Глава 7. Любовь на руинах

ГЛАВА 7. «Любовь на руинах»

Из дневника баронессы фон Таубе.

«Ты обещал найти меня, где бы я ни была. Преодолеть все преграды на пути ко мне. Ты обещал вернуться… Но вот прошёл год, потом ещё один, ещё и уже пять лет я живу воспоминаниями о тебе. Я каждый раз оборачиваюсь, прежде чем сделать шаг вперёд. И сделав этот шаг, понимаю не стоило пытаться жить без тебя. Ведь без тебя это не жизнь, а томительное ожидание самой жизни.

Я живу в прошлом, Отто. В тех счастливых для нас мгновениях, когда мы сумели подарить друг другу нечто большее, чем просто любовь… Надежду. Я жду тебя. Всё ещё жду…» .

- Мам.

Голос сына заставляет со вздохом отложить дневник и убрать его в стол. Я не хотела, чтобы он снова увидел печаль в моих глазах.

Прошло уже пять лет, как мы приехали в Аргентину и осели в небольшом городке Сан-Карлос-де-Барилоче. Это довольно молодой город с историей всего в полвека. Основанный выходцами из Германии и Австрии Барилоче с радостью приютил разношёрстных беженцев из далёкой Европы. А почему бы и не приютить? Ведь здесь был кусочек германской культуры. Каждый дом и закоулочек напоминал о свойственной только немцам педантичности. Не зря Барилоче называли Аргентинской Швейцарией. В нём было подавляющее большинство жителей говорящих только на немецком языке. Немецкие учебные заведения, магазинчики, кафе и рестораны с немецкой кухней, немецкие выхоленные фрау, прогуливающиеся под ручку с зажиточными бюргерам, белобрысые пухленькие ребятишки, бегающие стремглав по аккуратным зелёным газонам, и споры о чистоте крови доносившиеся с каждого угла… Здесь во всём чувствовалась Германия до сорок пятого года. Всё настолько было немецким, что первое время я не могла поверить, что нахожусь на другом краю света. И эта немецкая сплочённость впервые же дни моего приезда начала просто душить!

Слух о том, что в городе вдова штандартенфюрера фон Таубе распространился с немыслимой скоростью и ко мне потянулись толпы сочувствующих. Немецкая Коллегия Барилочи помогла купить дом. Конечно, я отказывалась от помощи, но уважение к моему мужу было настолько велико, что мои отказы не принимались. В конце концов я стала принимать желание помочь, как нечто само собой разумеющиеся. Ну, хотят помочь? Пусть помогают. Единственное от чего я отказалась – это жить за счёт уважения к штандартенфюреру фон Таубе. Как только я немного обжилась в Барилоче, с репетиром подтянула английский, выучила испанский и устроилась администратором в отель «Эдем». Я пошла работать не потому что испытывала денежные затруднения. Бриллиантов свекрови осталось с лихвой. Просто хотелось чем-то себя занять. В таком маленьком городке, где все друг друга знают, можно сойти с ума от безделья. Да и появился хороший повод, чтобы отказываться от совместных ужинов с соседями. Признаться, их разговоры не только утомляли, но и раздражали. Мне ещё в Германии хватило нудных чаепитий с подругами свекрови. Знаете, я пыталась забыть войну и как-то жить дальше, а они бесконечного мусолили одну и ту же тему: почему их любимый фюрер проиграл. Заметив, что я всячески избегаю шумных компаний, общество Барилоче списало это на мой затянувшийся траур. Но годы шли, а я продолжала избегать навязавшихся мне «друзей», особенно Юстаса Озолса. С виду вполне приличный мужчина лет сорока, латыш, но это только первое впечатление. О нём много чего говорили. Даже сами немцы презирали бывшего «офицера» латышского добровольческого легиона СС. И это чудовище, за которым шлейфом тянулись сотни загубленных жизней невинных людей, пытался ухаживать за мной. Сначала я деликатно давала ему понять, что не стоит тратить на меня своё время. Потом уже без страха открыто заявила: «Оставьте меня в покое! Рядом с таким палачом, как вы, дышать противно!». Но мой отказ каратель не воспринял всерьёз и продолжал преследовать, пока однажды не подошёл ко мне в магазине. Юстас видите ли, услышал так ненавистную, но знакомую ему речь.

- Вы разговариваете со своими детьми на русском? – спросил он, скорчив недовольную рожу.

В нашей маленькой семье мы в основном говорили на двух языках: русском и немецком. Аня уже к трём годам тараторила на русском так же понятно, как и на немецком. Алексу язык матери дался немного труднее. Он хоть и бегло говорил на русском, но улавливался акцент. Так же у него было и с другими языками. Правда, английский ему дался намного легче, чем испанский. Алекс не был таким полиглотом, как его сестра. За то у него были другие таланты. Моего сына, как и Рихарда, тянуло на кухню.

- Да, – гордо сказала я, и ещё добавила, чтобы окончательно его разозлить. – А ещё на немецком, английском и испанском!

После этого случая Юстас больше не донимал меня своими ухаживаниями. А в один прекрасный день он и вовсе исчез. Поехал порыбачить на озеро Нуэль-Уапи и как в воду канул. Нашли только прибившеюся к берегу лодку, сломанную удочку и несколько пятен крови. Всё, что осталось от карателя. Несколько месяцев город, не смолкая, обсуждал таинственное исчезновение ваффен-унтерштурмфюрера 19-ой гренадерской дивизии СС Юстаса Озолса. А по мне, до него добрались порожденные им же призраки. Хотя многие горожане считали меня причастной к этому тёмному делу, ведь именно после общения со мной герр Юстас пропал.

Я жила в Барилоче, но так и не влилась в немецкое общество Аргентины. Единственная женщина, с которой я поддерживала отношения, была фрау Эльза Бауэр. Она была не из новой волны мигрантов, а из старожилов. Одной из первых, кто стоял у истоков Барилоче. Душа фрау Эльзы не была отравлена идеями нацизма, поэтому мне с ней было приятно общаться. Я часто оставляла у неё свою дочь, а потом не могла забрать. Анюта ни в какую не хотела расставаться с огромным пушистым котом доброй бабушки. На какие только я не шла ухищрения, чтобы отвлечь ребёнка от Хвостика. Фрау Эльза смеялась: «Лизхен, милая, да пусть остаётся. Всё равно тебе завтра рано на работу, а Алексу в школу. Пусть спит у бабушки», а Ханна, прижимая к себе кота, поддакивала. Иногда приходилось оставлять. Всё-таки мир не без добрых людей.

- Мам, звонил дон Анхелес, - снова сын, но уже открывая дверь моей спальни. – Я сказал ему, что тебя нет.

- Спасибо, милый, - поднимаясь со стула, улыбнусь я ему.

Диего Анхелес – моя ошибка, а, может, моя попытка начать жить заново. Наша случайная встреча в ресторане Буэнос-Айреса, куда я сопровождала гостей «Эдема» на деловой ужин. Ритмы танго заставили забыть, где я и с кем. Я танцевала тогда не с Диего… Я танцевала в своих воспоминаниях с Отто. И пусть ночную террасу обдувал тёплый ветерок аргентинского лета , но меня он уносил в зимнюю стужу февраля, в горячие руки моего лучшего любовника. Не удивительно, что утром, открыв глаза, я разочаровалась. Не Отто спал со мной рядом, а совершенно незнакомый мне мужчина. Уйти не попрощавшись у меня не получилось. Диего проснулся раньше, чем я смогла выползти из его крепкий объятий. Потом последовали совершенно не нужные разговоры, глупые объяснения, пустые обещания и напрасные надежды. Так было почти год. Я ставила точку в наших отношениях, а Диего исправлял на запятую. Я говорила: «Не люблю!», а он добавлял: «Главное, я люблю тебя!». Я возвращала его подарки, а он присылал их обратно с посыльным. Он умолял дать ему шанс. Я не дала… Проведя с доном Анхелесом всего несколько ночей, я поняла, что никто не заменит мне того, кого я люблю. И не стоит даже пытаться… Ведь тоска по любви становится ещё сильнее и невыносимее.

- Ну, мой повар, что у нас на завтрак? – уже подходя к сыну, спросила я.

- Оладьи с ягодным джемом. Ханну за уши не оторвать от них, - похвастался Алекс.

- А придётся, вы уже опаздываете в школу, - часы хоть и спешили, но времени собраться детям никогда не хватало. Пока Алекс приготовит завтрак, пока сестра-клуша поест, пока мама – соня выползет из теплой постели – вот и утро плавно переходит в полдень. Особенно, когда у мамы выходной.

- Ничего успеем, - обнадежил сын и тут же пригрозил. – Мам, ты сегодня только не забудь сходить за продуктами, а то будешь ужин готовить сама.

- Хорошо, - пообещала я. – А ты, я надеюсь, больше не будешь драться с Генрихом?

Сын часто приходил со школы с синяками, но и его недруг тоже мог похвастаться разбитым носом. Вот как-то не сдружились мальчишки и всё тут. Алекс говорил, что они с Генрихом сами разберутся.

- Мам, я первый его не задираю!

Оправдался сын и быстренько юркнул вниз по лестнице, давая понять, что обсуждать свои мальчишеские разборки со мной он не будет. Но я, позавтракав, в очередной раз напомнила своему гордому мальчику древнюю истину:

- Алекс, лучшая драка та, которой не было.

Мой сын лишь кивнул в ответ и, взяв за руку сестру, поспешил в школу. А я улыбнулась. Ведь мои слова полетели в пустоту. Вечером он опять придёт с синяком, и на мои расспросы нечленораздельно пробурчит: «Разберемся, мам». Мальчишки есть мальчишки и ничто их не исправит.

Мой единственный выходной. Вроде бы его нужно посвящать себе или дому. Но я лениво потянулась и, дойдя до дивана, плюхнулась на него, чтобы ещё немножко поспать. Делать мне особо нечего было. Дети самостоятельные. Алексу почти пятнадцать. Сам во всём разбирается. Ане шесть. Дочка, смотря на старшего брата, громко заявила о своей независимости едва ей исполнилось четыре года. Такая самостоятельная и такая ленивая капуша. Вся в мать! Без улыбки на неё невозможно смотреть.

Самозабвенно наслаждаясь тишиной, я думала: «Если мои дети сейчас такие самостоятельные, что будет, когда они вырастут? Ведь уже сейчас я скучаю по своим малышам. Скучаю по капризам Ани. Скучаю по ставящим в тупик вопросам Алекса. Господи, уже прошло пять лет! А мне всё кажется – я только вчера прощалась с Рихардом, прижимая к себе двух малюток».

Стук в дверь, тут же разметал все мои воспоминания. Вздрогнув от неожиданности, я тяжело вздохнула и нехотя пошла открывать незваному гостю. В тот день я никого не ждала и первой мыслью возникшей в моей голове было: «Диего!». Провернув ручку, я уже хорошо представила себе, как в очередной раз буду посылать ухажёра куда-подальше, но стоило двери чуть приоткрыться и земля ушла из-под моих ног.

