ждал бы сравнительно мягкий приговор. Несколько лет лагерей. Но с теми бумажками, что нашёл Никита, мужику грозила уже расстрельная статья.

И я решила рискнуть. Вдруг мою спальню не станут обыскивать так уж тщательно. Я же всё таки несчастная женщина, а не матёрый агент вражеской разведки.

Подтащив журнальный столик под люстру, я достала из чемодана папку с личными делами предателей и залезла на него.

- Мама, что ты делаешь? – спросил сын, смотря, как я пытаюсь закрепить на плафоне документы.

- Ты умеешь хранить секреты? – задала я вопрос мальчику. Он утвердительно кивнул. – Это принадлежит твоему папе, Алекс, и он просил спрятать от чужих дядей и дедушки Вилберта. А когда он вернётся, то мы ему отдадим, - опустила я глаза на сына и прислушалась к шагам за дверью. Чуть душа не упала в пятки! Голоса Кромберга и его адъютанта пролетели мимо, - но об этом никто не должен знать. Если их найдут, то папе будет плохо. Очень плохо, Алекс. Ясно?

- Я никому не скажу, - качая головой, давал обещания мой сын.

- Я знаю, милый, - закрепив папку, я слезла на пол и, подойдя к ребенку, обняла его. – Ты так похож на своего отца, Алекс. Такой же смелый и сильный. Я горжусь тобой, мой мальчик.

Я была уверена в Алексе как ни в ком другом. У детей более четкое представление о добре и зле. Нет размытых граней, как у взрослых, когда можно передать ради своей выгоды. Если от молчания Алекса зависит жизнь отца, он будет молчать. Я знала это и поэтому не боялась, что мой сын выдаст наш секрет. Всегда берёт своё мальчишеский максимализм-идеализм. Мальчиками намного легче манипулировать, чем взрослыми мужчинами. Главное, хвалить их.

Стыдно. Даже через годы, мне стыдно за этот поступок. В первый и в последний раз я использовала веру сына во благо себе. Больше я так никогда не поступлю. Но тогда надо было. Не перестаю убеждать себя в том, что так надо было. Убеждаю, но не оправдываю.

Никогда не забуду тех восхищённых глаз Алекса, когда он давал мне те обещания. Мама доверила ему такую тайну! А мама всего лишь пыталась спасти свою шкуру, ведь если бы меня арестовали, то и их ждала бы печальная судьба.

***

На следующей день за Кромбергом приехала машина. Его не было около шести часов, а когда он вернулся, то громко обсуждал своих благодетелей с адъютантом в гостиной. Бредли видите ли до сих пор не явился и всем здесь заправляет этот недоумок полковник Эшли. А ему плевать на договоренности между двумя генералами.

- Не армия, а черти что! - возмущался Старый Лис. – Ему ещё эту Лизхен подавай! Допросить её хочет!

Генерал-оберст вёл себя не подобающе своего звания. Кричал, не стесняясь в выражениях. И всё это на глазах у своего подчинённого. Насколько я помню, такое в армии не приветствовалось. Ни офицеры, ни высший комсостав не позволяли себе опускаться до уровня базарной бабы, но, похоже, дядюшка Вилберт был другого мнения. Или он настолько доверял своему адъютанту, что мог в присутствии его позволить себе лишнего. А может, понимал, что где-то в переговорах с Бедли совершил ошибку и его здесь приняли ни как союзника, а как перебежчика. Всё-таки Рихард был прав: предателей никто не любит. Особенно, таких, как Кромберг.

Трудно же было Старому Лису! Из благородной элиты в человечка второго сорта… В ничтожество, не решающего в своей жизни абсолютно ничего.

Очередная истерика бравого генерала-оберста выпала на штурм Берлина. Точнее на двадцать третьего апреля.

Я весь день была своя не своя. Не могла найти себе место, без конца меряя шагами и так маленькую комнатку. Алекс сидел на диванчики, и пытался занять свою сестрёнку, строя ей рожицы. У Ани полез ещё один зуб и она уже сутки капризничала. Слава богу, хоть не было температуры, как на первые два зуба. Не спала всю ночь, а тут ещё и день такой тревожный! Меня будто наизнанку выворачивало. Душа была не на месте. Всё рвалась куда-то, но куда? Куда ей так нужно было лететь? Обратно в Берлин к Рихарду? Или в Прагу к Отто?

Хожу. Анюта капризничает. И тут врывается Кромберг, а за ним его адъютант. С горящими от гнева глазами подбегает ко мне и, схватив за плечи, начинает трясти.

- Там не всё документы! – орёт он. – Там нет главного агента! Где он?! Где он, русская дрянь?! Я убью тебя!

Анюта, испугавшись, заплакала, а старший брат инстинктивно укрыл её от разъярённого деда. В тот момент я думала сойду с ума, видя насколько беспомощны мои дети перед прихотями Кромберга. Они мышками сидели на диване и со страхом смотрели на него, боясь шелохнуться.

- Да как вы смеете, врываться в мою спальню?! – пытаясь освободиться, уже кричала я. – Вы пугаете моих детей! Немедленно прекратите! Я не понимаю, о чём вы!

Но его руки клещами впились в мою кожу, отчего каждый раз отстраняясь от орущего Старого Лиса, меня пронзала невыносимая боль.

- Ты украла их?! Я знаю! Это ты, тварь! – продолжал он, терзать меня, швыряя, как куклу из стороны в сторону.

Всё-таки, улучив всего секунду, когда его хватка ослабла, я рванулась назад и влетела спиной в стену. Да так сильно, что аж сперло дыхание в груди. Кромберг было ринулся снова ко мне, занеся ладонь для удара, как ему наперевес бросился лётчик, появившиеся из темноты коридора.

Не ожидала, что в этом доме мне хоть кто-то поможет. Встанет на защиту женщины от самого генерала-оберста Кромберга. Его адъютант ошеломлённый таким приступом неконтролируемой ярости, просто стоял, опустив глаза, боясь лишний раз и слова сказать. А тут какой-то лётчик, перехватив запястье старшего по знанию офицера, с брезгливостью прорычал:

- Я сейчас сломаю вам руку, если вы её не опустите, господин генерал-оберст.

- Да, кто ты такой, чтобы так вести себя со мной?! – шипел в ответ дядюшка Вилберт, но по глазам было видно: он испугался. – Я генерал-оберст, а ты всего лишь гауптман! Да я, прикажу тебя расстрелять!

Тот лишь усмехнулся, прежде чем ответить.

- Вы не мой командир, - спокойно сказал защитник, оттолкнув от себя зазнавшегося генерала, - и приказывать вам уже не кому.

В этот раз, не удержавшись на ногах, в стену влетел Кромберг. Адъютант подбежал к нему, чтобы помочь. Только генерал-оберсту такая помощь не нужна была. Он отмахнулся от Моцгера, как от надоедливой мухи. Выпрямившись и поправив китель, пропыхтел, стоявшему между нами, лётчику:

- Ты пожалеешь об этом, Рауш.

- Уже пожалел, когда согласился перевести вас на своём самолете к американцам.

- Ты хоть знаешь, кого защищаешь? – не унимался Кромберг, поняв, что его угрозы гауптман не воспринимает всерьез.

- Да, женщину от свихнувшегося старика, - не заставил себя ждать с ответом Рауш. Как и с требованиями, кстати, тоже. – Попрошу вас убраться из комнаты баронессы, иначе, не взирая на ваш возраст и звание, буду вынужден применить силу.

Желваки так нервно заходили на лице генерала-оберста, что даже глубокие морщины не смогли это скрыть. Задрав свой нос, он таким презрительным взглядом смерил офицера бросившего ему вызов, что даже мне стало не по себе. Колкий холодок пробежал между лопаток.

А вот его адъютант выглядел не так уж высокомерно. Я заметила, как Моцгер старался не смотреть в нашу сторону. Он напоминал нашкодившего школьника, который осознавал свою вину и раскаивался, но боялся признаться в этом. Адъютанту Кромберга не хватало смелости открыто выступать против сумасбродства своего командира. Моцгер был обычным малодушным человечком, которого пригрел под своим крылом двуличный дядюшка Вилберт. Идеальный симбиоз. Трус и лицемер. Один пресмыкаться, а другой за счёт его самоутверждается.

Не знаю чем бы всё это закончилось, если бы не полковник Эшли, решивший лично приехать и проследить за исполнением своего приказа.

Он и его небольшая свита, вошли в спальню. Полковник пробежался сощуренными глазами по присутствующим мужчинам , а остановившись на мне немного приоткрыл их.

Мне кажется, что он без слов понял, что здесь происходило всего несколько минут назад, но всё равно спросил через переводчика.

- Что здесь происходит? – голос Качинского не только перевел, но и передал интонацию своего командира.

Полковник Эшли был крайне недоволен и раздражён.

- Это семейные дела и вас они не касаются! Мы сами разберёмся! – резко ответил Кромберг, делая шаг вперёд и давая понять непрошеному, что его присутствие в этой комнате не желательно.

- Адъютант Моцгер и капитан Рауш тоже ваши родственники?

Нотки сарказма в новом вопросе полковника я расслышала и без переводчика.

- Вы сейчас насмехаетесь надо мной, полковник Эшли? – чуть ли не скрежеща зубами задал вопрос Кромберг.

Американский офицер снова прищурился и уже более спокойно, без раздражения ответил:

- К сожалению, я давно утратил чувство юмора и поэтому мне плевать на ваши семейные дела. Меня интересует, что здесь происходит? Может, баронесса расскажет, почему столько мужчин одновременно в её спальни? – возвращая на меня свой взгляд, спросил полковник.

- Генерал-оберст Кромберг, считает, что я забрала у него некие документы, - честно ответила я, рассчитывая на его защиту от «свёкра». Сегодня меня спас гауптман, а кто остановит разъярённого старикашку завтра? Рауш не всегда будет рядом. К тому же, Старый Лис угрожал ему. Насколько мне известно, свои угрозы дядюшка Вилберт не бросает на ветер. Мой защитник нажил себе опасного врага. – Но, поверьте, я понятия не имею о каких документах идёт речь.

Качинский перевёл мои слова, и лицо полковника Эшли исказила еле заметная усмешка. Похоже, он не особо поверил мне, но и вряд ли оправдания моего «свекра» будут приняты за чистую монету. Если запуганная жена немецкого офицера вызывала в нём снисходительную улыбку, то вот Кромберг в его глазах упал ещё ниже.

- И что вы намеревались сделать, господин генерал-оберст? Выбить из женщины так необходимые вам признания? – язвительно спрашивал американский полковник.

- Да как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне?! – возмутился Старый Лис. – Я всего лишь хотел обыскать её вещи! И как я уже сказал, это вас не касается!

- Боюсь уже поздно, господин генерал-оберст, теперь это касается и меня, - подметил Эшли через переводчика. – Вы нарушили условия вашего пребывания здесь. Вами были переданы не все документы. Моё командование считает, что вы многое утаили и поэтому я приказал обыскать весь дом, а не только комнату баронессы. И раз мы здесь, то начнём с неё. Никто не против?

Никто не возразил. А у меня ёкнуло сердце. Обыск?! Господи, так быстро? Может, и к лучшему. «Начнут с меня и быстрее уберутся из моей спальни», - понадеялась я и отошла к детям. Как только мамочка подошла ближе к дивану, Анюта запросилась на руки. Я взяла её, и тут же Алекс не заставил себя ждать. Только в этот раз он не спрятался за мной, а встал впереди, словно защищая. Совсем, как взрослый мужчина. И чтобы хоть как-то приободрить моего маленького защитника, я пробежалась ладонью по его макушке, слегка пригладив взъерошенные волосики.

Самое унизительное для женщины это обыск! Это беспардонное копошение в её личных вещах заставит почувствовать себя обнаженной перед толпой абсолютно чужих людей! Пока я с детьми и с Раушем стояла в одном углу комнаты, а Кромберг со своим адъютантом в другой, двое солдат, пришедших с полковником Эшли, переворачивали всё вверх дном. Начали с кровати и постельного белья, а закончили, вытащив мой чемодан из шкафа. За всем этим унижением пристально следили глаза американского офицера.

- Вам не кажется, господин полковник, что это уже лишнее? – вмешался мой спаситель, когда содержимое чемоданов стали просто высыпать на сбитую постель.

По-видимому Раушу это было так же неприятно, как и мне. Всё-таки там лежали довольно интимные вещи из моего гардероба. Как потом я узнала, у гауптмана было трое старших сестёр и четверо дочерей. Поэтому его так сильно задевало хамское отношение к женщинам. Но бесстрастный полковник Эшли даже глазом не повёл в сторону какого-то там возмущающегося немца. Он лишь недовольно поджал губы и ещё больше сощурил глаза, смотря на своих исполнительных солдат.

На кучу из одежды выпала ещё одна папка, что стало неожиданностью для меня, но не для Кромберга! Он-то был уверен, что это те самые документы, которых не оказалось среди бумаг, переданных ему Рихардом.

Я не отношусь себя к очень аккуратным женщинам, поэтому не спешила разбирать вещи. Запихнула чемодан в шкаф. Думала, если снова придётся куда-то переезжать, то уже так не смогу так же сложить одежду, как Ингрид. После моих собираний чемоданы никогда не закрывались.

Что это за папка и зачем Рихард спрятал её в чемодан, я даже не имела никакого представления. И когда он успел? Неужели, в тот самый последний момент, когда забирал наши вещи из комнаты? Да. это было тогда. Обычно чемоданы приносили слуги, но в то утро мой муж сам пошёл за ними. Зачем? Зачем он это сделал? Я не предала этому никакого значения и вот теперь сама не знала, что меня ждёт. Что в этой чёртовой папке?

Солдат передал папку полковнику, а тот отдал её переводчику. Качинский бегло пересмотрел содержимое этой папки и, наклонившись, шёпотом что-то сказал своему командиру, от чего у того нервно заиграла челюсть. Тяжело задышав, полковник Эшли в упор посмотрел на Кромберга. В то мгновение он походил на пса, готового вот-вот броситься на чужого. И только голос Качинского немного вернул ему самообладание.