Как вы представляете себе долгожданную встречу? На улице вы случайно столкнулись в толпе прохожих? Или, может, в ресторане заиграла ваша любимая музыка, и откуда-то из сумрака появился тот, кого вы уже и не надеялись увидеть? Или полуночный сад, звёзды на тёмно-синем небосводе, яркая луна, губы тянутся друг к другу и ваши сердца отбивают один ритм? Как много романтичных встреч описано в книгах о любви и в нашем воображении! Но только реальность наполнена настоящим вихрем из чувств. Этот вихрь подхватывает тебя и, словно лепесток, несёт высоко-высоко над землёй. И ты не можешь сопротивляться чувствам, захватившим каждую клеточку твоего тела, призывая отдаться во власть того, кого ждала и за кого молила небеса…

- Лиза, девочка моя, - откуда-то из далека летел ко мне его голос. – Лиза, любимая моя. Ну, что ты… посмотри на меня, родная.

- Отто, - прошептала я, открывая глаза.

Я лежала на диване в гостиной. Вокруг разбросаны красные розы. И взволнованный Отто нависшей надо мной.

В то мгновение я больше всего боялась проснуться.

«Вдруг это сон? Господи, только не сон! Пожалуйста. Я не вынесу, если он снова растворится в темноте…», - про себя умоляла я, и тянулась ладонью к его щеке. И только когда мои пальцы коснулись так любого мной лица и пробежались по гладко выбритой коже, а запах его одеколона, смешавшись с ароматом роз, наполнил собой всю гостиную, я заплакала, повиснув у него на шее.

- Я не сплю… я не сплю…, - словно в бреду шептали мои губы и тут же покрывали лицо Отто поцелуями. – Ты вернулся... Господи, ты вернулся…

- Лиза, девочка моя, прошу не плачь. Я с тобой, любимая моя, - отвечал он, стаскивая с меня шелковый халатик.

Лиза… Лиза… Лиза…

Моё имя слетало с его губ Отто, растворяясь в его тяжёлом дыхании.

За годы разлуки страсть испепеляющим пожаром расползалась по нашим телам, сковывая все чувства кроме желания. Больше не осталось ни имён, ни слов, ни вопросов. Только вожделение. Жажда, которую мы бросились утолять друг в друге, впиваясь в губы... срывая одежды... заполняя собой каждую клеточку тела, каждую фибру души. Мы любили друг друга. Любили, как никогда до этого. Любили, смакуя каждый наш вздох, наш стон, наше движение. Наслаждаясь любовью, которой были лишены долгие пять лет. Потом прижавшись теснее друг другу слушали, как бьются наши сердца. Они, как и прежде, продолжали стучать в унисон, словно воспевали любовь живущую в них. Любовь не знающую границ, времени и пространства.

Как же я была счастлива в тот день! И счастливее меня не было женщины во всём целом мире!

Лёжа на груди Отто, я рисовала узоры на его коже. Мои пальчики неторопливо ползли от шрама к шраму. Некоторые шрамы мне были знакомы. А некоторые… Я заплакала, поняв насколько тяжёлыми были раны оставившие их. Отто чудом выжил. Или это желание вернуться ко мне придавало ему сил побороть смерть? Ведь такие ранения почти не оставляют шансов остаться в живых.

- Ну, что ты опять плачешь, Лиза? Я же здесь. Я с тобой.

И едва уловимый хрип в его лёгком вызвал приступ кашля. Прижав кулак ко рту, Отто задышал через раз, пытаясь подавить последствие ранения. Я приподнялась и обеспокоенно посмотрела на него, а когда он стих не менее встревоженно сказала:

- Эта рана чуть не оборвала твою жизнь в сорок третьем, - и очертила края неровного рубца под его сердцем. – А эта в сорок четвертом, - мой пальчик переполз на несколько сантиметров вправо. – И эта тоже в сорок четвертом, - уже спускаясь ниже к животу. – Я помню какой ты приехал в поместье. Весь бледный и каждое движение тебе давалось с трудом. Господи, Отто, а эта?! – мои кончики пальцев едва касаясь пробежали по безобразному рубцу на левом боку. – Эту рану даже не шили! Затянулась сама, как и шрам на берде, - из-за этой раны мой любимый стал немного прихрамывать на левую ногу. – Глубокий рубец на затылке и десятки мелких шрамов на твоём лице. Ты будто вышел из преисподней, - с ужасом прошептала я.

- А я и был там, Лиза. И только ты была лучиком жизни, на свет которого я шёл, чтобы спастись, - улыбнувшись, сказал Отто, а в синих глазах блеснул любимый мной огонёк.

Огонёк, заставивший меня улыбнуться в ответ и на мгновение забыть о боли, которую пришлось претерпеть Отто на пути ко мне. Но моя улыбка была полна печали и, утирая слёзы о его плечо, я сказала:

- Хотела бы я быть рядом с тобой. Всегда рядом. Даже когда пули впивались в твоё тело.

- А я бы не хотел этого, - ответил Отто. – Ведь ты бы меня прокляла.

- Не правда. Я знаю, что такое война. И знаю цену, которую на ней приходится платить за жизнь.

- Но, не ту, что заплатил я, Лиза, - шумно выдохнув, сказал Отто и сильнее прижал меня к себе, словно боялся снова потерять.

Отто сожалел о многих поступках в своей жизни, но одно я могу сказать точно: иначе нельзя было вернуться ко мне. И я не вправе была его судить. Какую бы цену не заплатил любимый, мне было всё равно. Главное, что он рядом. Он со мной и эта долгая разлука наконец-то в прошлом, как и вся эта проклятая война. Ведь мы многое готовы простить, когда любим. Поверьте, многое. И я простила ему все его тайны, недомолвки и правду, которую он рассказал мне в тот день.

Отто говорил, что готов принести на алтарь нашей любви миллионы жизней, уничтожить целый мир ради одной меня и преступить все мыслимые и немыслимые законы. Он обещал вернуться ко мне, чего бы ему это не стоило. И он сдержал своё слово.

Когда начались бои за Прагу, их исход был предопределён. И только дурак этого не понимал. Отто к дуракам не относился. Сорвав с себя все награды со знаками отличия, он переоделся в форму простого капитана и вместе с небольшой группой солдат стал пробиваться к союзникам. У них хотя бы был шанс получить статус военнопленного, а не пулю в лоб. Дерзкий прорыв не удался. Раненым он попал в плен и только погоны простого капитана сохранили ему жизнь. Будь на Отто мундир СС, то разговор с ним был бы короткий.

- И это правильно, - поддержал он своих врагов. – Я так же бы с ними поступил. На войне нет места жалости. По крайней мере, к таким как я, Лиза.

В наспех огороженном лагере для военнопленных Отто, чуть оклемавшись от ранения, нашёл единомышленников и, убив охраняющих их русских солдат, совершил побег.

- Со мной бежало ещё трое, - вспоминал любимый. – Добравшись до окрестностей Берлина, я и их убил. Труппы забросал ветками в лесу. Так надо было, Лиза. Поймай русские хоть одного из них, то вышли бы на меня. А мне, чёрт возьми, позарез нужно было отсидеться и зализать раны, - скрежетнул зубами Отто, поглядывая на торчащую из кармана брюк пачку сигарет.

У оберфюрера Клинге хоть и были стальные нервы, но вернувшиеся чувство безысходности снова кипятило его кровь, требуя для успокоения дозу никотина. Поняв, как ему сейчас это необходимо, я потянулась за спасительной пачкой и, достав сигарету, сама подкупила её для Отто.

Вдыхая глубоко-глубоко дурманящий дымок, он продолжил свою исповедь.

- Несколько месяцев прятался в подземелье собственного замка. Если бы не Агнес, сдох бы ещё там. А, знаешь, всё как-то нелепо. Я, хозяин замка, гнию под землёй среди сырых камней, а русские офицеры пируют за моим столом и спят в моей постели. Но я не испытывал к ним ненависти и у меня не было желания убить их. Хотя мог. Мог спалить всех к чертям вместе со своим замком. Всё равно он уже не принадлежал мне. Спрашиваю у Агнес: «Что там? Разруха? Грабят?», а она мне: «Нет, мальчик мой, они ведут себя культурно. Пью только много». В сентябре сорок пятого я выполз из своей норы, чтобы разыскать тебя.

Отто рассказал мне не всю правду тогда. Нарочно промолчал, что его поиски окончились ещё полтора года назад. Узнай я о том, что мой любимый не торопился заключить меня в свои объятья, выжидая для этого более подходящего момента, то устроила бы ему грандиозный скандал вместо радушного приёма. А, может, хотел, но ему не хватило времени. Ведь в минуту нашего поцелуя, входная дверь щёлкнула и звонкий голос дочери сотряс сладострастную тишину в гостиной.

Я тут же отстранилась от Отто и, вскочив, бросилась подбирать халатик с пола. Любимый же без лишней суеты принялся натягивать брюки.

- Мама, а Алекс снова подрался! – доложила Аня, когда я вошла на кухню.

Дети после школы всегда первым делом бежали что-нибудь съесть. В этот раз нерадивая мать забыла сходить за продуктами и на кухне было шаром покати. Только пять остывших утренних оладий по-сиротски лежали в большой тарелке. Алекс, хлопая дверцами шкафчиков, недовольно ворчал, но не поворачивался ко мне. Надеялся оттянуть момент материнских нравоучений.

- Мам, он сам начал, - не выдержав моего осуждающего взгляда, громко сказал сын и резко обернулся.

Я невольно ахнула, увидев фиолетовый синяк на весь глаз! Но чувствуя свою вину, что не сходила в магазин, я не стала его сильно ругать, а только напомнила о чём всегда говорила сыну, провожая его в школу:

- Алекс, я же говорила, что лучшая драка та, которой не было.

- Не слушай мать, Алекс. Лучшая драка та, в которой ты победил, - вмешался Отто, самодовольно выходя из гостиной и застегивая рубашку.

И под оглушающий крик «Дядя Отто!» сын кинулся к своему крестному. А тот крепко обнял его, оторвав от пола. А когда поставил обратно, потрепал по белесым волосам.

- Алекс, ты скоро меня догонишь! Вон какой здоровенный вырос! А синяки и шрамы украшают мужчин. Так твоя мама сказала, – подмигивая мне, говорил Отто.

Сын, и вправду, вытянулся за пять лет. Алекс макушкой уже дотягивался до подбородка крестного, а Отто мог похвастаться высоченным ростом, где-то под метр девяносто. Ну, а сын в свои неполные пятнадцать возвышался надо мной, как каланча. Так что мы с дочерью на фоне наших мужчин казались миниатюрными куколками. Куколкой, конечно я, а дочка и вовсе Дюймовочкой.

В тот момент моя маленькая Дюймовочка с интересом рассматривала некого «дядю Отто», которому все рады. Если Алекс помнил Отто, то для Ани он был совершенно чужим человеком. Незнакомцем вдруг возникшим из не откуда.

Фотографии крестного детей у меня не было. Единственным осколочком памяти, который я захватила с собой был портрет их отца, сделанный незадолго до нашего с ним расставания. И пусть на том портрете Рихард был в нацистской форме, я всё равно повесила его в гостиной. Ведь это всё, что осталось у меня от мужа, а у детей от отца. Портрет. Один-единственный портрет, как напоминание, что отец у моих детей всё же был и он любил их. А Отто? Наши фотографии с Отто, будь они у меня, я бы никогда не показала их детям. Слишком интимными они были… Слишком откровенными… Такие фотографии хранят за семью печатями, ведь в них нагое не только тело, но и душа.

Моя дочь скромно стояла в сторонке пока некий дядя Отто обнимал брата и внимательно рассматривала его. Её пытливый взгляд недолго блуждал по незнакомцу, изумлённо застыв на глазах незнакомца. Не пройдет и дня, как дочь задаст мне самый неловкий вопрос в моей жизни: «Мама, почему у меня его глаза?». И вправду, почему у дочери Рихарда глаза его друга? Загадка. Но моей дочери не нужны были загадки. Она хотела услышать правду. И я, долго подбирая нужные слова, отвечу Анюте: «Может, потому что я так часто думала о нём пока носила тебя под своим сердцем». Это всё, что я смогла ей сказать…

Отпустив Алекса, Отто подошёл к своей скромной крестнице.

- Ну, здравствуй, синеглазая моя девочка, - еле слышно прошептал он и поднял её на руки. – Когда я в последний раз вот так держал тебя, ты была совсем крошка и всё норовила съесть мои награды.

- Они же невкусные! – скривилась Анюта, представив ту гастрономическую картину.

- Вот и я так сказал! – радостно воскликнул Отто и, прижав крестницу к себе, поцеловал её в щёчку. – Так что-то я совсем проголодался с такими разговорами! Ну, живо собираемся в ресторан!

Быстро собраться в ресторан у нас не получилось. Отто никогда не приезжал без подарков. Даже если уезжал всего на две-три недели всё равно возвращался с огромными коробками для своих любимых. И в тот день он был в своём репертуаре.

Сыну подарил пистолет. И не игрушечный! Как же я на него ругалась!

- Алекс, ещё ребёнок! А ты даришь ему такие подарки. Оружие! Чем ты думал, когда покупал его?!

На что Отто, хитренько улыбаясь, ответил:

- Мужчина должен знать оружие так же хорошо, как и женщину. И я научу его пользоваться им. И, кстати, Лиза, Алекс уже не ребёнок.

Больше мне было не чего возразить. Тем более, что сыну такой ответ любимого дяди понравился. Единственное на чём мы все сошлись - это хранить оружие в специально купленном для него сейфе. И ключ от него должен находиться у меня. Конечно, мои мужчины пытались протестовать, но в конце концов согласились. Иначе я бы осуществила свою угрозу и утопила бы пистолет в озере.

Своим девочкам Отто подарил менее опасные подарки. Анюте платье кремового цвета и атласные ленты. Мне ярко-красное платье с глубоким декольте. Ну а вместо лент, тончайшую золотую цепочку украшенную красивейшей бриллиантовой подвеской. Он умел делать изысканные и дорогие подарки.

Отто, вообще, всё умел. Но жизнь с ним походила на две стороны одной медали.

Детям он заменил отца. Алекс стал больше общаться с крёстным, чем со мной. Оно же и понятно. Что подрастающему юноше обсуждать с матерью? С дядей Отто было куда интересней. Тем более, что когда он приезжал, то брал нас на пикники за город, где учил крестника стрелять из пистолета и давать отпор обидчикам, если такие появлялись. Но с приездом дядюшки у моего сына резко наладились отношения со всеми сверстниками. А всё потому что Алекс хорошенько наподдавал своему недругу Генриху. В день своего триумфа сын вбежал в дом и торжествующе закричал:

- Дядя Отто, ты был прав! Лучшая драка та, в которой ты победил!

И больше Генрих его не задевал.

Конечно, воспитание мальчиков не бывает безоблачным, особенно, когда им занимаются сразу оба родителя. Я прививала сыну миролюбие, честность и справедливость, а Отто учил давать сдачи и быть мужчиной, говоря: «Иногда, только так можно добиться своего, Алекс. И меньше слушай мать. Она всего лишь женщина». Меня это бесило! Но самая грандиозная ссора по поводу воспитания Алекса случилась в его шестнадцатый день рождения.

Отто приехал рано утром. Как всегда подарил мне с дочерью подарки, а сыну сказал: «Твой подарок тебя ждёт в другом городе. Так что собирайся». И приехали они только к вечеру следующего дня. Но какие?! От сына мало того, что пахло дешёвыми духами, так ещё был измазанный весь помадой. Амбре от Отто было не лучше! Убийственная смесь сигарет и алкоголя. Помады и духов только не хватало, чтобы логически завершить образ загулявшего мужика. Где они были я поняла сразу.

- Ты возил моего сына в бордель?! – прям с порога завопила я. – Чем ты думал, Отто?! Он же ещё мальчишка!

И тут же за щедрого крёстного вступился виновник торжества.

- Мама, я уже не мальчишка! И это самый лучший подарок! Такой ещё никому из моих друзей не дарили!

- Ну, да теперь ты мужчина! Лучший подарок шлюха в борделе?! – продолжала я возмущаться. – Никому не дарили?! Так ни один отец не подарит своему сыну шлюху на шестнадцать лет!

Чувствуя как выхожу из себя и вот-вот взорвусь от негодования, я со всей силой швырнула в лицо провинившегося Отто кухонное полотенце и убежала в спальню. Но убегая, отчётливо расслышала, как Анна спросила у крестного: «А что такое шлюха, папа Отто?». Это была катастрофа! Никогда прежде я не выражалась при детях подобным образом, а теперь придётся объяснять дочери значение слова «шлюха». И кто виноват? Конечно, Отто! Не надо было таскать моего сына в бордель. Ну, и я. Вернее, моя несдержанность. Чуть позже, когда я немного успокоилась, Отто пришёл мириться, правда, перед этим тщательно смыв с себя ароматы порока.

- Лиза, Алексу шестнадцать лет. Ну, сама подумай, что надо пацану в его годы? – начал он издалека.

- Да всё что угодно, но не потасканная проститутка из борделя! – задыхаясь от возмущения, шипела я.

- Лиза, да она чистенькая девчонка из новеньких. Потаскать ещё не все успели, - внезапно проговорился Отто и отвёл виновато взгляд в сторону.

Это было просто убийственное признание, лишившее меня дара речи. И как только смысл сказанных слов Отто нарисовал в моём воображении живописные картины в борделе, рука сама замахнулась, чтобы врезать по наглой роже изменника. Но я не успела ударить пощёчину. Его пятерня налету поймала моё запястье.

- Лиза, я только пил бурбон и играл в карты, - попытался он оправдаться.

- Да?! А откуда тогда ты знаешь, что девчонка такая уж чистенькая?! Пил бурбон, говоришь?! Играл в карты?! В бордели со шлюхами!

Левую руку он перехватить не успел. Её ладонь хлестко приложилась к его щеке, оставив ярко-красный отпечаток. Глаза Отто тут же налились кровью и, нервно заиграв желваками на челюсти, он подхватил меня на руки.

- Если бы я всю ночь развлекался со шлюхами, то сил на это у меня бы не хватило! – прорычал он, швырнув меня на кровать.

И как бы я не сопротивлялась, вырываясь и вопя сначала от злости, потом от страсти, он не останавливался ни на мгновение, доказывая мне, что не изменял. Придя в себя после таких извинений, я вспомнила про детей.

- Господи, они всё слышали! – прижав ладонь ко рту, простонала я.

- Не слышали, - затягиваясь сигаретой, успокоил меня Отто. – Я попросил Алекса сводить сестру в кафе.

Ну, конечно, Алекс исполнил просьбу обожаемого дяди Отто! Кто бы в этом сомневался? После таких подарков крёстный стал для моего сына ещё большим незыблемым авторитетом.

- Ну, что ты за человек такой? – тяжело вздыхая, спросила я Отто.

Потушив сигарету, любимый одним рывком снова подмял меня под себя и, довольно улыбаясь, сказал:

- Кстати, на счёт отцов. Когда мне исполнилось столько же сколько Алексу, отец отвёз меня к лучшей куртизанке Берлина, - а потом нежно касаясь меня губами и сползая раз за разом всё ниже и ниже, запоздало ответил на мой вопрос. – И я тот, кого ты любишь.

Долго злиться на него я не могла …

С моим сыном у Отто были настолько доверительные отношения, что иногда я ревновала Алекса к нему. Помню, как случайно стала свидетельницей их разговора по душам. Они обсуждали первую студенческую любовь Алекса.

- В нашей жизни, мальчик мой, есть женщины, имена которых ты вряд ли вспомнишь утром. А есть те, вернее одна- единственная, которую из памяти не вытравишь ничем, - отпивая глоток пива, задумчиво произнес Отто.

Мне такого сын давно не рассказывал. Он так быстро повзрослел. Вчера только был беззаботный мальчуган, и вот уже мужчина. Наверно, так разговаривают все отцы со своими сыновьями, давая им бесценные советы на всю жизнь. И я, боясь нарушить эту мужскую идиллию доверия, бесшумно попятилась обратно к двери. В тот вечер им было о чём поговорить.

Если для Алекса Отто стал идеалом для подражания, то для Анны он был волшебником, исполняющим любой её каприз. Боже! Как он баловал её. Анюте достаточно было надуть губки, как папа Отто из кожи вон лез, чтобы его доченька счастливо улыбаясь.

Всем девочкам нужен любящий отец. Рихарда не было. А Отто появился именно в тот момент, когда моей дочери была необходима отцовская поддержка и забота. Поэтому ничего удивительного в том, что Аня стала называть его папой.

С воплем «Папа Отто!», - она бежала к своему крестному, когда тот возвращался домой. А он подхватывал её на руки и, нежно прижимая к себе, шептал «Моя синеглазая девочка!». Отто приезжал на все школьные праздники, не пропуская ни одного важного события в жизни своей маленькой девочки. Даже любовные разочарование переживал вместе с ней.

- Ну, хочешь я сейчас же пойду и надеру ему уши? – спрашивал Отто, обнимая плачущую дочь.

- Нееееет, - завывала Аня, сморкаясь в платок.