- Господин генерал-оберст, вы уверены, что это ваша папка и содержимое в ней тоже является вашим? – спросил переводчик.

- Да, - нисколько не сомневаясь, ответил Старый Лис. И посмотрел на меня с видом победителя. – Я разочарован в вас, Лизхен. Зачем вы украли их у меня?

А я вот решила промолчать и не участвовать в этом импровизированном допросе. Мелькнувшая ненависть в глазах американских военных, когда они дружно посмотрели на моего покровителя, дала мне понять, что не так всё просто, как кажется на первый взгляд. И в этой папке не документы с неучтенными агентами Рихарда. В ней что-то очень ужасное. То от чего даже у такого не слишком эмоционального полковника Эшли, вызвало желание вцепиться в глотку Кромберга.

Пока я безучастно стояла в стороне и наблюдала за американцами, перекладывающими бумажки в той папке, дядюшка Вилберт ехидно ухмылялся мне. Но его торжество длилось недолго. Первое же имя, произнесённое лейтенантом Качинским, заставило Кромберга побледнеть.

- Рейнхард Гейдрих, Адольф Эйхман, Одило Глобочик, Кристиан Вирт. Мне всех называть, господин генерал-оберст? – спросил переводчик.

- И что это значит, лейтенант? Что это? О чём вы? – занервничал Старый Лис.

- Полковник Эшли хотел бы, чтобы вы нам объяснили, как все эти люди связаны с вами и с, - Качинский вытянул из папки листок, ещё раз внимательно посмотрев на него, - операцией «Рейнхард».

Нервно сглотнув, Кромберг потянулся к воротнику рубашки. Ему явно не хватало воздуха. И в глазах его уже не было ехидного торжества. Страх – вот что теперь я видела в них. Ведь даже я знала, кем был Рейнхард Гейдрих. Хороший друг Кромберга и бывший начальник Рихарда. Убит чешскими патриотами в Праге. Два других имени я мимолётом слышала в разговорах своего мужа с офицерами. И как-то в постели Рихард обмолвился: «Вот бы на Глобочика нашёлся бы такой «травник», как на Вирта». Я не поняла, что мой муж имеет ввиду и тогда он объяснил. «Травник» - это такой выпускник «Учебного лагеря СС Травники» в Польше. В нём готовили охранников для лагерей смерти, конвоиров, карателей из числа коллаборационистов и предателей. Палачи, вот кем они все были. Идея сделать из предателей родины ещё и палачей своего народа принадлежала Гиммлеру. Чувствительный глава СС не вынес массового расстрела в Минске, нервишки расшатались, да и истинные арийцы после таких казней превращались в неврастеников. Поэтому было решено не использовать немецких солдат для таких зачисток. На помощь фашистам пришли газовые камеры и коллаборационисты. Эти же варвары. Им не привыкать творить зверства.

- Что? Как? Как это возможно?! – уже чуть ли не заикаясь мямлил дядюшка Вилберт но, бросив на меня злобный взгляд, прошипел словно придавленная ногой гадюка. – Это всё ты. Ты… Мой мальчик предал меня из-за тебя.

Он не предал. Мой муж знал, что Кромбергу нельзя доверять и эти документы должны были стать моей защитой. Вот, что значат его слова в нашу последнюю ночь: «Не ты будешь зависеть от Кромберга, а он от тебя». А я из-за своей лени не успела разобрать вещи. Может, и к лучшему, что эти документы так попали в руки союзников. Теперь им больше веры, чем отдай я им сама.

Я торжествовала? Я была счастлива? Я точно не знаю, что испытывала в то мгновение, когда полковник Эшли приказал арестовать немецкого генерала. С одной стороны это чувство удовлетворения. Наконец-то Старый Лис получит по заслугам. И я больше не завишу от него! Вот так Рихард меня избавил от покровительства ненавистного дядюшки Вилберта. Использовал его, чтобы обеспечить жене и детям относительную безопасность. Подальше от надвигающейся мясорубки. Но с другой стороны, я испытала досаду. Ведь вместе с Кромбергом и Моцгером арестовали моего защитника.

Не добившись от генерал-оберста внятного ответа, что это за документы и письма, полковник Эшли решил допросить всех присутствующих мужчин в более подходящей обстановке, а именно в штабе. Где, кстати, будут присутствовать и другие заинтересованные лица. Что это за лица я уже представляла себе. Эта папка сделала Кромберга не простым военнопленным, а военным преступником. Сами понимаете насколько огромная пропасть между двумя этими значениями. Одно дело быть солдатом или офицером, сражающимся с врагом на поле боя, и совсем другое быть причастным к массовым убийствам. Быть палачом мирного населения. Здесь уже никто не простит. И даже ради выгоды не закроют глаза на зверства нацистов. А ведь тогда весь мир замер в ожидании, что же будет после войны. Будет ли это просто капитуляция или всё-таки призовут к ответу виновных.

Когда уводили мужчин, я бросилась к лейтенанту Качинскому с просьбой перевести своему командиру мои слова.

Я просила отпустить гауптмана Рауша. Уверяла его, что лётчик, спасавший меня от разъярённого Кромберга, не имеет никакого отношения к преступлениям, в которых фигурирует имя моего «свёкра». Он простой офицер.

Полковник Эшли хоть и сделал вид, что внимательно слушает, но его ответ ничего определенного мне не дал. Я так и не поняла, чего мне ждать дальше. Единственное, что более или менее было понятно это то, что меня тоже ждёт беседа с компетентными американскими органами. Но не сегодня и не завтра. Скорее всего, на днях за мной пришлют машину, а пока я вольна делать, что мне захочется, но в пределах этого дома.

Напоследок кивнув мне, американец вышел, а за ним и Качинский. Он-то хоть одарил сдержанной, но всё же улыбкой.

Вот так меня поместили под домашний арест. Вроде бы свободна, но границы моей свободы чётко были установлены полковником Эшли. Дом и дворик. Вся моя свобода…

***

Прошли сутки после ареста Кромберга. И все эти сутки я была словно на иголках. Нет, я не за Рауша переживала и даже не за себя. У меня из головы всё не выходил Рихард. Никогда так долго и тревожно я не думала о нём, как в последние дни войны. Всё мои мысли были заняты мужем. Каждую секунду я вспоминала его, гадая, как он там – в горящем и взрывающемся Берлине.

А когда на землю опустились сумерки, мне стало и вовсе не по себе. Детей уложила спать, а сама не смогла и глаз сомкнуть, всё лежала и смотрела в окно. Смотрела, как мерцают звёзды на чёрном небосводе, как медленно движется луна, как цени от качающихся ветвей играют на полу. Всё было тихо. Только моё сердце то без устали колотилось, то замирало в груди. И душа…душа болела. Уже так сильно болела, что хотелось завыть на луну.

Я не помню, как уснула. И уснула ли вообще. Я всего на мгновение закрыла глаза и провалилась в темноту. Она чёрным покрывалом окутала меня всю с ног до головы, не давая дышать, и только голос Рихарда пробивался сквозь неё. Такой далёкий... Мой муж звал меня: «Лизхен. Лизхен. Лизхен». А я пыталась идти в эту темноту. Делаю шаг… с трудом, но я его делаю. Иду, срывая с себя покрывало тьмы. И вот уже всполохи огня освещают мне путь. Я спотыкаюсь об груды кирпичей под ногами, но всё равно иду на его зов. Полуразрушенные ступеньки. Стены изрешеченные пулями и осколками снарядов. Горящая мебель вокруг. Пепел снегом ложиться на руины. И русская речь режущая слух, как острая битва, заставляет меня бежать вперёд. Всё быстрее и быстрее. Я так боюсь опоздать. Сама не знаю, куда опоздать, но ощущаю всем своим естеством, что мне нужно спешить. Времени осталось так мало. И голос мужа затихает, словно теряется в этом кромешном аду. Куда идти? Вокруг одни руины, почти мёртвая тишина и всполохи тусклого света, уходящие куда-то в темноту.

- Рихард! – кричу я, но не слышу себя. – Рихард! Пожалуйста, милый, отзовись! Рихард.

- Лизхен.

Тихий шёпот позади меня, заставляет обернуться. Мой муж сидит прислонившись к стене. На чёрном от копоти лице, еле заметная улыбка. Ранен и улыбается. Господи, он смертельно ранен в грудь! Ранен не один раз, но всё равно смотрит на меня с улыбкой.

- Рихард, - шепчу я в ответ, подходя к нему. – Рихард, милый, я здесь с тобой.

- Лизхен, - беззвучно шевелятся его сухие губы, - моя любимая, Лизхен. Я люблю тебя.

Его голубые глаза мутнеют от боли, но из последних сил отбросив пустой автомат, он тянется за пистолетом. Наставляя пистолет, Рихард стреляет несколько раз в темноту, а потом подносит к своему виску всё ещё теплящееся дуло и…

- Прости меня…

Нажимает на курок.

- Нет! – закричала я, рванувшись к нему.

Стена. Между нами из неоткуда выросла стена. Невидимая преграда не позволила мне коснуться его. Она позволила его последнему вздоху долететь до меня, но не пропустила меня к нему. Мне осталось только молотить кулаками об эту стену и истошно орать, в надежде, что она всё-таки разобьётся. Стена, похожая на стекло, не треснула. Она толкнула меня назад. Вернула меня в чужую спальню и в чужую постель, где мирно спали мои дети, и только я, вскочив, ловила ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Я задыхалась. Задыхалась, чувствуя свою безысходность. Чувствуя всю боль от потери его. Рихарда больше не было. Он погиб. Он погиб в эту ночь… в эти мгновения… он погиб вдалеке от меня… погиб с моим именем на устах…

Даваясь глухими рыданиями, чтобы не разбудить детей, я выбежала из спальни. Но и в саду мне воздуха не стало больше. Упав на колени, я посмотрела на восток, где тонкой красной лентой всходило солнце. Новый день наступал, отдавая ночи все собранные ей трофеи. Он отдал ей и Рихарда, оставив моей душе не только чувство вины, но и пустоту. Пустоту, которую я никогда ничем не заполню. Я буду жить и вспоминать каждый день того, кого погубила моя ложь… моё предательство… моя неверность.

***

Открыв тяжёлые веки, я медленно осмотрела наполненную светом комнату. Это была спальня, которую до ареста занимал Кромберг. И первый же вопрос возникший в моём мозгу был как я здесь оказалась. Попыталась привстать, но обессиленное тело взбунтовалось, позволив лишь вялой рукой смахнуть прилипшие волосы с лица. В последний раз я так плохо себя чувствовала, когда расстреляли бабушку Есфирь, провалявшись в горячке несколько дней, а придя в себя и слова сказать не могла не то что подняться. В этот раз, похоже, было так же.

- Как вы себя чувствуете?

Женский голос и совсем рядом. Чуть повернув голову вбок, я увидела сидящую на стуле медсестру. На вид не старше меня и на первый взгляд миловидная. Из-под белого чепчика с красным крестом выбивались чёрные пряди слегка вьющихся волос. Высокий лоб. Густые брови с плавным изгибом. Огромные глаза с тёмно-синей каймой вокруг серой радужки. Ярким пятном на бледном, я бы сказала болезненном, лице не пропорционально пухлые розовые губы. Но даже это не слишком портило её, если бы не нос. Римский тонкий нос искажал всю её миловидность, особенно когда она смотрела в сторону. Он казался таким несоразмерно большим на её безупречно овальном лице. Такая милашка в анфас и длинноносая горгулья в профиль.

А ещё она говорила на немецком, и почти без акцента. И мне почему-то показалось, что она не испытывает особой радости от моего выздоровления. Тон её голоса выражал не то недовольство, не то раздражение, как будто медсестру заставили ухаживать за пациенткой против её воли. Она бы с удовольствием занялась чем угодно, но не моим лечением. Эдакая жертва обстоятельств и клятвы Гиппократа.

- Слабость, - прошептала я.

- Главное, вы пришли в себя, - сухо констатировала она. – Трое суток вы метались горячке и бредили. Звали своего мужа и ещё какого мужчину. – а вот тут в тоне медсестры я уловила осуждение. – Отто. Просили вернуться его.

- Хватит!

Я повысила голос на сколько смогла. Мне показалось, что она не имеет никакого права обсуждать со мной, что я там говорила в бреду. И судить меня за моё бессознательное состояние тем более!

- Простите, - поспешила она извиниться, поняв что перегнула палку.

- Где мои дети?

- Здесь. Вы были больны и мы не решались позволить им навещать вас, баронесса. С ними ваш друг капитан Рауш, - после моей грубости она стала более сдержанной на язык.

- Его отпустили, - выдохнула я.

И такой новости от сердца прям отлегло. Всё-таки полковник Эшли разобрался, что мой защитник не имеет отношения к деяниям в которых замешан Кромберг.

- Да. Он вас и нашёл в саду, - пояснила медсестра и нехотя добавила. – Простите, я не назвалась вам. Моё имя Вики. Вики Спенсер. Я медсестра Красного креста.

Могла и не называть свою профессию. И так видно, что не белошвейка.

- Лизхен Липне, баронесса фон Таубе, - я специально не опустила свой титул в не слишком приятном знакомстве. Хотела, чтобы она знала своё место в общении со мной и больше не позволяла себе вольности в речах. Я баронесса, а она обычная медсестра! Как сказала моя свекровь: не имеет значения кем я была раньше, теперь я часть семьи фон Таубе и титул ко многому обязывает. Уважение окружающих в этом списке не на последнем месте.

Неловкая пауза в нашем знакомстве не продлилась и минуты. Дверь чуть приоткрылась и в проеме показалась голова лейтенанта Качинского.

- Вики, как она? – тихо спросил он медсестру.

Девушка, обернувшись, улыбнулась Качинскому.

- Баронессе лучше, - её голос стал более мягким, а сама она дружелюбнее.

Услышав о моём выздоровлении, лейтенант вошёл. И я тут же поняла в чём причина такого недовольства совсем незнакомой мне девушки. Когда Вики посмотрела на молодого офицера на её щеках запылал румянец, и она смущённо опустила глаза. А вот Качинский был абсолютно равнодушен к ней, но не ко мне. Во взгляде офицера я видела не только интерес к красивой женщине. Так смотрели влюблённые мужчины.