- Милая моя, не плачь, пожалуйста. Ну, Аня, не рви мне душу, - успокаивал папочка доченьку, а сам уже походил на побитого пса, осознавая свою беспомощность перед потоком девичьих слёз.

Отто – мужчина, которому было под силу абсолютно всё, терялся при виде Анютиных слёз. А плакала она часто и по такой глупости, как обычная девичья ревность. Видите ли, Альберт то провожал её подругу Изабеллу, то улыбнулся Инессе, то посмотрел на Каталину, то танцевал с какой-то девочкой из школы. И такое слезливое нытьё продолжалось до тех пор, пока не вмешивалась строгая мать. Я гнала дочку прибираться в своей захламленной комнате, а Отто помогать мне на кухне. После того, как Алекс поступил в университет Буэнос-Айреса и переехал в свою квартиру готовить приходилось мне.

Если моим детям Отто был отцом, то мне так и не стал мужем. Он был для меня кем угодно: лучшим любовником…, щедрым меценатом…, бесстрашным защитником…, единственным и неповторимым мужчиной, но только не мужем. Меняться ради меня Отто никак не хотел. Жизнь с ним хоть и была сказкой, но с одной оговоркой – я должна была принять Отто таким, как он есть. Принять его настоящего. А настоящий Отто – это совсем не тот образ, который я себе внушила.

Как часто это бывает мы узнаем любимых нам людей только, когда эйфория от долгожданного счастья проходит и начинается суровый быт. Отто и Рихард в этом самом быту были абсолютно разными людьми. Если Рихард всегда советовался со мной прежде, чем принять какое-нибудь решение, или на худой конец спрашивал моё мнение, то Отто всё делал по своему и так, как считал нужным. Можно было кричать, бить посуду, бросаться в него всем, что попадалось под руку, моему любимому всё было ни по чём. Он видел ли уже принял решение! Наш глава семейства решил за всех и на это у него было железное оправдание:

- Я мужчина!

А нам оставалось только подчиниться и принять его решение.

Дети, конечно, были в восторге от решений крестного! Покупка нового дома в Буэнос-Айресе, квартиры и автомобиля для Алекса, яхты для семейного отдыха. Наши поездки то на побережье, то в горы, то на карнавал в Бразилию, то ещё куда-нибудь, где мы обязательно должны были побывать и не важно, что это в самый разгар учебного года. Главное у Отто выдались свободными две недельки! И эти две недельки он хочет провести с нами. Со своей семьёй.

Время от времени я бесилась, понимая, что становлюсь слишком зависимой от Отто. Именно мой любимый настоял на том, чтобы я ушла с работы и больше никогда не работала. На мои возмущения он ударил кулаком по столу и громко заявил: «Лиза, я не так часто приезжаю! И каждый раз открывая дверь нашего дома, я хочу видеть тебя! Так что лучше трать своё время на детей и себя! Денег нам хватает! Мало будет?! Скажи, я ещё дам!».

Денег действительно хватало. Отто открыл несколько счётов в банке на моё имя и настоял, чтобы я не в чём себе не отказывала. Просьбу любимого я приняла буквально и на своей красоте не экономила. У меня было всё о чём только мечтает каждая женщина на этой чертовой планете! Но все эти богатства сыпались на меня на правах любовницы. Я снова была в шкуре той, кого презирала. Только теперь меня это ещё и унижало. Баронесса фон Таубе, вдова благородного Рихарда - любовница полковника Гранье.

Да, вы не ослышались. Мой любимый был известен под другой фамилией. Для всех моих соседей он был отставной французский офицер на службе у Колумбийского правительства, который иногда наведывается в Аргентину к своей любовнице. К великому счастью опознать в длинноносом высоком мужчине, прекрасно говорящем на языке Стендаля, своего соотечественника оберфюрера Клинге никто из жителей Барилоче не мог. Единственный свидетель бесследно исчез. Мои отношения с немецкой общиной и так были натянуты, а после того, как по городу прошёлся слух о французском любовнике нам пришлось переехать в Буэнос-Айрес. Переехать мы переехали. В столице на меня и моих детей больше никто не смотрел с упрёком, но чувство некой досады всё же осталось. Любовница – это не законная спутница, а я так мечтала стать его женой. И после всего, что мы пережили, я наотрез отказывалась признавать надуманные им препятствия нашему браку.

Первые скандалы по этому поводу я стала устраивать Отто спустя год после его возвращения.

Сначала деликатно намекала:

- Дочь соседки замуж выходит. Какая она счастливая!

Отто отвечал:

- Прекрасно, - и делал вид, что ничего не понял.

Уставши от этой игры «вокруг да около», я уже прямо спросила любовника, когда он на мне женится. Он тяжело вздохнул и попытался мне объяснить, что не всё так просто, как кажется. Но все эти объяснения больше походили на оправдания его нежелания связывать себя узами брака. И мне не стоит расстраиваться по этому поводу. Отто любит меня. Он со мной. Ну, что ещё мне от него надо?

Как и все женщины на моём месте я заподозрила кого-то третьего в наших отношениях. А что? Я здесь в Аргентине, а она там в Колумбии. Я вдова его друга, а она дочь какого-нибудь богатого дона. И тут я вспомнила Никиту, ведь похожая ситуация в моей жизни уже была. Жена Пичугина была в Москве, а любовница в Витебске. Вот, как здесь не вспылить? И я вспылила! Да так, что вещи Отто летели ему вдогонку! Проплакавши несколько дней, я уже от тоски молила небеса, чтобы он вернулся. Не хочет женится? Хорошо, пусть не женится. Только бы вернулся ко мне. И Отто вернулся. Вернулся, как обычно через месяц, словно не было никакой ссоры, а он просто уезжал на службу.

Помню: стою в гостиной, смотрю на него и так много хочу ему сказать, а язык не слушается! Будто онемела в одночасье от радости, что любимый вернулся ко мне.

- Лиза, - как ни в чём ни бывало сказал Отто, поставив свой чемодан на пол, - нет у меня никого, кроме тебя, и никогда не будет. Клянусь тебя собственной жизнью. Пусть я сдохну в страшных муках, если тебе вру. Ты единственная моя женщина на этом свете.

- А на том? – всё же выдавила я из себя ехидный вопрос, подходя к нему.

- И на том, - ответил Отто, обняв меня. – Лиза, моё имя проклинают сотни людей. Я не хочу, чтобы их ненависть хоть как-то коснулись твоего света. Пойми, любимая, ты мой яркий – яркий свет. Ты та, ради которой я живу. Лиза, девочка моя, - уже шептал любимый, касаясь меня губами.

Ну, и как его не простить? Простила… и больше не донимала Отто своими мечтами о нашем браке. После стольких лет ожиданий мой журавль наконец-то был в моих руках, но иногда возникающее чувство горечи сгущало все краски над нашим счастьем, превращая его в серое одиночество.

Вроде счастлива, а вроде и нет. Есть всё! Было… абсолютно всё, но как и прежде не было завтрашнего дня. У меня не было будущего с Отто. Каждая минута вдали от меня могла стать для полковника Гранье последней.

То, что Отто работает на правительство Колумбии стало для меня, как гром среди ясного неба. А почему бы и не стать? После трёх недель неземного блаженства, он вдруг начинает собирать свои вещи и так спокойненько мне говорит:

- Лиза, милая, мне нужно вернуться на службу, но через месяц я снова приеду. Не скучай, девочка моя.

Даже обворожительная улыбка не спасла полковника Гранье от скандала с разъярённой любовницей.

- Что?! Какая к черту служба?! – вскочила я с постели и, вырывая из его рук одежду, пихала её обратно в шкаф. – Ты издеваешься надо мной?! Никуда не отпущу!

Но всё, как и всегда, было бесполезно. В его планы никак не входило приехать и остаться. Навсегда остаться со мной и детьми. Ведь такая обыденная спокойная семейная жизнь наверняка убила бы Отто быстрее, чем шальная пуля.

Грубо отобрав у меня ворох одежды, полковник Гранье бросил его в чемодан.

- Ах так?! – разозлилась я ещё больше и, вытащив из шкафа остатки тряпок, швырнула ему в лицо . – Убирайся! И не смей ко мне возвращаться! Я ждать тебя не буду!

- Не будешь?! – взревел Отто и, со всей силой схватив меня за руку, рванул к себе. – Какого чёрта?! Будешь ждать! Ясно?! Будешь, потому что любишь! И полюбила меня, зная какой я есть! Я умею только убивать! И ничего другого мне не дано! Неужели ты думала, что вернувшись я, как и все куплю маленькое кафе и буду холуем прислуживать? Нет! Нет, Лиза! И ещё раз - нет! Такая жизнь не для меня!

- А что для тебя? – нервно бегая глазами по его лицу, шептала я. – Что, Отто? Сдохнуть где-нибудь в лесу или джунглях? Это для тебя?

Немного ослабив хватку, полковник Гранье отступил.

- Да уж лучше так, чем подыхать немощным стариком на твоих руках, - сказал он.

В то утро мой любимый ушёл не оглядываясь, а я проревела весь день, проклиная его страх показаться мне слабым. Наверно, и с этим я смирилась.

Смирилась с его страхами… и позволила ему жить так, как он хотел. Но раз за разом открывая глаза и наблюдая как Отто собирает свои вещи, я безмолвно молилась, чтобы хотя бы этот день стал последним в наших бесконечных разлуках. Рядом с ним дни пролетали, как мгновения, а после наступали медленно тянущиеся недели. Недели без него… Эти жуткие недели одиночества, разрывали мою душу в клочья, но стоило Отто открыть дверь и я забывала обо всём на свете. Этот мир снова принадлежал только нам двоим.

- Лиза, девочка моя, - и так каждый раз, когда он уходил.

Снова уходил и снова возвращался.

Лиза, девочка моя… Даже сейчас, вспоминая эти слова, на глазах наворачиваются слёзы. Господи, как же мне их не хватает…

***

- О чём ты думаешь? – едва касаясь мочки моего уха, спрашивают его губы.

- О том, как я счастлива рядом с тобой, - прошептала я. – А ты?

Его тёплое ласковое дыхание защекотало мою шею.

- А я иногда вспоминаю Рихарда и думаю, что украл у него семью. Я словно живу его жизнью, когда с тобой. Но от этого я не становлюсь менее счастливым, а, наоборот, хочу, чтобы эта жизнь никогда не кончалась. Хочу просыпаться с тобой каждое утро и слышать твоё тихое сопение рядом. Хочу вдыхать твой дурманящий запах кожи, - и уткнувшись носом в мой затылок, он глубоко-глубоко задышал. – Лиза, как же я хочу вечности рядом с тобой.

Впервые за пятнадцать лет я расслышала в голосе любимого сожаление. Но нет, он не пожалел, что заменил нам Рихарда. Сожаление Отто было в другом. Ему будто не хватало времени…

- Но ты и так со мной, - прижавшись теснее спиной к широкой груди любимого, шептала я, уже закатывая глаза от удовольствия. – Ты всегда будешь со мной.