Как же всё просто! Безответная любовь и неожиданное появление возможной соперницы. Вот, что было причиной предвзятого отношения Вики Спенсер к своей пациентке. Поняв это, я испытала жалость к ним обоим. Пожалела медсестру потому что мужчина, которого она полюбила, считал её только другом. Хорошим другом. Он не видел в ней женщину. Качинского я пожалела потому что никогда не смогу ответить на его чувства. Он привлекательный и добрый юноша, но моё сердце было занято настоящим мужчиной. Тем, кому не было и нет равных. Рихард погиб, но жив Отто. Я чувствовала это. Знала, что он всё ещё со мной. Где-то там далеко, но со мной в этом мире.

- Лейтенант, - еле улыбнулась я, пытаясь всё-таки приподняться, чтобы лучше видеть его.

Он тут же подскочил ко мне. Заботливо поправил подушки и помог сесть полулёжа. Такая нежность не понравилась мисс Спенсер и она всего на мгновение скривила недовольную гримасу. А когда руки Качинского укрыли меня одеялом, она и вовсе не выдержала. Резко поднявшись со стула, Вики заявила:

- Я могу выйти, чтобы вам не мешать! – и вильнув хвостом, гордо ушла .

Качинский даже не предал значения её резкости в движениях и грубости в словах. Одним словом – мужчины! Ничего не замечают. Даже того, что у них творится под самым носом. А я вот улыбнулась представляя себе взбешенную Вики в коридоре. Хорошо хоть дверью не хлопнула, а то мой и так уставший мозг взорвался бы.

Усевшись на стул, на котором всего мгновение назад сидела моя медсестра, Качинский светился от радости.

- Вы напугали меня, баронесса, - признался он.

- Я бы извинилась, если бы моё здоровье зависило только от меня, - без кокетства сказала я.

Мне не было нужды с ним кокетничать. Поэтому я держала своего нового поклонника на расстоянии. Пусть я покажусь вам циничной, но моя жизнь и жизнь моих детей не зависели от его дружелюбного расположения к нам. Качинский был простым переводчиком в армии, а не командовал ей. Так что вполне логично, что я предпочла в общении с ним сохранить некую дистанцию.

- Я извиняюсь за тот погром, что мы устроили в вашей комнате, - виновато забегал он глазами по мне. – Я знаю, что вы сейчас очень слабы, но полковник Эшли хочет пообщаться с вами. У него возникло много вопросов относительно вашего свёкра и вас.

- Что именно хочет узнать полковник?

Я была настолько истощена болезнью, что мой голос не выражал никаких эмоций. А я очень насторожилась, услышав как Эшли не терпится пообщаться со мной. Было понятно, что Кромберг сдал меня с потрохами! Но чтобы он не сказал это не имело значения. Я всё равно была уверена в своей победе.

- Документы и письма найденные в ваших вещах, баронесса, очень…, - он сделал вынужденную паузу, чтобы подобрать подходящие слова относительно этих бумаг. – Я бы сказал, они настолько пропитаны человеческим цинизмом на грани безумия, что в их подлинность верится с трудом. В некоторых письмах ваш свёкор обсуждает с Глобочником наиболее продуктивные способы умерщвления людей, где отдаёт предпочтение вместительным газовым камерам на территории концлагерей, а не передвижным так называемым «газвагенам». Он считал их слишком затратными. И даже приводил примеры, - лейтенант нервно сглотнув, на секунду представив, как мучительно погибали люди, попавшие в руки фашистов.

Со слов Качинского человеческая жизнь в личной переписке Кромберга была обесценена на столько, что возник вопрос: сколько человек можно умертвить за самое короткое время, и как на этих смертях сэкономить. Я, признаться, не подозревала, что Кромберг настолько был замешан в массовых убийствах! Я думала он подлый трус, искусный манипулятор и лишь вскользь измазался в фашистской грязи, а тут выяснилось, что дядюшка Вилберт сам участвовал в этом… Я даже до сих пор не могу подобрать слов, как это назвать! Убийства? Казни? Расправы? Геноцид? Полная деградация нравов не только среди представителей власти, но и среди простых людей? Как можно назвать то, что не поддаётся объяснению? То, от чего волосы встают дыбом, потому что твоё воображение даже не может в полной мере нарисовать те жуткие картины, которые пережили узники концлагерей. И те, кто погиб… там погиб!

Напоследок лейтенант Качинский процитировал фразу из письма того же Глобочника Кромбергу: «Спешу вас обрадовать, мой друг! Операция «Рейнхард» завершена и мы собрали хороший урожай!». Под «хорошим урожаем» этот монстр подразумевал деньги, золото, украшения…, да всё, что имело хоть какую-то ценность для воюющей страны. Колёсики адской машины войны должны были двигаться, подпитываясь миллионами жертв по всей Европе.

Господи, как же это всё было мерзко! Зачем он мне об этом рассказал? Слушая Качинского, я сотни раз пожалела, что пришла в себя. Лучше бы ещё несколько дней провалялась в горячке, чем снова растревожила свою уснувшую совесть. И всё равно я не перестала любить ни Рихарда, ни Отто. Моё сердце не верило, что они были причастны к таким зверствам. Их имена нигде не всплывали! И для меня это было главное!

***

Я оказалась права. Кромберг тонул и тащил меня за собой. На допросе дядюшка Вилберт спустил на меня всех собак, пытаясь переключить внимание американцев на русскую жену своего крестника. Но моя национальность ничто по сравнению с его преступлениями. Так думали почти все допрашиваемые Кромберга офицеры. К тому же, на первом же допросе сломался Моцгер. Он, как на духу, рассказал всё, что знал о своем генерале. Ничего не утаил. А ещё признался, как сам снимал копии с документов Кромберга и отдавал их штандартенфюреру фон Таубе. И делал он это исключительно по доброте душевной. Хотя я сомневаюсь в этом. Моцгер был малодушным человечком. Он просто спасал свою жизнь, веря, что после войны это ему зачтется. Рихард умел убеждать… Не скажу, что адъютанту Кромберга так уж зачли добровольную помощь. Его, как Рауша, на первых порах не освободили. А он, ох, как старался сотрудничать!

Союзникам натерпелись пообщаться с женой штандартенфюрера фон Таубе. Поэтому моего полного выздоровления никто не стал дожидаться. Как только мне стало чуть лучше за мной прислали.

Заметив из окна подъезжающую машину, я сама вышла навстречу солдатам, не испытывая при этом никого волнения. Да и зачем нервничать? Сама не раз присутствовала на допросах. Здесь главное, сохранять спокойствие и уверено отвечать на вопросы. А благодаря своему новому другу лейтенанту Качинскому я уже примерно знала о чём меня будут спрашивать. Американцев не особо интересовало моё прошлое. Им нужна была информация по Кромбергу, и завербованные агенты моего мужа. Мой допрос должен был стать всего лишь формальностью. Не больше.

В первый день допроса мне задавали стандартные вопросы. Кто я? Что я? И действительно ли я русская шпионка, как утверждает Кромберг. Помню, как с трудом сдержала смех. И посмотрев на присутствующих офицеров, трое из которых мне были незнакомы, я опровергла слова Старого Лиса.

- У господина Кромберга какая-то болезненная мания в отношении всех, кто родился на территории СССР. Мою личность могут подтвердить родственники в Берлине. Это дядя Мартин Краузе, его жена Лючия Краузе и мой кузен Густав. Да я родилась Советском союзе, но я немка. Моё имя Лизхен Липне. Мой отец умер ещё до моего рождения. Мама не смогла уехать из России. Ей пришлось устроится учителем немецкого языка в школу. В тридцать седьмом её арестовали, - тяжело вздохнув, будто мне очень больно вспоминать об этом, я продолжила, - и больше я её не видела. Когда Витебская область была оккупирована немецкими войсками мне, как немке, предложили должность переводчицы. Я согласилась и была определена к штандартенфюреру фон Таубе. Тогда ещё мой будущий муж был в звании оберштурмбаннфюрера СС. С дядей моего мужа у нас с первой же встречи не заладились отношения. Он, как бы это сказать по-мягче, возненавидел меня, считая, что я не лучшая партия его крестнику и наследнику. Рихард был бароном. Аристократом. А кем была я? Простая девушка без родовитых корней, да ещё выросшая среди врагов. Даже дочь мясника, первая жена Рихарда, в сравнении со мной была куда лучшей партией.

Когда Качинский переводил мои слова, полковник Эшли кивнул сидящему рядом с ним офицеру. Я восприняла это, как поддержку. Он верил мне.

Разобравшись с личностной неприязнью немецкого генерала и его «невестки», они перешли к письмам найденным в моих вещах. Вот здесь возникли трудности. Один из незнакомых мне офицеров явно хотел оправдать Кромберга. Ему не нужны были доказательства подлинности документов. Как я потом узнала майору Брауну, именно так его звали, нацистский генерал был нужен на свободе, а не в тюрьме и, тем более, не на виселице. Каждое моё слово вызывало в нём не только раздражение, но и бурю эмоций. Зная неплохо немецкий, он то и дело перебивал меня, выворачивая и коверкая смысл всего сказанного мной. Почувствовав, что больше не могу сохранять самообладание в присутствии майора Брауна, я попросила отложить допрос на следующий день. На вопрос «Почему?», ответила, что неважно себя чувствую. Всё-таки я ещё не полностью оправилась после болезни. Наглый майор чуть ли не брызгал слюной от злости, не желая идти мне на уступки, но полковник Эшли встал на мою защиту. Браун тут же заткнулся и, собрав свои бумажки в папку, демонстративно вышел. Правда, напоследок грубовато бросив: «До завтра, баронесса!».

***

До дома меня вызвался сопровождать Качинский. Его компания была намного приятней, чем парочка нагловатых солдатах в качестве якобы моей охраны. Но, знаете, я всё же думаю, что сам полковник Эшли был инициатором такого сопровождение. Я заметила, что он доверяет лейтенанту куда больше нежели другим военный из своего окружения.

Лейтенант сам довёз меня до дома. Помог выйти из машины, но задержал у самых дверей.

Помню, как стоял, растерянно бегая по мне своими карими глазами. То и дело вздыхал, стараясь подобрать какие-то очень нужные слова. Слова, от которых зависело не только моё будущее. Я сразу всё поняла… Поняла, что-то не так с этим допросом. Уж слишком много ненужных вопросов задавал мне нервный майор Браун.

- Вы хотите мне что-то сказать? – первой не выдержала я, спиной ощущая, что за нами наблюдают.

Когда мы вышли из машины, занавеска на втором этаже чуть качнулась. Без сомнения это была Вики. Качинский попросил её приглядеть за моими детьми, а она не смогла отказать любимому мужчине. Бедняга стояла за занавеской и, подсматривая за нами, сходила с ума от ревности.

Прежде чем ответить на мой вопрос, американский офицер виновато опустил глаза.

- Да, баронесса, - его голос дрожал. – То, что я скажу, вам вряд ли понравится. Но я не могу больше молчать, - мямлил он, всё ещё не поднимая глаз с земли. – Кромберг, скорее всего, избежит наказания. О его причастности к военным преступлениям знают единицы. И майор Браун сделает всё, чтобы помочь ему в этом. Документы не уничтожат. Оставят их, чтобы контролировать этого подонка, - тяжело вздохнув, он всё-таки посмотрел на меня. – Я боюсь за вас, баронесса. Очень боюсь, - зашептал Качинский. – Мне самому не приятна эта история. Я еврей. Мои родители уехали из Германии в США после ночи Хрустального погрома. Но большая часть моих родственников осталась и теперь я даже не знаю, где их искать. И живы ли они, вообще? Я помню маленькую племянницу Сару. Ей было три года, когда мы уезжали. Она улыбалась мне, сидя на руках Соломеи. Моя старшая сестра ждала ещё одного малыша. Они с Абрахамом остались в Кёльне. Не верили, что страна, которая несколько столетий была их родиной так поступить с ними. Я был в Кельне. Их там нет. Больше нет, - и в его глазах заблестели слёзы. – Никого нет. До сих пор не знаю, как написать матери об этом. Как написать, что её дочь и внуки, скорее всего, мертвы. А один из этих палачей избежит заслуженного наказания. Они говорят это политика. Но где политика – нет справедливости. Как же это всё мерзко, противно и гадко, - с брезгливостью процедил сквозь зубы лейтенант. – Особенно мне. От того, что я сейчас должен вам предложить, меня ещё больше коробит, - его ладони накрыли мои руку. Не скажу, что мне было неприятно это прикосновение, но я отступила, вытащив свои руки из этого нежно-отчаянного плена. - Кромберг и майор Браун хотят избавится от вас. Вы опасны для них. Единственный, кто может вам помочь это полковник Эшли. Они с Бредли друзья. Простите меня. Пожалуйста, простите. Но вы должны проявить благосклонность к полковнику…

Моя душа сжалась в маленький комок где-то в районе желудка. Даже сперло дыхание не то от волнения, не то от негодования. Лейтенант Качинский выступал посредником между мной и полковником. Снова предложение стать любовницей?! Ну, уж нет! Я уже не беззащитная девочка Лиза! Я баронесса фон Таубе. Вдова барона фон Таубе! Со мной так поступать нельзя! В моём рукаве были тузы на этот случай. Так что если я и собиралась идти на некие уступки Эшли, но только в равных условиях. Тем более мне было что предложить! И это не тело!

- Я никому ничего не должна, - твёрдо сказала я. – Хотите быть мне другом? Будьте им, но не смейте применять на себя роль сводника! Она вас унижает в моих глазах!

Я рванулась к дверям, чтобы уйти. Лейтенант Качинский тут же преградил мне путь. Всё произошло в доли секунды. Его объятья и скорый поцелуй. Страстный, но такой неумелый. Поцелуй юноши, не мужчины. Он не зажёг меня, и даже не обидел. Я ничего не испытала. Какое-то безразличие. Пустоту.