- Буду, - отвечал он, медленно поднимая вверх мою шёлковую сорочку, - только твой. Только с тобой. Навсегда.

Всегда… Навсегда… Слова определяющее бесконечность, но разве в нашем мире что-то может быть бесконечно? Разве законы бытия не влияют на нас? И даже испытывая самое сильнейшее чувство любви, без которого мы не мыслим своей жизни, рано или поздно всему приходит конец.

Мой рай начал рушится летом шестьдесят пятого.

Сын окончил университет Буэнос-Айреса и работал в престижной международной торговой компании. Конечно же, он жил отдельно. Пусть всего в двух кварталах от меня, но всё равно отдельно. Видите ли, у Алекса началась своя независимая от матери жизнь. Работа, корпоративные вечеринки, командировки, девушки. Сын навещал меня, но не так часто как хотелось бы. И я по нему скучала. Скучала по тому улыбчивому милому мальчику, но и молодой мужчина, в которого вырос Алекс, тоже мне нравился.

В шестьдесят пятом дочь училась в том же университете, что и её брат, но на факультете журналистики. Жила со мной. Правда, часто пропадала у своей подруги Моники. У девочек были общие интересы. Мечтали освещать в прессе самые острые проблемы современности и менять мир к лучшему. Какими же наивными они тогда были. Я улыбалась, когда слушала их воодушевлённые речи, понимая, что уже через десять лет этот юношеский идеализм поутихнет и на его место придёт взрослый прагматизм. Один Отто со всем вниманием слушал многочасовые лекции Анюты с Моникой о силе слова и влияния его на умы человеческие. Девочки просто не знали, что полковник Гранье, он же оберфюрер Клинге, признавал только силу оружия, а не бестолковые переговоры, но ради любимой доченьки он готов был хоть на целый день пересмотреть свои принципы и взгляды.

Так что, как видите, взрослым детям почти не была нужна их мать. Ну, что делать с женщиной бальзаковского возраста молодым и полным сил, когда их жизнь только начиналась? Это я устала от суеты. Мне хотелось тишины и уюта. А ещё больше хотелось не провожать Отто на эту чёртову службу в Колумбию.

В тот день я собирала его вещи. Сама собирала. Обычно мой любимый не подпускал меня к своим чемоданам, но тогда ему с утра не здоровилось. Возраст всё-таки берёт своё. Шестьдесят пять лет! Не мальчик уже! И старые раны давали о себе знать ноющей болью в дождливую погоду. А тут в последнее время присоединился ещё и удушающий кашель.

- Когда всё это закончится? Тебе дома возле камина надо сидеть, а не по сырым джунглям бегать, – как обычно ворчала я. – Всех повстанцев и недовольных властью не переловить. Я неделями здесь одна с ума схожу, думая, как ты там. Жив ли? Я устала тебя ждать и бояться, что ты не вернёшься!

Обернувшись, я посмотрела на сидящего в кресле Отто. Он так широко улыбался, что мелкие морщинки вокруг его глаз походили на лучики. Тогда я впервые заметила отпечаток времени на любимом лице.

- Лиза, девочка моя, ну не злись, - сказал он и тут же новый приступ кашля сложил его по полам.

Испугавшись, я бросилась сначала к нему, а потом за стаканом воды. И когда уже прибежала обратно обомлела от ужаса, заметив на платке, который Отто прижимал ко рту, пятна крови. Помню, как всё похолодело внутри меня. Кровь. Господи, это кровь! Ещё мгновение и паника овладела бы мной, но Отто, встревоженно бросив взгляд в мою сторону, быстро убрал платок в карман. И трясущейся рукой потянулся за стаканом воды.

- Лиза, всё хорошо, - отпив глоток, он попытался меня успокоить. – Это просто старое ранение.

- Ты был у врача? Он так сказал? – запинаясь, расспрашивала я.

- Да. А ещё сказал меньше курить, - и обнял меня. – Ну, девочка моя, перестань. Ты побледнела. Теперь ты пугаешь меня, Лиза.

- Помнится я говорила тебе об этом ещё в сорок третьем, - и уткнувшись в плечо Отто, прошептала. – Ты слишком много куришь.

- Больше не буду. Обещаю.

Но в тот день на разлучил не приступ кашля, а человек, возникший из неоткуда. Он подсел ко мне за столик в маленьком кафе неподалеку от аэропорта.

Я проводила Отто и решила выпить кофе. И вот моё привычное одиночество ворвался тот, за кем снова вернулась война. Я думала, что убежав на край земли, убегаешь и от воспоминаний о тех, кого давно похоронила. Не забыла нет. Похоронила далеко-далеко в прошлом. Словно в другой жизни. В той жизни до моего рая. Моего рая на этой земле.

- Всё-таки верно говорят, что красивые женщины, как дорогое вино, с годами только изысканнее и лучше, - он пристально рассматривал меня.

За годы проведенные в Аргентине я разговаривала на родном языке только с детьми и Отто. А тут за тысячи километров от СССР слышу чистую русскую речь! Конечно, меня это сразу повергло в некое паническое оцепенение. Я сидела за столиком ни живая, ни мёртвая. Во мне словно всё окаменело. Я даже на несколько секунд утратила способность дышать. Хочу сделать вдох, а не могу. Моё тело меня не слушается. Вот тут я не на шутку испугалась. Задохнуться от приступа удушья в присутствии абсолютно чужого мне человека не самая лучшая смерть. А то что он мне не был знаком, в этом я нисколько не сомневалась. С моей-то памятью на лица можно с уверенностью заявить даже под присягой: я его никогда не встречала! Но по глазам чужого мне молодого мужчины видела, что я для него не незнакомка.

Немного успокоившись, я натянула на лицо сдержанную улыбку и сказала чужаку, но на английском:

- Я вас не понимаю.

Хотела избежать неприятного мне общения. Не получилось. Незнакомец оказался очень настырным и бестактным человеком.

- Да всё вы понимаете, Елизавета Семёновна, - улыбнулся мужчина и добавил, но уже на немецком. – Маin Wolf.

Положив на столик фотографию, он указательным пальцем медленно подтолкнул её ко мне. Достаточно было одного взгляда на неё, чтобы моё сердце раненной птицей заколотилось в груди. Сколько их у него? Все? Все фотографии, сделанные Отто в его замке? Или только эта? Эта, где я полуголая сижу на коленях любимого. Наша единственная фотография вместе. На обратной стороне рукой Отто написано: «Main Wolf». Моя волчица… Потом были ещё, но уже в Аргентине. А эта та, по которой нас нашли. Его нашли…

- Что вам нужно? – поднимая глаза на чужака, спросила я.

- Не что, Елизавета Семёновна, а кто, - довольно скалясь, поправил он меня.

- Война закончилась двадцать лет назад. И вы зря пришли. Я не отдам вам его, - чувствуя как злость начинает возвращать моему телу силу, я смело огрызалась с незнакомцем. – Слышите, не отдам! Оставьте нас в покое! Я отдала вам всё, что у меня было, а теперь вы требуете и его?!

- Военные преступления не имеют срока давности, и я не из СССР, - перебил он меня.

И тут я осеклась, поняв, что в порыве гнева взболтнула лишнего. То, что он говорит на русском, ещё не делает его русским. Чужаку не нужны мы оба. Ему нужен только Отто.

- Я знал, что вы меня так встретите, Елизавета Семёновна. Вы же Лизка Зарецкая, Лизхен Липне, жена и вдова штандартенфюрера фон Таубе, и любовница оберфюрера Клинге. Теперь известного, как полковник Гранье. Вы отдадите нам его, - с уверенностью сказал незнакомец. – Мы хотим взять Клинге по-тихому, без стрельбы и жертв. А так можно сделать только у вас. Это чудовище ни за что на свете не рискнёт вашей жизнью.

- Замолчите! – рявкнула я и тут же осмотрелась по сторонам, нет ли ещё таких заинтересованных незнакомцев. Он был один. И правда, что бояться простой женщины? Я хоть и старше, но ничего ему бы не сделала. Разве что пощёчину влепила за излишнюю самоуверенность. – Я уж вам сказала. В его не получите. Я не передам Отто. И мне плевать, что он там натворил! Это было двадцать лет назад! Тогда была война! Все кого-то убивали!

Чужаку это не понравилось и он, скрежетнул зубами.

- Плевать, – процедил незнакомец, но самообладания не потерял. – Сотни жизней, а тебе тварь плевать? Холеная немецкая подстилка, передавшая ради хера всё святое. Ты хоть знаешь с кем ты спишь, сука?

За двадцать лет я отвыкла от таких гнусных нападок. Может, тогда я ещё как-то пропускала мимо ушей оскорбления, но сейчас не смогла стерпеть обиды и хлестко ударила наглеца по щеке.

- Знаю, - прошипела я, подорвавшись с места. – Оставьте свои дешёвые нравоучения для таких моралистов, как вы. Ясно?!

Я рванулась к выходу, как рука незнакомца посадила меня обратно. А когда посетители встревоженно стали смотреть на нас и перешёптываться, он быстренько их успокоил.

- Прошу прощения, сеньоры. Мы с женой немного поспорили. Извините нас.

Те одобрительно закивали, но всё равно то и дело бросали на наш столик сомневающиеся взгляды. А мало ли, лжёт? Да и жена явно старше его. Пусть хороша собой, но всё-таки разница в возрасте очевидная. И муж ли это? Скорее молодой любовник. Сомнения - вот что я видела в устремленных на меня десятках пар глаз. И только глаза незнакомца пылали яростью, которую он пытался в себе обуздать.

- Извините, я был груб, - он с неохотой выдавил из себя эти слова. – И быть может, в чём- то не прав, - а это уже была явно ложь. Он нисколько не сомневался в своей правоте. Я для него действительно была немецкой подстилкой и предательницей. Но от моего решения зависело будет ли успешно выполнено задание, поэтому чужак готов был наговорить мне чего угодно лишь бы всё это пошло на пользу делу. – Как хорошо вы знаете своего любовника?

- Достаточно, чтобы ему доверять, - с уверенностью заявила я.

В тот момент я думала, что знаю об Отто абсолютно всё и ничего нового он мне не расскажет. Но как же я ошибалась…

- Меня зовут Адам Левин, - наконец-то представился он, доставая из портфеля две папки и выкладывая их на столик. – Мой отдел разыскивает военных преступников. Среди них и оберфюрер СС Отто Клинге. Думаю, вам известно чем он занимался в Белоруссии до сорок третьего года?

Я кивнула. Отто тогда возглавлял отряд по поимке партизан. Это было для меня не секретом.