Отстранившись, я посмотрела на него с нескрываемой жалостью. «Неужели мне снова предначертано судьбой разбить чьё-то сердце?», - вот о чём я подумала в то мгновение, пока Качинский собирался с мыслями, глядя на меня щенячьими глазами.

- Я не могу быть вам другом, - задыхаясь, наконец-то выдохнул он, – потому что люблю вас. И за этот поцелуй я не попрошу у вас прощения. Мне стыдно за то, что я минуту назад вам предлагал. Но у меня не было другого выбора.

- Выбор есть всегда, - сказала я, вспомнив Рихарда. Ведь эти слова принадлежали ему. В последнее время я часто говорила их вслух, будто искала в них ответы.

«Может, пришло время торговаться?», - пронеслось в моей голове, когда я, обойдя немного оторопевшего поклонника, открыла дверь. На этот раз он меня не остановил.

***

Как обещал майор Браун мы с ним не увиделись ни на следующий день, и даже не через неделю. На допросы меня не возили, но и не забыли.

Ко мне, как на службу, наведывался Качинский. В первое же утро после поцелуя, стоя на пороге, переминался с ноги на ногу и умолял его простить. Я простила, но при одном условии, что больше он никогда не позволит себе подобные вольности в отношении меня. Нехотя лейтенант согласился. Правда, подловил меня на слове, раз мы теперь друзья, то я должна называть его по имени – Йохан. И здесь мне тоже пришлось согласиться, но… у меня на это были свои коварные причины.

Наивный влюбленный мальчик. Вот кем он был для меня. Сам того не подозревая, мой поклонник выдавал мне все секреты, которые обсуждались в штабе. А ещё он помогал мне с английским. Я уже неплохо понимала о чём говорят американские военные, но разговорной практики мне не хватало, чтобы свободно и без лишних свидетелей поговорить с полковником Эшли. Мне нужно было жизненно необходимо научиться более или менее понятно изъясняться на языке своего врага. К этому выводу я пришла в одну из своих бессонных ночей, когда меря шагами спальню, пыталась найти выход из готовящейся для меня западни. Благо со слов того же Качинского: времени на раздумья у меня было предостаточно. Полковник Эшли вставлял палки в колёса майору Брауну, всячески затягивая разбирательство с Кромбергом. Меня, кстати, поэтому и не возили на допросы. Но сколько верёвочке не виться всё равно петелька завяжется. И моя петелька удавкой накинулась мне на шею, а Браун с Кромбергом попытались затянуть её потуже.

В первых числах мая меня всё-таки привезли на допрос. В коридоре я случайно столкнулась с Кромбергом. Он бесцеремонно схватил меня своей пятерней под локоть и, наклонившись, жутко прошипел на ухо:

- Ты никто. Запомни это, русская дрянь. Осталось совсем немного и я заберу у тебя абсолютно всё. Даже детей. Они будут моими. А ты уйдешь туда откуда пришла.

Высказав свою угрозу, он плутовато ухмыльнулся, а в глазах заиграли демонические огоньки. Мне бы испугаться такого хамского напора дядюшки Вилберта, но почему-то его слова тут же рассеяли во мне всякий панический трепет. Я бы сказала, что угрозы Кромберга вернули мне непоколебимое желание бороться с этим чудовищем. Моих детей он точно бы не получил. Ни за что на свете! Я скорее вцепилась бы ему зубами в глотку, чем позволила забрать у меня Алекса и Анну. За своих детей я готова была умереть!

Я резко вырвала из его лап руку и гордо прошла мимо, даже не удостоив его ответом. А зачем унижать себя перебранкой с таким ничтожеством, как дядюшка Вилберт? Он думал, что мне больше нечего предложить двуличным союзникам и поэтому был твердо уверен в своей победе. Мне же его самоуверенность была только на руку. Будучи женой Рихардом, я усвоила самый главный урок: выигрывает тот, кто обладает терпением и хладнокровием. У Кромберга уже не было ни того, ни другого. Чего не скажешь обо мне…

Но новый допрос чуть не вывел меня из себя. Я уже хотела вскочить со стула и закричать от переполняющего меня негодования. Майор Браун не просто донимал меня абсолютно бестактными вопросами, он ещё успел покопаться в грязном белье наших с Рихардом отношений. И в каждом таком вопросе я видела след дядюшки Вилберта. Они специально хотели выставить меня в дурном свете, чтобы присутствующие на допросе офицеры не воспринимали меня всерьёз. По их замыслу союзники должны были видеть во мне самую последнюю шлюху, а не верную жену и любящую мать. Иногда им это удавалось.

Началось с того, что майору Брауну стало интересно насколько мы с мужем были близки. Я ответила: «Достаточно, чтобы он мог доверять мне все, что происходило у него на службе». Офицер лишь скорчил гримасу и скептически подметил: «У меня другие сведенья. Генерал-оберст утверждает, что вы изменяли своему мужу. И поэтому ваши слова можно поставить под сомнения». Вот тут меня аж перетряхнуло от злости, но это я предпочла скрыть от придирчивых глаз американцев. Он продолжал сыпать обвинениями в супружеских изменах, коварстве, лицемерии, лжи. Что только я не услышала от майора Брауна! С его подачки обычный допрос скатился до уровня какого-то судилища над подлой прелюбодейкой и шпионкой. Здесь у любой женщины сдадут нервы. Но не у меня.

Подавив в себе всякие эмоция, я спокойно сказала:

- Господин Кромберг слишком преувеличивает, говоря об изменах. Будь я настолько гулящей девицей, то вряд ли его крестник женился бы на мне. И если так, то наши отношения с Рихардом дело сугубо наше. Вы, как посторонний человек, не имеет никакого право лезть в мою семью. А насчёт измен скажу. Да за мной ухаживали сразу два мужчины. Это мой муж и его друг. Но я сделала свой выбор и как видите, я жена штандартенфюрера фон Таубе, а не его друга, - и медленно переведя взгляд с бестактного майора Брауна на Эшли, с возмущением добавила. – Господин полковник, зачем меня сюда привели? Неужели вас настолько интересует моя интимная жизнь, что вы готовы копаться в грязном белье? Признаться, я была о вас лучшего мнения.

Видели бы вы лицо полковника Эшли! Его прям перекосило от моих слов. Теперь уже интерес моей личной жизнью сменился недовольством майором Брауном. Он попросил… нет приказал майору задавать вопросы по существу, иначе прервет допрос. Дотошный офицер тут же поспешил оправдаться. Мол, его вопросы вполне уместны. А как они поймут можно ли доверять баронессе. Но нахмуренные брови полковника заткнули Брауна. Скрежетнув от досады зубами он продолжил. Правда, на этот раз сразу спросил: присутствовала ли я на допросах штандартенфюрера фон Таубе. Я утвердительно кивнула. Следующий вопрос был связан с агентами мужа. Всех ли я помню?

О, да! Я помнила каждого предателя. Благо память у меня хорошая. Я бы сказала феноменальная. Я помнила все. И лица, и фамилии, и звания, и даже, когда были взяты в плен. Ну, или как, вообще, оказались на стороне врага. Я назвала поименно и тех, кто учился в Абвершколах.

- В это верится с трудом, - скептически подметил майор Браун, выслушав длиннющих список агентов.

- Ну, почему же? – переспросил его еще один офицер, перекладывая документы с именами, которые мой муж отдал Кромбергу. – Баронесса назвала почти всех из списка. Скажите, а как часто ваш муж обсуждал с вами свою службу?

- Всегда, - ответила я. – У Рихарда не было секретов от меня. Даже, когда из-за беременности мне пришлось уволиться из армии, он все равно обсуждал со мной всё, что творилось на службе. И своих агентов тоже, - конечно, я лгала. Мой муж в последнее время предпочитал помалкивать о баталиях в кабинетах РСХА. Но, я подумала, будет лучше опустить этот факт. - Где-то в декабре прошлого года Рихард сказал, что агент «Малыш» продолжает передавать важные сведенья о русских.

Офицер быстренько пробежался глазами по листку в поисках "Малыша", и найдя его данные, приободрился. Ну, а чего не приободриться? Теперь этот предатель будет работать на них. Целая сеть завербованных немцами шпионов так удачно перешла к американцам. Здесь главное разыскать каждого предателя и напомнить ему, что война, может и закончилась, но вот их с поводка ещё никто не спускал.

В допрос снова вмешался майор Браун. На это раз он не стал ходить вокруг да около, и задал вопрос, ради которого и был собственно устроен весь этот фарс.

- Скажите, что вам известно о «Иуде»?

- О ком? – изображая недоумение, переспросила я.

- Агент «Иуда» вам знаком? – перефразировал свой вопрос Браун.

- Впервые слышу о таком агенте, - не задержалась я с ответом.

- Ну, как же, баронесса? Генерал-оберст утверждает, что ваш муж завербовал его в начале войны. Именно дело «Иуды» было украдено у Кромберга, - постучав указательным пальцем по стопке папок на столе, сказал майор.

- А было ли это дело, господин майор? Он видел его? Нет, - сама задала вопросы и сама на них отвечала. – Я никогда не слышала о «Иуде». Могу с уверенностью вам сказать, что никого агента с таким позывным не было и нет. Лучший агент моего мужа это «Малыш», - нарочно отвлекала я их от «Иуды». – Рихард вместе с Максом Бухгольцем, начальником Витебской Абвершколы, лично занимались подготовкой «Малыша». Чтобы его внедрить в партизанский отряд на кануне наступления советской армии была проведена масштабная операция. Десятки людей заплатили за это своими жизнями. Даже пришлось пожертвовать другим не менее важным агентом «Своим». И всё это было сделано для «Малыша». Неужели вы думаете, что ради простого завербованного предателя так бы суетились?

Мой вопрос заставил наморщить лбы всех присутствующих офицеров. Видно, мои слова становились более убедительны, чем хотелось майору Брауну.

- Что вы имеете ввиду под словами «заплатили жизнями» и «пожертвовать»? – вдруг подал голос самый молчаливый офицер, сидящий в дальнем углу кабинета.

Я не сразу его заметила. И даже не могу с уверенностью сказать присутствовал ли этот офицер на моём первом допросе. Он так выгодно скрывался от любопытствующих глаз в полумраке серых стен, словно сливался с ними в единое целое. Незаметный. Неприметный. Такой же серый, как и стены. Но вот голос заставлял поежится. Настолько его тембр был колкий. Когда он говорил, было такое ощущение, что тысячи мелких иголочек впиваются в твоё тело. Неприятное чувство. Вот, что он внушал своей серостью.

Сглотнув ставшую липкой слюну, я попыталась собраться с мыслями. Всё-таки этот офицер здесь не обычный наблюдатель. Ему тоже что-то было нужно. И как я поняла по вопросам, задаваемым им, его интересовали военные преступления.

- Деревню Тихую, где проводилась операция, уничтожили, - со вздохом сказала я, вспомнив не только бабу Настю. – Свидетелей не должно было остаться. Пожертвовать «Своим» - вынужденная мера. Ещё до начала операции мой муж усомнился в преданности данного агента. В последнее время он часто давал неверные сведенья. Поэтому от него избавились руками «Малыша». Выдав и убив предателя, он заработал себе авторитет в отряде. В последующем этот отряд партизан координировал свои действия с Красной армией и в сорок четвертом, ударил с тыла по немецким войскам в районе Могилёва. Благодаря донесениям «Малыша», мы понесли меньшее потери, чем под Витебском.

- Ваш муж отдал приказ о зачистке деревни? – снова молчаливый офицер.

Его нисколько не интересовал ход сражений на территории Беларуси. И как я уже поняла, агенты тоже были по-боку. Единственное на что реагировал серый офицер, было связано с расправами над мирным населением и военнопленными.

- Нет. Это был приказ вышестоящего начальства, - а вот это уже была чистая правда. Если историю про «Малыша, я частично выдумала, немного, так сказать, приукрасила, то про зачистку не солгала. Рихард не говорил, что стало с той деревней. Я это и так поняла, когда увидела машину Эльзенбаха. Просто так этот палач никуда не выезжал.

- Значит, судя по вашим словам, агента «Иуды» нет и Кромберг нам лгал? – молчаливый офицер встал и, подойдя к столу, открыл одну из папок. – Вот его показания, где он утверждает, что агент есть. Ему об этом говорил бывший начальник вашего мужа Гейдрих Рейнхард. А ещё ваш родственник утверждает, что штандартенфюрер фон Таубе тоже приложил свою руку к созданию концлагерей.

Серый офицер повернулся ко мне вполоборота. Не выпуская папку из рук, достал один листок и зачитал вслух.

- «Осенью сорок первого я лично отправил своего крестника штандартенфюрера фон Таубе с инспекцией в Малый Тростенец под Минском. Он должен был оценить проделанную работу по созданию лагеря для военнопленных на территории бывшего колхоза. Штандартенфюрер фон Таубе высоко оценил новый лагерь и его руководство, лестно отзываясь о темпах его строительства. Малый Тростенец должен был стать самым крупным концентрационным лагерем на территории Белоруссии».

Это было для меня неожиданностью! Но я не поверила ни единому слову. Рихард не участвовал в создании концлагерей. Это я знала точно. Меня возмутило, как легко дядюшка Вилберт оболгал своего крестника и наследника. Всё ради того, чтобы выкрутиться, спасти свою и так дранную шкуру!

- Не смейте мешать имя моего мужа с грязью! – жёстко выпалила я. – Рихард в этом не участвовал. Он служил в VI управление РСХА. Это разведка! К IV управлению, к гестапо мой муж отношения не имел! У вас ничего нет, кроме лживых показаний Кромберга! Кто может подтвердить его слова?! Никто! Рейнхарда давно нет! После его убийства в Праге, у генерал-оберста больше не осталось связей в VI управлении, а Шелленберг предпочитал не иметь ничего общего с ним. Даже мой муж с неприязнью относился к своему дяде, считая его бесчестным человеком. Окончательно отношения Рихарда и Кромберга испортились после того, как он предложил моему мужу занять должность начальника Абвершколы для особых диверсантов. Особых! – воскликнула я, уже выходя из себя. Так надо было. – Под особыми он подразумевал детей! Муж отказался. Тогда Кромберг пригрозил ему трибуналом. На что Рихард ответил: он скорее пустит себе пулю, чем будет учить детей убивать. Будь у Кромберга другой наследник, в тот день я лишилась бы своего жениха! – тяжело задышав, я попыталась успокоиться.