- Знаете, я ведь второй кто ведёт его дело. Мой предшественник не дожил до этого дня. Он потерял след Клинге в Англии. Хитрая мразь, - сказал Левин, перебирая листки бумаги, но заметив, как я зло насупилась, на секунду осекся. – Ваш Отто с лёгкостью заметал следы. И только когда дело оказалось у меня в руках, я понял искать нужно того, кого сам ищет оберфюрер. А он искал вас. Свою волчицу, - он бросил взгляд на фотографию и его губы исказились в еле заметной усмешке. – Эта фотография попала к нам случайно. Клинге раненый был взят в плен под Прагой и среди личных вещей была лишь эта фотография. Её отобрал офицер допрашивавший его. Тогда он не знал с кем говорит, и только после побега дело было передано в особый отдел, где в пленнике опознали опасного эсэсовца. Знаете как он бежал? Он убил не только охранников, но и тех, кто сбежал с ним.

- Отто говорил мне об этом, - нисколько не расстроившись сказала я. Ведь эта история мне была уже давно известна. – Так нужно было.

Тут же я оправдала любимого, завернув надменно свой нос в сторону от чужака.

- А вы знаете, что он вышел на полковника Эшли? Вам ведь он знаком?

Я кивнула.

- Так вот в сорок шестом году в Магдебурге полковника Эшли нашли мёртвого со следами пыток в доме, где он квартировал. Лишь один свидетель вдруг вспомнил, что за день до этого возле дома видел мужчину по описаниям похожего на Клинге. Так же в Лондоне был убит лейтенант Качинский, а его жена Вики, в девичестве Спенсер, была повешена. Свидетели тоже видели мужчину похожего на оберфюрера Клинге. И всё следы обрываются. Он исчез. Растворился. Даже его престарелая экономка фрау Кёлер ничего вразумительного не смогла рассказать о своём хозяине. Жаль мы не можем так же допрашивать, как они в своё время, а то рассказала бы нам что-нибудь интересное, - и желваки на его челюстях нервно заходили туда-сюда. – Она ведь знала о чувствах своего хозяина к вам. И нам не пришлось бы гоняться за Клинге по всей Европе. Достаточно было просто найти вас. Знаете, Елизавета Семёновна, как-то только эта фотография попалась мне на глаза, я вдруг понял: вы единственный человек в жизни этого чудовища, которым он дорожит. Ведь Клинге избавился от всех документов, наград, но только не от вашей фотографии. И, прежде чем сбежать, он убил того русского офицера. Но фотографии при нём уже не оказалось. Такая роковая случайность. Забрав бы Клинге фотографию и мы бы его никогда не нашли. Знаете, в отличие от вашего любовника, вас нетрудно было разыскать. Вы оставили столько ниточек. Тяни за любую и она приведет к первоисточнику. Вы так часто попадали в кадр фото и видео съёмки. На приёме витебского бургомистра Родзько осенью сорок второго вас запечатлел фотоаппарат коллаборационного корреспондента местной газеты. Вы там были со своим будущим мужем в окружении других немецких офицеров и предателей. Есть так же несколько кинопленок. Любительских, правда, но очень качественных. Одна мне особенно запомнилась. Вас кто-то снимал из окна Витебской комендатуры. На этих кадрах вы играете с псом, а потом всего мгновение, и ваш взгляд устремляется на подъехавшую машину. Я остановил кадр и, прокрутив его, догадался: чья эта машина и кто из неё вышел. Всего одно мгновение, чтобы найти ответы на все свои вопросы. Вы были любовниками задолго до этих кинолент. Задолго до того, как вышли замуж и стали гордо носить имя своего мужа. Вы и Клинге знакомы чуть ли не с первых дней войны. И вы не просто полуголая девка с пошлой фотографии. Вы женщина под стать ему, раз Клинге не только оберегал ваш образ, но и не раздумывая убивал за него, - Левин положил ещё несколько фотографий и вырезок с газет передо мной. Некоторых офицеров и коллаборационистов я помнила по именно. – Я разыскал несколько оставшихся в живых с этих фотографий. И все как один твердили – это фройляйн Лизхен, ефрейтор Липне, переводчица фон Таубе. Но оказалось, что у такой яркой и запоминающейся девушки нет прошлого. Она родилась в феврале сорок второго. В её личном деле сохранилось лишь имя, фамилия, мать, которую репрессировали и ближайшее родственники в Берлине. Вроде бы всё понятно. Дочь репрессированной не за что немки пошла служить к нацистам, но вот в чем странность – у Эльзы Липне не было детей, и спросить уже не было возможности. Она умерла в ГУГЛЕ осенью сорок первого. Вы есть и вас нет. Странно да? – больше сам себя спрашивал Левин. – И я потянув ниточку, размотал целый клубок из должностных преступлений, предательств, адюльтера и порочной страсти. Говорят: всё дороги ведут в Рим. Но в вашем случае в Сенно. Маленький провинциальный городок под Витебском. Ведь вы должны были учиться в школе, где работала якобы ваша мать, не правда ли? Но там никто не мог вспомнить Лизхен Липне. И только одна пожилая женщина, уборщица, ахнула, посмотрев на вырезку из старой газеты. Старушка опознала в девушке в форме врага дочь командира партизанского отряда Семёна Зарецкого и своей подруги Анастасии – Лизку. Ту самую Лизку, которую расстреляли в сорок втором, как заложницу. А вас ведь не расстреляли. Вам, Елизавета Семёновна, он подарил новую жизнь.

- Они. Рихард и Отто, - перебила я Левина, рассчитывая побыстрее закончить этот разговор, начинавший изрядно меня донимать этим бессмысленным экскурсом в далёкое прошлое. – Вы так много говорите, сеньор Левин, что уже успели утомить меня. Для своего народа я умерла в том грузовике. Елизаветы Зарецкой больше нет. Есть, как вы сказали, Лезхен, баронесса фон Таубе, вдова штандартенфюрера фон Таубе и любовница полковника Гранье. И я еще раз повторю: я не предам Отто. И всего хорошего, прощаясь с вами, вам не пожелаю.

Сказав это, я встала со стула и ушла. Правда, нашу с Отто фотографию прихватила с собой. Вырезки из пожелтевших газет и эти любительские кинопленки пусть смотрит кто хочет, но вот нашу фотографию я никак не хотела оставлять. Тем более, что на ней я была в очень откровенном виде.

Я быстрым шагом уходила подальше от того злополучного кафе, надеясь что больше никогда не увижу сеньора Левина. Только моя спешка была напрасно. Он всё-таки догнал меня. На повороте передо мной остановилась его машина.

- Я поражаюсь вашей верой в него! – воскликнул Левин, открывая дверцу и выскакивая ко мне. – Нет! Я просто ошеломлён такой слепой и жестокой любовью! Слепой - потому что вы беспрекословно доверяете ему! Жестокой – потому что оправдываете каждый его поступок! Будь-то пытки, убийства, ложь! Но ведь в вас должно же что-то остаться от той девушки до того грузовика?! Неужели вы настолько благодарны ему за ваше спасение?!

Я резко остановилась и посмотрела в карие глаза преследующего меня молодого мужчины. Что я хотела в них увидеть? Любовь. Знакома ли ему такая безрассудная и всепоглощающая любовь? И знаете, что я в них увидела? Он жил одной лишь местью. Поэтому не понимал меня. И вряд ли когда-нибудь понял бы. Даже в глазах Отто было тепло, кода он смотрел на меня или моих детей, а в глаза Левина не было ничего. Пустота. Война разучила его любить.

Как же всё сложно в этом мире... Одних потери делают сильнее и учат любить так, как в последний раз, а других превращают лишь в оболочку от тех людей, которым они когда-то были. Передо мной стояла как раз таки оболочка некогда Адама Левина. Наверно, в прошлом он был добрым чистым мальчиком, верившим людям и видевшим в них только хорошее.

- Мне жаль вас, Адам, - прошептала я. – Жаль, что у нас разное представление о справедливости. Я не могу вам помочь. Я люблю его.

- А вам не жалко тех, кто любил вас? – не сдавался сеньор Левин. – Не жалко лейтенанта Пичугина? Не жалко Милицу Кривиличко? А Наташу Мирошкевич не жалко? А отца? Родного отца вам не жалко?

Он так уверенно задача мне вопросы, что я не могла найти слов, чтобы ответить ему. Жалко? Да, жалко! Они были мне небезразличны, но то, что я испытывала к Отто было намного сильнее всех моих чувств.

- Сядьте, пожалуйста, в машину. Обещаю, теперь это не займет много времени. Опущу так раздражающие вас прелюдия, - попросил он, указав на свой чёрный Кадиллак.

Зачем я послушалась и села? Надо было бежать! Бежать без оглядки! Ну зачем мне всё это нужно было? Ведь жила. Так счастливо жила с ним. Любила и была бы с ним до конца. Ещё несколько месяцев с человеком, которому я отдала свое сердце.., свою душу… Всю себя без остатка.

В машине на мои колени упали те увесистые папки.

- Откройте, - сказал Левин. – Читайте.

Я пробежала глазами по копии допроса некого Юрия Лущенко, служившего полицаем в Шклове, и замотала головой.

- Что? Читать страшно? – с неким ехидством спросил Левин и подкурил сигарету, выдохнув дым в окно. – А я перечитывая по несколько раз в день выучил уже наизусть. Хотите процитирую несколько, но самых главных строк? А не отвечайте. Всё же похвастаюсь своей памятью. Вы же были тогда в Шклове в сорок третьем? Были. Это было лето. Как там Лущенко пишет: «Оберфюрер Клинге был сущий бес. Сначала он спокойно допрашивал этого партизана, некого Никиту Пичугина. Задавал вопросы и даже шутил, когда тот огрызался с ним. Но потом, подойдя чуть ближе к пацану, вытащил у него из нагрудного кармана некую фотографию, где тот с девкой. «Кто это?», - спросил оберфюрер. Пацан ему: «Не твоё дело фашист!». Вот тут он озверел. Сжал фотографию в кулаке и давай бить этого партизана. Так бил, что я сам дрожал от страха. А что бы я ему сделал? Этого зверя и сами немцы боялись. Клинге пацана того потом и пристрелил. Вот так просто достал пистолет из кобуры и пристрелил. Только стрелять там уже некого было. Не тело, а кусок мяса, висящий на крюке. Клинге все боялись, да. А вот переводчица штандартенфюрера фон Таубе не боялась. Ну, мы-то, полицаи, для немцев, что быдло были. Они с нами не особо-то секретничали. Так я краем уха слышал, что она и оберфюрер любовники. Ну, эта фройляйн Лизхен, как её солдаты называли. Вот после того, как она с фон Таубе из Шклова-то уехала, Клинге совсем с цепи сорвался», - он сделал ещё одну, но очень глубокую затяжку. – Там дальше можете и читать. Полицай описывает с какой частотой и как после вашего отъезда оберфюрер Клинге допрашивал в Шклове людей. Листик переверните, - попросил Левин. – А это из показаний полицая из Сенно. Некого Василия Пищалова. Помните такого? Ваш земляк. Уроженец Сенно.