Это было трудно. Я наконец-то поняла куда клонил этот серый офицер. Они хотели всё переиначить! Свалить всю вину на моего мужа, чтобы обелить Кромберга. Политика страшная и грязная штука! Она, наверное, хуже самой войны. Всё, кто влез в неё, никогда не смогут остаться чистыми и честными. На войне ошибки смываются кровью, а ошибки в политике смыть невозможно. Они остаются зияющим клеймом на репутации, поэтому свои оплошности так тщательно скрывают, не останавливаясь ни перед чем.

- Ваш муж служил в СС, - привёл ещё один аргумент в его виновности серый офицер и, окинув меня с ног до головы презрительным взглядом, добавил, - и вы, кстати, тоже.

- Я была переводчицей, - в моём голосе не было оправдания, я просто констатировала факт.

Но, похоже, этого было мало, чтобы в глазах серого офицера себя обелить.

- Переводчицей в СС, - с сарказмом подметил он, резко закрыв папку и положив её обратно на стол.

Не знаю чего он этим добивался. Думал, что я заплачу, брошусь к нему в ноги и начну молить о пощаде? А, может, хотел увидеть раскаянье в моих глазах? А, может, серый офицер давно решил мою участь и просто играл со мной? В любом случае мой предвзятый судья был обречён на неудачу. Господин Случай распорядился по-своему и уберёг меня от справедливого возмездия людского гнева.

Затянувшейся допрос прервал полковник Эшли. Заметив, что у меня начинают сдавать нервы, он вмешался и предложил продолжить завтра. При этом уточнив, если он будет не занят. Я даже повеселела, поняв его намёк. Без полковника допрашивать меня не будут, а он, кстати, очень занятой человек. У меня будет время обсудить с ним некоторые условия. Я решила отдать Эшли «Иуду», но сделать это собиралась только после личного разговора. Так, что прежде, чем меня увели, я попросила своего покровителя об одном одолжении. Поднявшись со стула, он подошёл ближе ко мне.

- Я хочу поговорить с вами наедине, полковник Эшли, - тщательно подбирая и выговаривая английские слова, говорила я и смотрела прямо ему в глаза. Я опасалась, чтобы мою просьбу не услышали другие офицеры.

Могу себе представить, что он нафантазировал, услышав такое от женщины. До сих пор помню, как пульсировали его зрачки, когда он смотрел на меня. Глубоко втянув в себя воздух, полковник медленно выдохнул и ели слышно сказал: «хорошо». И всё! Больше ничего! Одно-единственное слово. Ни когда этот разговор состоится, ни как он будет проходить, ничего… Мне оставалось только сидеть и ждать своего американского покровителя. Не самая завидная участь я вам скажу.

Всего через несколько минут я пожалела о своей спешке. Почему? А вот почему? Спускаясь по лестнице сопровождении двух солдат, которых так заботливо приставил ко мне полковник Эшли, я чуть не лишилась чувств! Мне навстречу поднимался плечистый особист в звании майора. Русский офицер нехотя остановился, уступая мне дорогу, а меня уже нервно лихорадило. Что коллегам Пичугина здесь понадобилось? Или кто? Но самым убийственным потрясением стало другое ... Когда майор отступил влево, пропуская меня за его плечами показался медленно поднимающийся Коля!

Мой брат!

Меня будто током пронзило! Стою, боясь шелохнуться, и смотрю на брата, которого давно похоронила. Ведь он пропал ещё в начале войны. Уехал к тётке в Новины и больше мы с матерью о нём ничего не слышали. Первая мысль прилетевшая мне в голову была: «Пичугин тоже здесь!». А как иначе?! Это же его просила мать заехать по дороге за Колей. Вот и заехал. Теперь мой брат был не только в форме НКВД, но и в звании лейтенанта, а на его груди поблескивали ордена.

«Никита меня убьёт», - пулей пронеслось в моей голове.

Намертво вцепившись пальцами в перила, я не смогла и шага ступить навстречу младшему брату.

Шок? Смятение? Ужас? Господи, что только я не испытала в мимолётные секунды нашей встречи. Даже чувство радости пробивалось сквозь животный страх быть арестованной собственным братом. И если бы не железная выдержка Коли, не знаю чем бы закончилось наша внезапная встреча для нас обоих. Он хоть и посмотрел на меня как на призрак из далёкого прошлого, но, обходя, лишь на доли секунды задержал на мне свой взгляд.

- Зарецкий, итить твою мать! Ну, что ты за кобелина такая, а?! Не одну юбку не пропускаешь! – голос майора просто вырвал меня из кого-то леденящего душу ступора, заставив без оглядки двигаться дальше.

- Товарищ майор, – протяжно и без единого намёка на раскаянья ответил мой брат, тоже прибавляя шагу, – что сразу кобелина? Ну, люблю я девок красивых!

- Эта не девка, Зарецкий! Это немка! Вон под конвоем она. Пошли, - вот так сходу особист определил мой статус у союзников.

Из красивой женщины в немки. А немки не женщины, что ли? Даже как-то обидно стало. Правда, я недолго обижалась. Времени на душевные терзания у меня не было. Мне нужно было узнать, что привело их на территорию союзников. Неужели за мной?

Весь оставшийся вечер я места себе не находила. В моменты, когда паника брала верх над здравым смыслом, я хотела бежать к полковнику Эшли и умолять его о защите. Даже готова была без каких-либо условий отдать американцам «Иуду», лишь бы меня не выдавали русским. Но под утро немного успокоившись и логическими поразмыслив, я всё-таки пришла к выводу, что пока у меня «Иуда» мне нечего бояться. Если бы меня хотели отдать русским, то сделали это сразу после допроса. И снова мой дальновидный супруг оказался прав. Закончилась одна война и это значит, что другая не за горами. Теперь уже союзники начнут перекраивать карту мира. Исход новой войны будет зависеть уже не от оружия, а от информации. Вот здесь я ещё больше призадумалась: стоил ли отдавать американцам ключи от моей Родины? А после разговора с Качинским я окончательно убедилась, что мне не русских следует опасаться. Мои соотечественники приезжали по вопросам совершенно не касающимся дела Кромберга. Майора Гордого, так переводчик назвал его, интересовали затаившиеся в полуразрушенном городе эсесовцы с гитлерюгенд. Остатки фашистов успели устроить несколько диверсий на оккупированной советскими войсками территории. Союзникам тоже доставалось от нацистских фанатиков. Так что майор Гордый и лейтенант Зарецкий должны были часто наведываться в американскую часть города.

На смену страху пришло непреодолимое желание увидеться с братом. Поговорить и объяснить ему всё. И, может быть, оправдаться. Я не надеялась, что он поймёт меня, не говоря уже о том, чтобы простить свою заблудшую сестру. Подсознательно я готовилась к его презрению, ведь ещё тогда он посмотрел на меня, как на предательницу. И всё равно мне нужно было хотя бы попытаться с ним поговорить. Я подумала : «Пусть презирает, но потом… потом… когда я отдам ему список немецких агентов вместе с главным изменником родины». Вот что я решила, изводя себя бессонными ночами и вздрагивая от каждого шороха в саду.

Чего я так боялась? Я наконец-то поняла, почему Качинский беспокоился за меня. Если сначала, встретив особиста, я подумала, что Старый Лис угрожал мне передачей русским, то после очередного визита Йохана всё окончательно прояснилось. Кромберг и Браун хотели от меня избавится, как от опасного свидетеля. Но избавится не руками союзников. На той стороне я стала бы причиной ещё больший проблем. Ведь вероятней всего я начала бы сотрудничать со следствием, а тогда они бы лишись всей агентуры штандартенфюрера фон Таубе. Ко всему прочему, шкура Кромберга обесценилась бы для американцев. И не забываем про скандал, который могли бы раздуть бывшие друзья, узнав, что американцы пригрели военного преступника. А здесь уже пострадала бы репутация целой страны. Так что пока агенты мужа и Кромберг дышали воздухом свободы моя жизнь висела на волоске.

От переговоров с полковником Эшли мне пришлось отказаться по двум причинам. Первое: он зависит от Бредли. Не понаслышке знаю, что такое зависимость. Про дружбу сразу забывают, когда в дела вмешивается личный интерес. Да и если на чашу весов положить жизнь одной женщины и выгоду целого государства, что перевесит? Вот именно здесь сотни жизней не жалко! Второе: да я предательница! Я предала свою Родину, полюбив врага. Но от этого я не стала тварью, проклинающей свой народ и отечество. Я не хотела, чтобы в мою страну запускал щупальца очередной враг, поэтому решила отдать папку с документами брату. Мне осталось только подловить подходящий момент, чтобы поговорить с Колей и договорится о новой встрече. Это оказалось сложнее, чем я думала.

Мы несколько раз мимолётом виделись в комендатуре и, зацепившись глазами друг за друга, проходили мимо. То я была со своими провожатыми, то брат со своим командиром. Совсем отчаявшись я хотела уже начеркать несколько строк на бумаге и подбросить Коле. Только мой брат опередил меня…

До сих пор не понимаю, как это происходит, но я почувствовала родную кровь на расстоянии.

В одну из моих бессонных ночей я смотрела в окно, как среди деревьев заметила силуэт. Вглядываясь в темноту, сначала подумала, что это сын хозяйки, но когда силуэт чуть вышел из своего укрытия по очертаниям я поняла: со щупленьким парнишкой он не имеет ничего общего. Высокий и статный. Такой же каким был наш отец. «Настоящий Зарецкий», - вспомнились мне слова бабы Таи.

Накинув шаль на плечи, я бесшумно пробралась к дверям ведущим в сад и вышла на улицу. Оглядываясь по сторонам, побежала к брату.

- Коля! – шёпотом крикнула я, бросившись ему на шею.

Брат отстранился от меня, как от прокаженной, и отступил дальше под развесистую крону яблони.

- Баронесса фон Таубе, - в упрёк хмыкнул он мне. – А мать тебя похоронила.

- Я всё объясню, - напирая на него, шептала я.

- Что объяснишь? Как воскресла? – уворачиваясь от моих объятий, зло хрипел брат. – Да лучше бы ты сдохла, чем вот так! Когда через Сенно ехали, я домой заскочил. Хотел вас увидеть. А тут мать вся седая вышла. В ноги упала. Плачет: «Сынок, Коленька, а Лизоньку девоньку мою расстреляли. Хоть ты живой, сыночка». А Лизонька тварь с немцем скрутилась! Да, что мне за сёстры такие суки попались! Ладно та, блядь гулящая со своим крутилась, мужа и семью позоря, а ты?! Ненавижу тебя! – и руки брата, сжались в кулаки перед самым моим носом. – Я стольких фрицев вот этими руками убил. За сестру убивал! Убивал, никого не щадил. А теперь выходит моя сестра одна из них? Подстилка фашистская!

- Я не подстилка, - после таких слов от моей радости не осталось и следа, – а жена! Он спас меня, ясно?! И мне не за что стыдиться! Я его любила и люблю! Рихард был хорошим человеком!

Я оправдывалась перед ним, но в глазах брата ярким пламенем вспыхивала ярость от каждого слова в защиту моего мужа.

- Хорошим человеком?! – взревел Коля, схватив меня и тряханув так, что я едва устояла на ногах. – Знаешь, что творили твои хорошие человеки?! Рассказать, сестричка?!

- Не надо, - обернувшись на дом, уже прошептала я. Брата могли услышать. Комендантский час, да ещё и русский офицер на территории американцев. Вот, как выкрутиться, если что? - Тише, Коля. Пожалуйста. Давай не будем друг друга упрекать. Сейчас не это главное.

- А что? Что главное, Лизка? Или как там тебя теперь зовут? Фрау баронесса? А? – ерничал брат, но шёпотом и поглядывая в сторону дома. – Брататься будем? Так знай, ты для меня сдохла в сорок втором.

- Хорошо, - согласилась я. – Хорошо, я тебе не сестра, но ты всегда будешь моим братом. Хочешь ты того или нет, Коля, - вслушавшись в тишину, я на секунду замолчала. Я спиной ощутила чей-то пристальный взгляд. Но пробежавшись вокруг глазами, никого не заметила в темноте. Выдохнув воздух, ставший от волнения комом в лёгких, я продолжила. – Я боюсь, Коля. Не за себя боюсь. За детей. Если меня убьют их заберёт Кромберг. А меня убьют, Коля. Убьют за то, что я знаю и за документы, которые спрятала от них. Это списки всех агентов моего мужа – штандартенфюрера СС фон Таубе. Там всё. Когда, где и при каких обстоятельствах были завербованы. Звания, должности и позывные. Но даже эти агенты ничто, по сравнению с «Иудой». Это предатель в высших эшелонах власти. Они хотят его. Кромберг мне угрожает. Майор Браун тоже. Я в ловушке и она вот-вот захлопнется. Я отдам вам все документы. Всё что у меня есть, но взамен попрошу только одно, - затаив дыхание, я не сразу решилась сказать брату свою просьбу. Мне нелегко было решиться на это, но другого выбора у меня не было. Кромберг сам вынудил меня забыть кто я. Забыть меня, что я женщина, а не палач. Я рождена для того, чтобы любить и приносить любовь в этот мир, а не судить и карать. Господи, но другого выхода я тогда не видела! Я была, как загнанный в ловушку зверь… А все мы знаем: загнанные в ловушку звери нападают первыми.

- Чего ты хочешь? – не выдержал затянувшейся паузы брат.

- Избавьте меня от Кромберга, - на выдохе прошептала я, задыхалась от собственного коварства.

Но смерть дядюшки Вилберта решала все мои проблемы.

- О чём ты просишь меня, офицера Красной Армии? Я что тебе фашист какой-то? – возмутился брат, с ужасом посмотрев на меня.

- Коля, на его совести миллионы загубленных жизней в концлагерях, но он пошёл на сделку с союзниками и, скорее всего, избежит суда. Кромберг страшный человек! И этот страшный человек отберёт у меня детей! Я не хочу, чтобы мои дети выросли такими же монстрами, как он, - и я заплакала, представив Алекса и Ханну в лапах Старого Лиса. – Пожалуйста, Коля, все документы за жизнь этого монстра. Пожалуйста, прошу тебя.

Я не знаю, что подействовало на моего брата. Слёзы отчаянья слабой женщины или родственные чувства, но он обнял меня. На этот раз меня обнимал не семнадцатилетний мальчик, которого я помнила ещё до войны, а сильный мужчина, которым он стал за эти долгие четыре года. Как же он повзрослел… Как изменился… Пока он меня обнимал, я не испытывала страха. Вот каким стал мой брат. Это был уже не Коленька младший братик, получавший синяк под глаз, защищая честь за своих гулящих сестёр. Это был уже Николай Зарецкий – офицер, прошедший всё круги ада по дороге на Берлин.

- Я поговорю с Петровичем, - вполголоса сказал Коля. – Он хороший мужик и я доверяю ему, как самому себе.

- Петрович - это тот майор, с которым я тебя видела?

- Да, майор Гордый, - ответил брат. – После смерти Полковника Пичугина меня к нему определили.

- Никита мёртв? – а сердце екнуло, но лишь одна слеза скатилась по моей щеке.

- В сорок третьем в Сталинграде, - в голосе брата я расслышала настоящую боль от утраты не только учителя, но и самого близкого друга. Похоже, для Коли он стал намного роднее, чем был мне. – Никита Андреевич умер у меня на руках. Чёртов снаряд попал прямо в блиндаж. Меня взрывной волной отбросило, немного контузило, а вот полковнику не повезло.

Мы ещё около часа стояли обнявшись под яблоней. О чём мы только не говорили! Вспоминали прошлое, родных, жизнь в Сенно и войну. Войну так изменившую нас… От брата я узнала, что мама жива и воспитывает двух сирот. Дашу, ту девочку, которую я вынесла из гетто, и сынишку Милицы от немца. Саму мою подруженьку повесили, как пособницу партизан. Поплакала на плече у Коли, помянув добрым словом непоседливую хохотушку Кривиличку. Больше у меня никогда не будет таких верных подруг, какой она была.

Много кого забрала с собой война. Отец тоже погиб. Ещё зимой сорок второго. Так Коле сказала мама. Она сама об этом узнала только весной. Кривиличка всё не решалась сообщить безутешной женщине, что теперь она ещё и вдова. Брат говорил, что расскажет матери обо мне.

- Она должна знать, Лиза, - шептал он. – Ты бы видела, как сильно мать постарела. Все слёзы выплакала по тебе. Если бы не дети, померла вслед за тобой от горя. А давай домой возвращайся! Я с Петровичем поговорю, - вдруг оживился брат. – Ты же нашим помогала, Лиза.

Я рассказала брату как вместе с Милицей копировала накладные у немца, ну и как отряду Никиты помогала через Наташу, про Рихарда тоже ничего не утратила. Единственное о чём промолчала, так это о любви к Отто. Не нужно было брату о нём знать. Этого бы он не понял и так бы не обрадовался, как моему маленькому вкладу в общую победу, и не уговаривал бы меня: «Вот сердцем чуял, что не предательница ты, сестрица моя. Прости меня, Лизка! Прости! Да, рад я, что ты жива! Рад, Лиза! И мать обрадуется тебе и внукам! Пусть от немца, но родным внукам! Нашими станут. Русскими. Давай домой, Лиза. Собирай детей и прям сейчас к нашим! Ну, же решайся, сестра!». Но чтобы мой брат не говорил – дорога домой мне была закрыта. Не простили бы меня. В этом я была твёрдо уверена. Не зря же год прожила с полковником НКВД. Он сам мне говорил: «Родина, может, и прощает ошибки, но только не мы – её верные псы».

- Нет, Коля, домой я не вернусь. Ты знаешь что меня там ждёт. Не простят и ничего не забудут. Может, потом, но не сейчас, - отказалась я от предложения брата вернуться в СССР.

Брат тут же поник.

- Ты права, Лиза, - Коля потянулся рукой в карман за почкой сигарет, но, достав, покрутил её, посматривая на окна на втором этаже, и засунул обратно . – Сюда я больше не приду. Опасно. Это всё счастливая случайность. Фашистского недобитка поймали. Дурак хотел подорвать грузовик с провизией для местных жителей. На допросе рассказал кто и откуда. Так я узнал, что в доме его матери живёт баронесса фон Таубе. Ну, и как пробраться незаметно в сад, - брат ещё раз встревоженно оглянулся по сторонам. Вот -вот за горизонтом покажется солнце. - Всего в трёх кварталах от сюда есть полуразвалившееся фабрика. Люди там не ходят. Ничего съедобного среди тех руин нет. Одни черепки от фарфора. Так что послезавтра ночью жду тебя там. Одень что-нибудь неприметное, серое и иди вдоль руин. Сама понимаешь, какой это риск для меня и тебя встречаться на территории американцев. Лиза, иди осторожно. Чаще оглядывайся. Хорошо? Я встречу тебя там.

- Да, - пообещала я брату.

Коля спешил, ведь каждая минута промедления могла стать роковой не только для него, но и для меня. Брат это понимал, поэтому не тратя времени на долгие прощания, поцеловал меня в щёку и скрылся в предрассветных сумерках. А я вернулась в дом, где Рауш уже с нетерпением ждал моих объяснений. Он услышал шаги в коридоре и, подойдя к окну, рассмотрел в играющих тенях яблони моего ночного гостя.

- Значит, Кромберг прав и вы действительно русская шпионка.

Голос гауптмана я услышала раньше, чем увидела его силуэт медленно спускающийся по ступенькам. Всего на мгновение меня обуяло чувство страха - наша встреча с братом разоблачена немецким офицером. Всё пропало! Но посмотрев на приблизившегося Рауша, я с облегчением вздохнула. В его глазах не было ни осуждения, ни злобы. Скорее восхищение женщиной, пытающейся обставить самого Кромберга.

- Я хочу услышать правду, баронесса, кто вы и тот русский офицер, - сказал Рауш, посмотрев мне прямо в глаза.

Он хотел правды, но правды, которая удовлетворила бы только его. Правды, где я не русская шпионка, а загнанная в угол несчастная вдова штандартенфюрера фон Таубе, о принципиальности и благородстве которого ходили легенды. Даже его смерть внушала уважение. Имея возможность спастись, Рихард предпочёл остаться в осаждённом Берлине и защищать его. За один этот поступок гауптман чуть ли не возвёл штандартенфюрера в идеал для подражания. Верность своим убеждениям об офицерской чести до конца! Остаться с солдатами, когда генералы и виновные во всём этом безумии трусливо бежали. Вот перед чем благоговел лётчик люфтваффе и на этом его уважении чести я собиралась сыграть.

- Рауш, вы в праве меня погубить, - прошептала я, с отчаяньем посмотрев на немца. – Можете прямо сейчас пойти к американцам и рассказать обо всём что видели и тогда моя жизнь не будет стоить и ломанного гроша. Кромберг без труда отнимет у меня детей, а меня, скорее всего, убьют. Ни ему, ни его покровителям не нужна опасная свидетельница. Ведь я знаю о всех его преступлениях. Знаю, как он, поджав хвост, бежал к союзникам. Знаю, о клятвах, которые он давал Рихарду и ни одной не сдержал. А мой муж заплатил своей жизнью за чужие ошибки. За ошибки таких трусов и лицемеров, как Кромберг. Они ввергли всю Европу в руины и живы, когда наш народ балансирует на грани между голодной смертью и позором. Они бежали, а тысячи остались там, - вытянув руку, я указала в сторону Берлина. – Там, Рауш, в горящем аду. И кто виноват? Народ или они? Они, Рауш, они! Но почему за это безумие должны расплачиваться мы и наши дети? Я исполню последнюю волю своего мужа и отдам русским всё, что у меня осталось из документов. Так что у вас есть выбор, Рауш, либо погубить меня, либо помочь. Выбор за вами. Решайте, но поскорее. Времени метаться у нас нет.

Говоря всё это, я нисколько не сомневалась какую сторону предпочтёт гауптман. Спасать Кромберга он точно бы не бросился. Ведь глубоко презирал его за ту же трусость.

- Ваш муж хотел отдать русским секретные документы? – с осторожностью переспросил Рауш, будто не понял о чём я только что говорила.

- Рихард хотел, чтобы Кромберг ответил за свои преступления и предательство. У меня всего лишь копии документов подтверждающие причастность генерал-оберста к военным преступлениям. Оригиналы забрали во время обыска, - уверенно лгала я, надеясь, что гауптман не потребует их посмотреть.

- А о каком предательстве идёт речь? – снова вопрос от ничего недоумевающего Рауша.

На слове «предательство» он сделал особое ударение, словно оно вызывает в нём отвращение. За это я и зацепилась, отвечая ему:

- Вы знаете, что адъютант Кромберга работал на моего мужа? – гауптман кивнул. – Так вот дядя Рихарда предал Германию задолго до её капитуляции. Он стал сотрудничать с союзниками ещё в начале сорок четвертого. Подумайте, а иначе зачем американцам выгораживать его?

Я лгала. Бессовестно лгала, сочиняя налету сказку о предательстве закоренелом фашистом своей нацистской Родины, и Рауш верил мне. По глазам видела, что верил. И когда, задумавшись над последним моим вопросом, он сказал: «Для таких мразей пули жалко, пусть болтается в петле», я чуть не запрыгала от радости. Победила! Теперь Рауш мой!

Вкратце поведав моему союзнику план передачи документов русским, я намеренно опустила некоторые детали. Подумала: зачем Раушу знать о моём брате. Сказала просто, что вышла на русского офицера в комендатуре, когда возили на допрос. После чего он сам нашёл меня. В саду договорились о встрече, только ночью одной опасно идти. Мало ли что может произойти по дороге? Тот же американский патруль или мародёры, которых в разрушенном городе сотни. Но теперь, когда со мной Рауш, мне не чего бояться. Всё-таки мужчина рядом. После таких слов гауптман, горделиво выпятив грудь, согласился меня сопровождать в моём маленьком, но опасном путешествии.

Единственное, что меня немного смущало после нашего разговора с Раушем, это сомнение всё ли он видел в ту ночь или всё-таки густая крона дерева скрыта мои объятья с братом? И чтобы избавиться от этих гнетущих сомнений, вечером я пробралась в спальню гауптмана и посмотрела в окно.

- Не видел, - выдохнула я, пристально изучая раскинувшиеся куполом ветви яблони.

Мои близкие отношения с русским офицером остались для него тайной, поэтому его устроила моя наспех придуманная ложь. Задай он мне вопрос: «Тогда почему вы с ним обнимались?», и я была бы позорно разоблачена.

Три дня прошли, как на иголках. Меня ещё раз возили на допрос, но майор Браун подозрительно не свирепствовал. В тот же день видела Кромберга. Машина с ним подъехала, когда лейтенант Качинский открывал мне дверцу внедорожника. Дядюшка Вилберт, встретившись со мной глазами, снова ехидно ухмыльнулся и, завернув свой нос, пошёл дальше. А я улыбнулась ему в спину, веря, что недолго Кромбергу осталось торжествовать.

Этой же ночью уложив детей спать, я достала папку с документами. Куда спрятать её на себе я уже придумала. Приложила к животу и, туго примотав платком, оделась. Но прежде чем выйти из спальни, я посмотрела на своих малышей. Моё материнское сердце тревожно сжалось. До сих пор помню, как страшно было оставлять их одних, но я должна была идти. Летом ночь короткая. Всего несколько часов. И этих часов могло не хватить на обратную дорогу. А ещё не к месту эта дурацкая мысль: «Вдруг не вернусь», разрывала меня на части. Смахнув выступившие слёзы, я всё-таки заставила себя выйти к Раушу. Он уже несколько минут терпеливо ждал в коридоре.

Мы быстро дошли до полуразрушенного завода. Можно сказать, без особых происшествий. Так всего один раз пришлось спрятаться от грузовой машины. Рауш специально вёл меня не по расчищенной улице, а вдоль руин домов. «Так быстрее скрыться», - сказал он, помогая мне переступать через груды кирпичей. Но переступив через когда-то ворота завода, скрытная тактика Рауша не сработала. Нас ждали…

Откуда-то из темноты мелькнуло лезвие ножа, которое в доли секунды впилось в горло гауптмана так, что тот не смог произнести ни слова, только нечленораздельно промычал. Я резко отскочила в сторону и тут же была схвачена уже другой тенью. Не успев даже пискнуть, как меня быстро поволокли в темноту. Вот здесь я не на шутку испугалась, ведь в этой немой суматохе из виду потерялся Рауш и тень схватившая его.

Страх, что гауптмана убили по моей вине, уже камнем давил где-то в районе груди. Но когда тень остановилась и грубо толкнула меня вперёд, от сердца тут же отлегло. Жив. Рауш уже связанный сидел в углу комнаты, а рядом с ним стоял майор Гордый и мой брат.

- Мы ждали вас без сопровождающего, баронесса, - сказал командир Коли, указав глазами на Рауша.

- Без него я бы к вам не дошла, - как можно спокойнее пояснила я свою инициативу, отодвигаясь подальше от часто дышащего мне в затылок солдата.

Из темноты вышел ещё один.

- Товарищ майор, больше никого нет, - но нож всё же не убрал, а наоборот сжал его посильнее, когда посмотрел на немца.

Этот полный ненависти взгляд перехватил командир.

- Хорошо, Сироткин, - сказал он. – Теперь вместе в Васютой покараульте, чтобы непрошеных гостей не проворонить, если что.

Чётко ответив «есть!», оба солдата растворились в полумраке, будто их здесь никогда и не было.

- Итак где документы? – уже бесцеремонно спросил меня майор.