Смутно, но помнила. Они где-то жили на Заречной. Вредный мужик, как и его баба, кстати. Вот её я хорошо запомнила. Такая языкастая праведница. Всё о Милице без устали язык чесала. Потом и обо мне по городу сплетни разносила. Их семейку ещё до войны недолюбливали, но и не трогали.

- Так вот из его показаний именно оберфюрер Клинге приказал повесить Милицу Кривиличко. Она попалась зимой сорок третьего. Допрашивал связную партизанского отряда лейтенант Шульц. Ничего не добившись от неё, отдал женщину солдатам. Её несколько часов избивали и насиловали в сенненском гестапо. Пищалов пишет: «Утром приехал оберфюрер Клинге. Он когда приезжал, там все чуть ли под себя от страха не ходили. Выслужиться хотели, а тут получилось, что нечего было лезть. Милицу давно приметили и наблюдали за ней. Не влезь Шульц в дела Клинге и всё было бы как надо. Сорвал лейтенант планы оберфюрера. Так оберфюрер разметал всё гестапо, а когда Кривичику увидел, ещё больше разозлился. Кричал: на кой чёрт она теперь ему. Повесить. Милицу до виселицы на руках несли. На девке живого места не осталось. Живой труп. Не выжила бы Милица. То, что с ней сотворили, ни одна баба не переживёт. Сынишку её сам Клинге на руках держал, пока его мамку вешали, а потом Зарецкой отвёз. Соседке её. Я чё подумал тогда: не забери Клинге её сына, чтоб с дитем стало бы? И чего к Зарецкай? Он малой совсем в холодной камере сидел. Забыли про него пока над Милицей измывались. Лейтенант Шульц хотел мальца водой облить и на мороз выбросить, а мать заставить смотреть, пока не сознается. Так Милица нарочно злила немца, чтоб про дитё её не вспоминал. А потом уже не до малого было. Сами знаете, мужи бабой занялись. Это я про ребёнка у Клинге спросил. Я ж его, как чёрта боялся, а ради мальца смелости набрался и подошёл к нему». Потом эта тварь просила учесть, что спасла ребёнка, - снова затягиваясь сигаретой, сказал молодой мужчина. – Там дальше про Наташу. Вы тоже знаете её. Связная из отряда лейтенанта Никиты Пичугина, сына вашего любовника полковника Пичугина. Девушку допрашивал сержант Морис, а убил Клинге. Она успела только назвать имя девушки, с которой встречалась на рынке – Лиза Зарецкая. Вошёл Клинге и выгнал всех с допросной. Дело потом затребовал генерал-оберст Кромберг и оно потерялось. Всё так удачно сложилось для вас тогда, а вы ведь были на волосок от смерти, Елизавета Семёновна. Именно после этого Клинге присвоили звание оберфюрера. Сам Кромберг хлопотал. Дядя вашего мужа.

Адам Левин нервно курил и крутил руль автомобиля, резко заворачивая на поворотах и цитируя наизусть показания каждого соприкоснувшегося с Отто свидетеля. Я уже не переворачивала листки в папке. Мои глаза застыли на деле Наташи. Именно с него всё и началось. Нет. С меня. Моя игра в шпионов обошлась слишком дорого для того, кто меня любил. Чтобы спасти меня… Чтобы в очередной раз спасти меня, Отто продал душу дьяволу. Да, дьяволу. Только так я могу назвать дядюшку Вилберта. Дьявол во плоти! Ещё майор Ригер говорил, что генерал-оберст Кромберг просто так ничего не делает. Старый Лис мог похвастаться отличной памятью и в нужный момент припомнить всё своему должнику. Не Рихард дёргал за ниточки, спасая друга, а его дядюшка выгораживал своего цепного пса войны, ведь только ему он мог поручить самые мерзкие задания. Рихард был слишком благороден, чтобы стать личным палачом Кромберга. А вот Отто… Отто стал. Ради меня! Ради моей жизни! Господи, он убивал сотни! Сотни людей!

Я думала, что моё сердце разорвётся в груди, когда Левин всё говорил и говорил о тех зачистках в восточной Европе. Но я не плакала. Я сидела в машине, как истукан, лишь изредка покачиваясь на поворотах. Хотелось хоть как-то собраться с мыслями и произнести хоть слово в защиту Отто, но не могла. Сжимая в кулаках края этих злополучных листков, я на секунду представила, а что если бы меня тогда расстреляли. Что если бы меня арестовали сразу после Наташи? Что было бы? Меньше смертей? Ведь за мной пошёл бы и Отто, и Рихард, и… Кромберг! Да, Кромберг! Многие хотели свалить его с пьедестала власти. Нет. Меньше жертв войны не стало бы. Нашлись бы и другие палачи. Отто убивал, чтобы я жила. Оправдывает ли это его? Не знаю. Передо мной? Да. Ведь и я виновата. Но перед людьми ему оправдания нет и никогда не будет. Пусть любовь самое чисто, светлое и сильное чувство в человеке, но сотни загубленных жизней камнем лежат на другой чаше весов слепой Фемиды.

Не помню как мы подъехали к моему дому. Помню только слова Левина, когда я, прижимая к себе дела минувших лет, выходила из машины:

- Прочтите на досуге, но только не перед сном. И, Елизавета Семёновна, если захотите ещё раз встретиться, то я завтракаю каждое утро в кафе здесь за углом.

Я ничего не ответила ему. Еле переставляя ноги, побрела к дверям дома. И как только закрыла их за собой, медленно сползла на пол, давая волю слезам. Вот и рухнули мои небеса…

Он просил не читать на ночь, но я пренебрегла его предупреждением. Перелистывая листок за листком, читала и запивала вином чуть ли не каждое упоминание о «Клинге».

Клинге… Клинге… Клинге… КЛИНГЕ!!!

И так на нескольких десятках страниц. Допросы полицаев, немецких офицеров, солдат и показания тех, кому посчастливилось выжить во всем этом безумии.

Среди жертв я нашла и имя моего отца. В феврале сорок второго после допроса в сенненском гестапо его расстреляли. Даже не знаю любила ли я его как положено дочери любить отца. В памяти сохранился лишь образ тихого и покладистого мужа, вечно курящего в одиночестве на лавочке во дворе, ответственного участкового, беспрекословно исполняющего свой долг. Но прочитав подробности его смерти, одной бутылки вина стало мало.

Я не просто так оказалась в том грузовике вместе с заложницами. Это был коварных план штандартенфюрера Клинге. Он снова всё просчитал. Меня арестовывают, Милица бежит к партизанам, их командир бросается на выручку дочери, а там его уже ждут немецкие солдаты. Той ночью, когда мы с Отто любили друг друга, моего отца раненного допрашивали в казематах сенненского гестапо. Я ревела до рвоты над этим пожелтевшем от времени листком. Как же он мог любить меня и отдать приказ о расстреле моего отца?!

- Господи! Господи, боже мой! - голосила я, давясь слезами.

Если бы я узнала об этом, то смогла ли полюбить Отто? Ведь получатся, что моя любовь к нему проросла на могиле собственного отца! Тогда мне хотелось умереть. Даже мысль о суициде посетила мою голову. А как иначе? Как иначе было заглушить эти противоречивые чувства во мне? Резко проснувшаяся совесть требовала возмездия, а любовь всё равно искала оправдания его поступлениям. В своих мыслях я металась из крайности в крайность. То молила о прощении когда-то близких мне людей, то проклинала Адама Левина за правду, разрушившую мою жизнь, то пыталась ненавидеть Отто, а потом себя, когда осознала, что моя любовь к нему сильнее ненависти … сильнее меня… сильнее всего святого, что есть в этом мире.

- Ты любила монстра! - скажете вы.

- Нет! – неистово закричу я в ответ. – Я любила человека в этом монстре!

Я любила Отто таким, каким он был. Не буду скрывать: подсознательно я догадывалась о преступлениях, что он совершил. Но до встречи с Левином, я предпочитала не замечать очевидного. Давить на корню любое сомнение в любимом! Так было легче… Так было проще… Так хотелось мне… И даже после всего, что я прочитала в тех злополучных папках, я не перестала его любить. Я нашла ему оправдания. Отто был вынужден пойти на всё это безумие ради меня. Ради любви! Любви?! И тут же, оправдывая его, я вспоминала отца. Господи, я простила Отто всё. Но смерть отца тогда я не смогла ему простить. Как и себя простить за такую роковую любовь к врагу… Наверно поэтому на следующий день, скрыв опухшие веки за черными очками, я пришла в кафе.

- Елизавета Семёновна, я почему-то знал, что вы приедет именно сегодня, - ставя чашку на тарелку, с непринужденной улыбкой сказал Левин.

- Что ему грозит? – спросила я, присаживаясь за столик.

Услужливый официант не заставил себя ждать, но я, отказавшись от предложенного меню, попросила принесли только стакан воды. После вчерашних возлияний в одиночестве у меня было ужасное похмелье.

- Суд. Мы же не фашисты, - без каких-либо эмоций ответил молодой мужчина, провожая взглядом уходящего официанта и поднося чашку ко рту.

- Я и без вас знаю, что суд, - а я вот нервничала. – Что ему грозит?!

Да, я знала что последовало бы за арестом и судом. Военные преступления такого масштаба карались высшей мерой. Отто искали не за допросы с пристрастием. Тогда была война и с пленными особо никто не церемонился. Начиная с лета сорок четвертого оберфюрер Клинге командовал карательным батальоном СС в дивизии Дирлевангера, а после ранения был направлен Кромбергом в Чехию для контроля концлагерей. Он зачищал их, если так можно было это назвать. Среди бумаг я особенного запомнила показания выжившего мальчика:

«Я прятался в бараке. Всех выгоняли строится на аппельплац, а я испугался и спрятался. Я лежал тихо, прижавшись к полу, и боялся даже дышать, когда начищенные до блеска сапоги остановились рядом с моим укрытием.

- Я вас не понимаю, оберфюрер Клинге, - говорил наш комендант штандартенфюрер Бауэр, - не лучше и быстрее будет согнать всех в этот барак и сжечь? Зачем их разделять на небольшие группы?

- В этом бараке все не поместятся, - сказал Клинге и прошёлся вдоль нар.

- Есть ещё два таких барака. Мы не успеем всех отправить в газовые камеры. Потом трупы всё равно придётся сжечь, - нервничая говорил комендант.

- Вы меня, наверно, плохо поняли. У меня приказ зачистить концлагерь, а не скрывать трупы. Времени на это уже нет. Русские в нескольких днях пути отсюда. Огнеметы и горючие нам ещё самим пригодятся. Поэтому женщин и детей в этот барак. Мужчин в газовые камеры, но сначала зондеркоманду, - приказывал оберфюрер Клинге, разворачиваясь к коменданту.