- Сначала отпустите капитана Рауша и пообещайте, что избавите меня от Кромберга, - подавив в себе страх, я начала торговаться с ним.

Он ухмыльнулся, ещё раз пробежав по мне глазами. Видно было, что мой ответ его немного развеселил.

- Фрау Лиза, ты не в том положении, чтобы ставить мне условия, - назвав меня русским именем, Гордый дал понять, что мой брат ничего не утаил от своего командира и условия здесь будет ставить он.

- Может быть, но раз вы сюда пришли, значит документы моего мужа вас заинтересовали. И условия сделки были оговорены с моим братом, - напомнила я майору. – Я вам агентов, а вы мне свободу от Кромберга.

- Да, Зарецкий, теперь я знаю в кого ты такой ушлый, - без злости подметил Гордый. – Это у вас, похоже, семейное. Со мной ещё никто не осмеливался торговаться, а твоя сестра в угол загнанная и скалится. Только Кромбергу твоему хвост-то прижали ещё днём. Так что, девка, я свои условия выполнил, считай заочно. Теперь твоя очередь.

- Кромберга арестовали? – удивилась я, вспоминая сегодняшнюю довольную рожу дядюшки Вилберта.

- Пленные немцы признали в одном из солдат эссосевца Рогге. Его сначала допросили, - и улыбка майора стала шире. По ней я догадалась, что произошло дальше с Рогге. Расстреляли. И мне его не жалко. Все друзья Кромберга были отъявленными негодяями. – Столько интересного Рогге нам рассказал, а сколько назвал громких имен! Одна беда – попрятались. А тут твой брат пришёл и говорит мне, куда одна из фашистских гадин уползла. У нас ведь к генералу свои вопросы имеются.

Так вот почему Браун был сегодня сам не свой. Беднягу переиграли. Ну, что ж, как говорится, уговор дороже денег. От Кромберга меня избавили. Пусть это было всего лишь случайное стечение обстоятельств, а не великодушная услуга майора Гордого. Документы я и так собиралась им отдать.

- Рауша отпустите, - попросила я.

- Отпустим, но потом, - пообещал мой брат.

Без стеснения расстегнув блузку, я вытянула папку и протянула её майору:

- Вот, держите.

Как только папка оказалась у него в руках, он тут же открыл её, чтобы убедиться действительно ли стоящие бумажки принесла сестра лейтенанта Зарецкого.

- Коля, а ну-ка подсвети.

Брат достал из кармана трофейную зажигалку. Света от дрожащего на сквозняке огонька майору вполне хватило. Среди десятков предателей он рассмотрел знакомые фамилии.

- Надо же, с пятью я точно пересекался, - насупившись пробурчал он, перелистывая. – И этот тоже здесь. Ты глянь, лейтенант, а фамилия его не Макаров, а Макеев! Вот гнида, а!

Коля покачал головой, но удивления на его лице я не заметила. Брат догадывался, что Макаров - Макеев предатель. И я вспомнила о каком Макееве они говорят. Старший лейтенант Макеев – попал в плен в сорок третьем под Смоленском. Сотрудничать сразу согласился. Прошёл подготовку в Абвершколе и был заброшен в тыл к русским в составе диверсионной группы, но со своим заданием. А вот с каким я не знала.

- А это у нас кто? – добравшись до личного дела «Иуды» сам себя спросил командир брата. – Итить твою мать! – и тут же выругался, открыв его.

Просматривая дело, нервно поджимал губы, будто никак не мог решиться, как с ним поступить. А может, поначалу испугался? Ведь за такие знания и головы лишаются. Вдруг вышестоящие товарищи не поверят и сочтут бумажки провокацией.

- Товарищ майор, что делать будем? – вмешался мой брат, видя как задумался его командир, бегая глазами туда-сюда по бумаге.

- Что делать? – переспросил Гордый, и хлестко закрыл папку. – Давить гнид будем, но не всех. Кое кого оставим. Вот так вот, Зарецкий!

«Кое кого оставим»… Только дурак не понял бы, что имел ввиду майор. «Счастливчиками», если так можно их назвать, окажутся те, которые наиболее интересны бывшим союзникам и легко поддаются контролю. Остальных уберут без огласки. Зачем лишать потенциальных врагов сладких иллюзии? Пусть думают, что информация, которую они получают от своих новых агентов достоверная.

- Развяжи фашиста и с сестрой прощайся. Больше вы с ней не увидитесь. Если только наши ее на запросят у американцев, и такое может быть, - сказал майор и, поглядев на меня, предостерег. – Так что, фрау, мой тебе совет: беги куда подальше. Да так шибко, чтоб пятки только сверкали.

Брат перерезал веревку на запястьях Рауша. Потом подошёл ко мне и крепко обнял. «Береги себя», - прошептала я, с трудом сдерживая слезы, а Коля хоть и улыбаясь с горечью сказал: «Я рад, что ты жива, Лиза. Жаль, что вот так встретились и расстаемся. И ты береги себя, сестрица!».

Наша разлука длилась четыре года… Целых четыре года неизвестности! А на прощание судьба в лице майора Гордого отвела нам всего несколько мгновений. Еще одна несправедливость… найти друг друга в после военном хаосе и снова потерять.

***

Всю обратную дорогу Рауш молчал и, только подойдя к дому, с обидой сказал:

- Вы лгали мне, баронесса. Я не говорю по-русски, но понял о чём был разговор. Зачем вы так подло использовали меня?

- Я не доверяла и не доверяю вам. И другого выбора у меня не было, Рауш. Может быть, вы не побежали бы к союзникам, но и не стали бы мне помогать. И вы немец, а я русская, - не опуская глаз, проронила я свой последний аргумент в свою защиту.

Вины за этот вынужденный обман я не испытывала. Так нужно было. Вот и всё! Всё моё оправдание моей подлости и лжи. Ну, а раз он прекрасно понял о чём была речь, то и смысла скрывать свою национальность уже не было.

- Я не немец, - будто стыдясь самого себя, признался Рауш. – Я помесь. Помесь, лишённая смелости и отваги, ведь во мне есть еврейская кровь. А всё потому что мать моего отца была еврейкой. И всем плевать, что мой отец участвовал в «Верденской мясорубке» и был награждён за храбрость. Весь израненный с осколком в ноге он был для меня примером верности своей стране. Это глядя на отца, я пошёл в армию. А тут в сорок первом вместо очередного звания узнаю, что я трусливая помесь. От позорного увольнения из люфтваффе меня спас рейхсмаршал Геренг. Благодаря его стараниям мне выдали документ о подтверждении моей ариезации. Я стал считаться немцем второго сорта. Отцу и моим сестрам такого документа не выдали. Его не спасли ни былые заслуги, ни ранения, ни награды. О том, что мой отец застрелился я узнал спустя полгода после того, как получил эту чёртову бумажку. Случайно встретил соседа. От него же узнал и о сёстрах с племянниками. Ивон покончила с собой ради сына. Генриха призвали в армию. За заслуги парню хоть и выдали документ об ариезации, но про его мать не забыли. Чтобы не стать обузой для сына, моя сестра приняла яд. Грету с двумя детьми забрали в концлагерь. Её не кому было защитить. Бернард погиб ещё в Польше, а я, как дурак, доказывал своей стране, что не трус, хоть и помесь. Жених Ирмы разорвал помолвку, не желая связывать свою жизнь с порченной кровью. С тех пор мою сестру никто не видел. Говорят она ушла даже не взяв зонтик, а на улице в тот день был проливной дождь, - Рауш замолчал, чтобы утереть выступившие слёзы. – И я не знаю где моя жена с дочерями. Мне страшно подумать, что могло произойти с ними за эти месяцы. Ведь вместо того, чтобы быть со своей семьёй я сражался за страну, которой был не нужен. Я сражался за тех, для кого был помесью. Хотел доказать, что я достоин называться «немцем». Достоин этой чертовой бумажки! Так что я не немец. Я помесь, которой позволили служить.

Мы ничего не знаем о людях окружающих нас. Они для нас всегда будут загадкой, даже если мы будем полностью уверены в обратном, наивно полагая, что обладаем уникальными способностями видеть сквозь земную оболочку их душу. Их истинную сущность.

Я снова ошиблась. Ошиблась в человеке. Только в этот раз моя ошибка была мне приятна. Вот бы всегда так ошибаться.

- Ты человек, Рауш, - прошептала я, чувствуя его боль.

Я редко видела мужские слёзы. Они никогда не позволяют себе эту слабость при женщине, но в те предрассветные часы мой друг плакал, обняв меня. Так тихо плакал, сожалея о том что ему приходилось делать, доказывая фашистам свою принадлежность к немецкой нации. Сила, отвага, храбрость, благородство, честь – всё это стало для Рауша пустыми звуками. Ведь те, кто возвёл эти качества в особые отличительные черты арийского характера струсили, убегая, как крысы, с тонущего корабля. Они называли себя настоящими арийцами, а на деле оказались мерзопакостными, извращенными, малодушными людишками с обычной манией величия.

Обнимая Рауша, я задумалась: скольких людей перемолола в труху и морально сломала фашистская машина. Мы вряд ли когда-нибудь это узнаем, потому что последствия национализма будут аукаться человечеству ещё не одно поколение…

***

Никогда не любила ждать. Но почему-то после встречи на руинах завода я чего-то ждала. А чего не знаю. Было такое ощущение, что вот-вот в моей жизни начнутся перемены. В таком ожидании проходили дни, унося за собой май и половину июня.

Майор Гордый советовал бежать куда подальше, но бежать мне было не куда. Документы забрал полковник Эшли ещё в нашу первую встречу. Вроде свободна, а уйти без бумажек нельзя. Первый же патруль вернёт обратно. Охрану, кстати после ареста Кромберга, убрали.

Рауша тоже никуда не отпускали. Хотя очень часто вызывали на допросы, с которых он приходил сам не свой. После них он запирался в своей комнате и подолгу из неё не выходил. Я несколько раз пыталась с ним поговорить, но всё было в пустую.

- Всё хорошо. Простая формальность.

Вот что он мне отвечал. Но я же видела, что это не так. И простые формальности не заставляют так нервничать. После допросов на нём лица не было.

Ничего не добившись от гауптмана, я начала донимать своим любопытством лейтенанта Качинского. Он оказался более разговорчив. Оказалось, что теперь Рауша допрашивали русские, а именно подполковник военной прокуратуры Шевчук.

- А как же майор Гордый? – встревожилась я вдруг моего брата и его командира чём-то обвинили и арестовали. – Он разве не занимается этим?

- Нет, Лизхен, - отвечал Качинский. – Он не из военной прокуратуры. Вчера, кстати, приезжал с лейтенантом Зарецким. Мальчишки из гитлерюгенд обстреляли русский патруль.

Прям легче стало, когда услышала фамилию брата. Значит, документы они передали кому следует, а сами остались в стороне. Но теперь заволновалась я. В любой момент обо мне могли вспомнить. Да что там вспомнить! Кромберг уже пел про меня своим заклятым врагам. Совет Гордого был, как нельзя, кстати. Но возможности бежать мне пока не представилось и я донимала Качинского, выуживая у него информацию.

От него я узнала, что Кромберг из вполне комфортных апартаментов переехал в камеру. Подполковник Шевчук меня тоже хотел допросить, но полковник Эшли не давал своего разрешения. А вот Раушу, в отличие от меня, опасаться было не чего. Он не причастен к массовым убийствам, и с Кромбергом его свёл штандартенфюрер фон Таубе, то есть мой муж. Гауптман люфтваффе должен был просто доставить к американцам дядюшку и семью штандартенфюрера.

- Так что ваш Рауш скоро может ехать домой, - сказал Йозеф.

А я в тоне его голоса уловила некую предвзятость к Раушу. Нетрудно было догадаться почему Качинский недолюбливал его. Наши отношения с гауптманам стали намного ближе чем были до ночной прогулки, и я не раз просила Йозефа походатайствовать у полковника Эшли за моего немецкого друга. Вот ревнивец и сделал свои выводы почему баронессе не безразличен лётчик люфтваффе. Йозеф хоть и был красивым юношей, но до зрелого и опытного Рауша ему было - ох, как далеко! Признаться, Рауш был видный мужчина, и на редкость верный. Ничего лишнего он себе никогда не позволял. Смотрел, как изголодавшийся волк, но его взгляды так и оставались всего лишь взглядами.

Да, и я повода на что-то большее не давала…

Разобравшись со своим шатким положением у союзников, я предположила: раз так завишу от полковника Эшли, то должна как можно больше узнать о нём. И тут снова пригодился Качинский. Вернее его желание мне угодить. Бедолага Йозеф, как на духу, выложил всю правду о своём командире.

Оказывается полковник сначала воевал с японцами. В сорок четвёртом был ранен, и после госпиталя переведен под командование генерала Бредли. Кстати, с генералом Эшли был знаком ещё до войны. Вообще, как заметил Йозеф, полковнику всё равно, как будет исполняться его приказ, главное, чтобы он был исполнен. Это для него принципиально важно. Не любит подхалимов, но держит при себе парочку любителей попеть дифирамбы его персоне. Трусы полковника раздражают и он их не жалеет. Был случай, когда Эшли специально отправил в самое пекло трусоватого офицера, где его сами же солдаты пристрелили. Конечно, дело спустили на тормозах. В отчёте написали: «погиб при исполнении приказа», родным «погиб смертью храбрых», а по-сути получил пулю в спину, когда бежал с поля боя. Ходили слухи, будто Эшли прикрыл того рядового, что пристрелил своего командира. Теперь убийца уже сержант и предан своему покровителю. А ещё Эшли, может, высказать всё прямо в лицо вышестоящему начальству, а, может, и промолчать. Всё зависит от настроения и перспектив на будущее. И при всех его, на мой взгляд, вполне сомнительных достоинствах оказывается ещё имелись недостатки! Эшли всегда добивался своих целей… Уже тогда я поняла, что от полковника мне не следует ждать благородных поступков. И убедилась в своих догадках буквально на следующий день после разговора с Качинским.

Ближе к полудню полковник Эшли вдруг вспомнил о своем обещании переговорить со мной с глазу на глаз. Долго же он страдал амнезией! Я просила его о встрече ещё в мае, а уже была середина июня. Не знаю зачем полковник так тянул с своим визитов. Но мне кажется, он делал это специально. Хотел поиграть на моих нервах, чтобы я ощутила, как завишу от его покровительства? Одно скажу: наша встреча не сулила мне ничего хорошего. Я сразу это поняла, стоило только Эшли переступить порог гостиной.

- Баронесса, - кивнул в знак приветствия.

Я уже вполне сносно изъясняясь на английском языке, но ответила гостью таким же кивком.

- Это документы капитана Рауша, - сказал он, достав из папки несколько бумажек с печатями и положив их на стол передо мной. – Уже сегодня он может возвращаться домой. Вы так за него просили, что я не смел больше задерживать его, - вот в этих словах я уловила знакомый мне тон голоса. Снова ревность. И Эшли ревнует меня к Раушу. Только ревность полковника ничто иное, как собственнические чувства хозяина положения. Эшли не имел на меня никаких прав, но это нисколько не остужало его пыл. И это делало его опасным для меня…

- Спасибо, - поблагодарив, я тут же осторожно задала свой следующий вопрос. – А когда вы вернёте мои документы?

- Всё зависит от вас, - расплывчато ответил он.

И подойдя, полковник медленно провёл по моей щеке тыльной стороной своей ладони. От этого прикосновения по моему телу пробежался колкий холодок. Не приятное ощущение зависимости от сумасбродства мужчины.

- Что вы себе позволяете?! – возмутилась я, сделав шаг назад.

- Вы не глупая женщина, баронесса, поэтому давайте на чистоту, - Эшли говорил голосом победителя, хитровато улыбаясь. Он отлично знал, что бежать с двумя детьми без документов не только гиблое дело, но и рискованное, поэтому позволял себе такую хамоватую прямолинейность. – Я могу себе позволить всё что захочу. Вы неинтересны моему командованию. Всё что нужно мы уже получили от вас и вашего свекра. Только дурак не поймёт, - взяв мою ладонь, он поднес её к своим губам и поцеловал, - что это ваша нежная ручка утопила в дерьме Кромберга. А я далеко не дурак, баронесса. Одно моё слово способно решить вашу судьбу. Поэтому подумайте прежде, чем ответить мне.

- Я не понимаю о чём вы.

Ходя вокруг да около, я всего лишь тянула время. Чего ему нужно было я и так прекрасно понимала. Я женщина на оккупированной территории, в добавок ко всему ещё и жена немецкого офицера. Так чего хотел от меня полковник? Того, чего хотят все мужчины, когда некому защитить женщину. Абсолютной власти над ней…

- Не понимаете? – хмыкнул он. – Да, всё вы понимаете, Лизхен. Со мной вам ничего не грозит, и я единственный ваш шанс решить все ваши проблемы. Я…

- Вы делаете мне предложение? – перебила я напирающего на меня полковника.

Его близость была уже слишком пугающей и нужно было как-то отвлечь наглого ухажёра.

- Что? – немного сконфуженно переспросил Эшли, ведь женится на мне он явно не планировал ни в ближайшем, ни в далёком будущем. – О нет, что вы, Лизхен! Брак с немкой, да ещё и с сомнительным прошлым, плохо отразится на моей репутации и карьере. Я предлагаю вам своё покровительство.

- Вы предлагаете мне стать вашей любовницей?! Я правильно вас поняла?! Значит, вдовствующая немка в качестве жены угробит вашу репутацию, а вот как любовница нет? – разыгрывала я оскорбление.

- Поверьте вы будете не первой вдовой согревающей постель бывшему врагу своего мужа, - ухмыльнулся американский офицер, пробежав по мне вожделенным взглядом. – Такова суть войны. Победителю достаются все трофеи.

Вот здесь мне следовало промолчать, но я, как всегда дала волю своему острому языку. Ну, не смогла стерпеть, когда так пошло оскорбили, сравнив с военным трофеем!

- Вы считаете меня вашим трофеем? Но трофеи, полковник, получают в бою, а не почтовым самолётом! – я, гордо задрав нос, презрительно посмотрела на полковника.

Улыбка победителя тут же сползла с его лица. О, как же это ему не понравилось! Дерзость какой-то там девки с сомнительным прошлым ударила по самому больному, что было у полковника Эшли. По его тщеславию. Я специально напомнила ему, что на полях Европы он не сражался, а всего лишь отдавал приказы идти в бой другим. Так что я была его спорным трофеем, на который он прав не имел.

С минуту мы стояли, смотря друг на друга в упор. За это короткое время я уже сто раз пожалела, что позволила себе огрызаться с полковником, от которого зависели жизни моих детей. Но с другой стороны, как он смел так фривольно со мной разговаривать, предлагая место любовницы у него под боком! Я что девка какая-то?! Я вдова барона фон Таубе, а не шлюха из кабаре! И полковник Эшли был не самый последний вариант, как он считал. При необходимости я могла дойти и до самого генерала Бредли, или даже до Эйзенхауэра. Эти варианты я тоже рассматривала, когда поняла, что моё бесправное пребывание на американской территории уж слишком затянулось. А прыгать в койку к зазнавшемуся хаму я уж точно не собиралась. Да будь я хоть сто раз среди проигравших, но мой статус замужней женщины в обществе давал мне некоторые привилегий. Одна из которых – уважение. Я мужняя жена, а не любовница.

- Я вынужден завтра уехать, - чуть ли не сипя от злости, первым заговорил полковник. – Через три дня вернусь и хочу услышать от вас положительный ответ, иначе я отдам вас русским.

Он ушёл, оставив мне угрозу выдать тем, от кого я бежала. В его поступках не было никакого благородства. Эшли, как и Кромберг, во всём искал свою выгоду. По правде, я не кому уже не была нужна. Но попади я к своим соотечественникам и мне было бы несдобровать. Не расстреляли… Сгноили бы в Сибири. А моих детей в детдом, где они вряд ли бы выжили.

За три дня, что он мне отмерил на раздумья, я бы не достучалась ни до Бредли, ни, тем более, до Эйзенхауэра. Вот она веревка на моей шеи! Я уже начинала ощущать, как она затягивается, не давая вздохнуть. А рядом не было никого, кто мог бы мне помочь. Даже Качинскому это не под силу. Лейтенант так же, как и я, зависел от прихотей полковника Эшли.

В тот момент мне остро не хватало Рихарда с Отто. Ведь я так привыкла к их опеке. Рядом с ними я чувствовала свою защищённость, уверенность в завтрашнем дне. И где-то там в глубине души мне пришлось признать, что так больше никогда не будет. Я осталась одна…

Помню, как хотелось завыть белугой, но я лишь намертво вцепилась в скатерть на столе, медленно подтягивая её к себе. Приборы дребезжали. Сахарница опрокинулась. Благо сахара там уже давно не было. Фарфоровый маленький чайник расплескивал пятнами скудно заваренный чай. А я всё тянула и тянула эту чёртову скатерть, пока одна из тарелок не разбилась об пол. Потом вторая, третья … и где-то на пятой в гостиную вошла мисс Спенсер.

Я совсем забыла про медсестру. У Анюты прошлым вечером был жар. Качинский попросил свою подругу прийти посмотреть девочку. Мало ли заболела. Мисс Спенсер с неохотой, но к обеду пришла. Осмотрев мою дочь, сказала: «У Ханны снова лезет зубик», и в этот самый момент подъехала машина полковника. Оставив их в комнате, я вышла к уже не долгожданному гостю.

- Я всё слышала и могу помочь вам, - голос Вики раздражал сильнее, чем её присутствие в гостиной.

- Чем? Чем мне может помочь такая серая мышь, как ты?! – прошипела я, оборачиваясь. – Пойдешь к Эшли и предложишь себя вместо меня? Но вряд ли, полковник будет в восторге от такой замены, – и специально придирчиво посмотрев на неё, ехидно улыбнулась.

Передо мной стояла симпатичная девушка, но совершенно лишённая какой-либо сексуальной привлекательности для мужчин. Длинная и плоская, как шпала. Про таких, Милица говорила, «кости да кожа, хоть и ничего рожа». Мои слова её обидели. Но я ничего не могла поделать, ведь злоба от собственной беспомощности вулканом клокотала во мне, просясь наружу. Мисс Спенсер просто попалась под горячую руку.

- Нет, - обижено сказала Вики, - но я могу достать вам документы.

- За три дня?! – захохотал я, не веря такой скорости.

- За два дня и место в машине Красного креста до Цюриха, - уверенно заявила медсестра. – Там вы встретитесь с кардиналом Гверцони. Он поможет вам безопасно покинуть Европу. Это всё, чем я могу вам помочь. Единственное о чём я вас попрошу – не вмешивать Йозефа. Он не должен ничего знать о вашем отъезде.

- Надо же, а я уже грешным делом подумала, что вы решили помочь по доброте душевной, - с сарказмом подметила я.

В тот день мы прекрасно поняли друг друга. Я оставляла ей надежду на любовь Йозефа, а она мне давала шанс на новую жизнь. Думаю, тогда это был вполне равноценный обмен. Как говорится: каждому своё.

Лейтенанта Качинского я и не собиралась вмешивать. Если на следующее утро я простилась с Раушем, пожелав ему доброго пути, то Йозеф так и не узнал о моём решении бежать. «Прощай», - я ему не сказала… Вики сдержала своё слово, а я своё.

К вечеру второго дня все необходимые документы уже были у меня на руках, а водитель грузовой машины с красным крестом быстро погрузил мои скудные пожитки.

Есть такое выражение: «Бежать без оглядки», и я бежала, боясь посмотреть назад. Страх, что меня преследует полковник Эшли, гнал сильнее кнута. Мне всё казалось: вот сейчас именно на этом блок-посту машину остановят, а меня с детьми попросят выйти. Но каждый раз, просматривая мои липовые документы, офицеры даже не задавали вопросов. Их вполне всё устраивало. Да и кому было дело до обычной медсестры с двумя детишками. После капитуляции Германии отлавливали скрывающихся среди беженцев эсэсовцев, а я никак не подходила на роль нацистского монстра. Я всё это понимала, но только в Цюрихе смогла с облегчением вздохнуть. Эшли меня не догнал. А, может, он и собирался меня преследовать. Сбежала… исчезла... спряталась? Ну, и что?! Думаю, я была не единственная вдова, кому он ставил условия. Кто-то да согласился греть его постель.

В приёмной кардинала Гверцони я совсем неожиданно для себя встретила Ханну Леманн. Ту самую ярую нацистку, которую знала ещё по Витебску. Она служила вместе с Хельгой в отделе связи. Потом её перевели в Могилёв. Всё звала к себе в гости, а я так и не навестила её. Эта фройляйн Ханна ещё в Витебске действовала мне на нервы! И тут я сталкиваюсь с ней! До чего же неприятная была встреча! Ещё больше она стала неприятней, когда я узнала за кого она вышла замуж. Её избранником стал гауптшарфюрер СС Гюнтер Доймлинг. Он возглавил айнзацгруппу убитого Эрика Нойманна. Скотина ещё та. Молодая чета окольными путями приехали к кардиналу, чтобы покинуть «крысиными тропами» разоренную нацистами Европу.

Все пятнадцать минут, что я с детьми стояла под кабинетом кардинала, фрау Доймлинг безудержно болтала ни о чём, а её муж пытался сюсюкать с моей дочерью. Малышка, обнимая мою шею ручонками, пряталась от плохого дяди. А когда он потянулся к ней, я не выдержала и оттолкнула его руку. Меня коробило от одной только мысли, что к моей девочке прикоснется это чудовище, на совести которого сотни загубленных жизней.

Алекс, почувствовав как я напряглась, тут же встал между мной и жутковатым мужиком.

- Вы могли бы не трогать мою сестру, - огрызнулся мальчик.

Ничего не ответив, Доймлинг отошёл от нас, а за ним последовала и его омерзительная женушка. Они ещё с полминуты, шушукаясь, посматривали на меня с детьми, а когда им не вынесли новые документы спешно ушли. Я надеялась, что больше никогда не увижу эту тошнотворную парочку, но мы пересеклись и в Ватикане, и в Генуе. Благо плыли мы на разных кораблях, а то моё вынужденное путешествие превратилось бы в настоящий кошмар. В последний раз я видела Ханну Леманн- Доймлинг в начале пятидесятых в Барилоче. Она приехала из Бразилии без копейки в кармане. Её муженёк проигрался по-крупному. Долг вовремя отдать не смог и его труп нашли в какой-то подворотне. Со слов Ханны, бывшего эсэсовца прежде чем убить, избили. Да так, что не осталось ни одной целой кости. Раздробили все, превратив в бесформенный кусок мяса. Она плакала, рассказывая мне своё горе, называя убийц мужа садистами, а я не выдержала и буркнула:

- А твой муж должен был сдохнуть в постели в окружении детей и внуков, да? Он получил то, что заслужил!

Не найдя во мне поддержки и сочувствия, фрау Доймлинг тут же испарилась. Слышала от наших общих знакомых, что она закончила свои дни в заведении для душевнобольных. И мне это фашистское семейство совсем не жалко.

Наверно, война уничтожила во мне веру в людей… А, может, я просто не видела в Ханне Леманн ничего человеческого. Вспоминая все её слова о расовом превосходстве одних над другими, меня до сих пор выворачивает наизнанку и я молюсь, чтобы этот кошмар не повторился вновь. Никто не вправе решать кому жить, а кому умереть, кто достоин править, а кто должен быть только рабом, кто венец божьего творения, а кто ошибка эволюции. Мы все в этом мире только гости… И нам принадлежит только наша жизнь.

А, знаете, прожив долгую жизнь я поняла одно: за наши грехи нас обязательно спросят. Можно, конечно, попытаться убежать от заслуженного возмездия. Начать новую жизнь, скрыв своё прошлое от новой семьи и друзей. Но это всё будет бегство в пустоту… в никуда... Рано или поздно придётся оглянуться и тогда уже не будет никакого смысла никуда бежать. Ведь от самого себя не убежать.