- Но кто будет убирать трупы? Мне что своих солдат отправлять? Пусть бабы с их выродками и таскают трупы! – возмущался Бауэр. – И, вообще, если бы я не был наслышан о вас, оберфюрер Клинге, то подумал бы, что вы специально тянете время, которого, как вы говорите, у нас нет! Пока мы будем небольшими партиями их травить, русские уже будут стучать нам в ворота! Жалеете этих тварей?! Да?! А кто пожалеет нас?! Кто пожалеет моих солдат?! Перетаскать сотни трупов в общую яму?! А потом?! Что потом, оберфюрер Клинге?! Может, прикажите и мне за тачку с лопатой взяться?!

- А вы такой жалкий, чтобы вас жалеть? Нет вы не жалкий. Вы идиот и трус, Бауэр, - спокойно говорил Клинге, ближе подходя к коменданту. И когда встал к нему в плотную повысил голос. – Слух о приближении русских давно гуляет по лагерям. Начни отправлять в газовые камеры женщин и детей, мужчины взбунтуется, а среди кап и в зондеркоманде не такие уж дохляки. Мы в меньшинстве, Бауэр, и на всех патронов не хватит. А надо будет и своими руками ямы выроете! Так что исполняйте приказ, пока я не расстрелял вас за панику!

И уже через несколько минут согнали женщин с детьми в барак, а двери плотно закрыли. Их открыли только русские солдаты…».

Всё бы ничего, но имя этого мальчика теперь мне было знакомо - Адам Левин. Это была его личная месть. Он искала того, чья жестокость сохранила ему жизнь. Ведь поступи Клинге, как советовал комендант, солдаты Красной Армии открыли бы не двери барака, а смотрели бы на тлеющее пепелище.

- Вижу, вы всё ещё сомневаетесь, - слова Левина заставили меня вздрогнуть и оторвать свой взгляд от его блюдца.

Я на мгновение вернулась мыслями в прошлое, вспоминая нашу с Отто первую встречу. Тогда за его ледяными глазами я рассмотрела непоколебимый нрав. И пусть Отто был ещё моим врагом, но меня уже тянуло к нему. И да, как только я села за столик к Левину меня тут же окотило волной сомнений. Может, стоило отпустить всё с миром? Война никого не щадила, требуя от нас всё больше и больше жертв. За что мне проклинать Отто? За то, что он не принес меня в жертву на алтарь самой безбожной войны? Я ведь отреклась от прошлой жизни ради него, и он поступил так же ради меня. Когда-то я сказала ему, что имеем право абсолютно на всё, потому что мы предатели. Мы передавали всех и вся, но только не друг друга.

Мне следовало уйти. Да и вовсе не приходить, поддавшись минутным мукам совести. Если гореть в аду, то вместе с ним. Всё равно за такую любовь я рано или поздно тоже должна была ответить. Но не перед Левином, не перед лицемерным обществом, а перед нашим Создателем. Пусть он бы нас и судил. Вот, что я должна была сделать… уйти. Встать и уйти. Но вместо этого, я осталась неподвижно сидеть.

- Сомнения? – переспросила я, медленно блуждая по лицу не слишком приятного мне собеседника. – Всю нашу жизнь мы испытываем сомнения. А правильно ли мы поступаем или нет? И сейчас эти же сомнения гложут меня, сеньор Левин. Зачем я пришла? Я не смогу его предать. Даже после всего, что узнала о нём. Не смогу.

- А если я вам скажу, что помогу вашему сыну восстановить права на его наследство. Вы сможете беспрепятственно вернуться в Германию. Старая баронесса умерла год назад и земли вашего мужа, скорее всего, уйдут с молотка или отойдут государству, - он специально загонял меня в тупик, ставя свои условия. – Штандартенфюрер фон Таубе хоть и не числится среди военных преступников, но он всё же служил преступному режиму и могут возникнуть некоторые проблемы в наследовании, а я избавлю вас от этого. Вы поймите, Елизавета Семёновна, в моих силах превратить вашу жизнь в сущий ад, или открыть перед вами все двери. Вы и ваши дети нам не нужны. Нам нужен оберфюрер Клинге. И мы всё равно до него доберёмся. С вашей помощью или нет. Решайте.

Будете меня осуждать? Наверно, будете. Вот такая переменчивая штука жизнь. Никогда не знаешь за что в тебя бросят первый камень осуждения.

Любила врага? Осуждаем!

Изменяла мужу? Осуждаем!

Предала любовь? Осуждаем!

Куда не посмотри тебя осуждают за всё. И только ты осуждаешь себя за слабость.

Да, я слабая! Слабая! Я приняла это решение не в кафе! Ещё неделю я ходила сама не своя, обдумывая каждое сказанное Левином слово, но так и не решилась предать Отто. Я не искала больше встреч с чужаком, храня нерешительное молчание. Просто однажды днём с посыльным мне передали белую орхидею, а вместе с ней записку: «Уберете её с окна своей спальни, когда он будет уходить», и всё. Цветок и записка. Орхидею я поставила на подоконник. Записку скомкала и хотела уже выбросить, как голос Отто чуть ли не эхом заполнил собой весь дом:

- Лиза, девочка моя!

Пальцы сами разжались, роняя бумажку на пол. Внутри ёкнуло. И делая всего лишь шаг навстречу входящему в спальню Отто, я растягиваю губы в подобии улыбки, а у самой глаза на мокром месте.

- Лиза, всё хорошо? – встревоженно спрашивает он меня.

- Да, - прошептала я, подходя к Отто. – Я скучала.

По моим щекам потекли слёзы. Потоки чертовых слез! Я с лёгкостью лгала всем, но только не ему. Отто я лгать не умела. Разучилась, когда поняла как сильно я его люблю.

- Лиза, девочка моя, - шептал любимый, обнимая и целуя меня. – Я люблю тебя. Люблю, родная моя.

- Я люблю тебя, - словно в бреду вторила я ему. – Люблю. И я не смогу. Я не могу…

- Знаю, девочка моя. Я всё знаю, - говорил он, раздевая меня.

В то мгновение я не передавала значение его словам. Я тонула в любви. Только рядом с ним я испытывала настоящую эйфорию, теряясь в собственных чувствах и эмоциях. С ним я жила. С ним я дышала. И его я прощала. Прощала за всё… К чёрту всех! К черту прошлое! К черту войну! И Левина тоже к чёрту! Мы сбежим на другой край света! Земля огромная. Нас никто не найдёт… Никогда.

***

Я проснулась не в его объятиях. Но проснулась в его тени. Яркое утреннее солнце ласково заглядывало в наше окно. Но его улыбка была для меня намного ярче этого солнца. Последние пятнадцать лет мои самые лучшие дни начинались с его улыбки. Ведь стоило только Отто улыбнуться, чтобы в ответ улыбнулась я. И не важно, как закончился наш вчерашний день.

- Ты куда-то уходишь? – спросила я, растерянно посмотрев на Отто.

Он был одет, только пиджак лежал на краю постели. Возникло такое чувство, что он вот-вот собирался уйти, но задержался всего на мгновение, чтобы безмолвно сказать мне «прощай», а я проснулась, нарушив его планы.

И вот он присаживается рядом. Берёт меня за руку и, поднося к своим губам, целует каждый пальчик. Целует, глубоко вдыхая запах моей кожи.

- Лиза, - шепчут губы Отто, - столько лет прошло, а ты всё та же девочка в небесно-голубом платье с зелёными глазами, в омуте которых я навсегда утонул. И сейчас смотрю в твои глаза и понимаю, что ты единственная женщина в моей жизни, ради которой я умирал бы тысячи, тысячи раз. Всё ради того, чтобы только ты жила. Ведь без тебя моя жизнь лишилась бы всякого смысла, - остановившись на мизинце, он улыбнулся и в глазах блеснули озорные огоньки. – Чёрт! Я потерял себя в твоих глазах. Но я нисколько не жалею. Я был счастлив с тобой. И всё, что я делал – я делал ради тебя.

Мой любимый поднялся с постели, но приступ кашля заставил сесть обратно. Я вскочив, как обычно бросилась за водой. Меня не было всего пару минут, но этого времени Отто вполне хватило подавить приступ кашля и, подойдя к окну, переставить орхидею на комод.

- Знаешь, что лучи солнца обжигают нежные стебли орхидеи. Они любят свет и тепло, но только в тени высоких деревьев.

От неожиданности я уронила хрустальный стакан. Он с дребезгом разбился, разбросав по полу свои осколки.

- Зачем? Отто, зачем? – зашептала я, переступая босыми ногами искрящуюся на солнце россыпь хрусталя.

- Ну, девочка моя, - уже обнимая горячими ладонями мои щеки, говорил любимый, - всё хорошо. Всё хорошо, родная. Так надо, Лиза. Отпусти меня. Отпусти, родная моя.

Я замотала головой, вцепившись в него.

- Я люблю тебя. Ты лучшее, что было в моей жизни, но сейчас я должен уйти, - его голос стал увереннее и жёстче.

- Нет, - громко сказала я, ещё крепче обнимая Отто. – Хочешь уйти, уходи, но не сегодня. Завтра. Завтра уходи.

- Если я не уйду сегодня, завтра ты возненавидишь меня.

Он нежно убрал мои руки с себя. Накинул пиджак и, прежде чем уйти передёрнул затвор в своем пистолете, запихнув его за спину.

- Я люблю тебя, - долетели до меня его последние слова.

Потом щелчок входных дверей. Я подскочила к окну и, провожая взглядом Отто, замечаю, как трое мужчин обступают его. Одного из них я узнала сразу. Это был Левин.

- Отто! – закричала я, молотя по стеклу. – Отто!

Всё произошло за доли секунды. Выстрелы. Двое падают замертво. Левину хоть и удаётся нажать на курок, но он всё-таки ловит пулю. Они с Отто стреляли друг в друга в упор. Агент Моссад шатаясь из стороны в сторону, успевает добежать до машины и уехать. А мой любимый несколько секунд стоял неподвижно, потом медленно повернулся и поднял голову, посмотрев на меня в окне. И так же медленно сползает вниз.

Секунды замирающие в одном-единственном мгновении. Его улыбка и красные пятна крови, как розы, распускаются на белоснежной рубашке любимого. Мой крик разрывает эту застывшую тишину. Я бегу к нему. Бегу так быстро, что не чувствую боли в ступнях. Осколки хрусталя порезали мне ноги. И всё равно я бегу к нему. По ступенькам… по белому ковру… по мостовой… Бегу и падаю рядом с ним, сбивая коленки.

- Отто! – мой крик заглушает сирены вдалеке. – Отто, пожалуйста, не покидай меня! Любимый мой! Помогите! Кто-нибудь помогите! – оглядываюсь по сторонам. Соседи всё ещё перепуганные перестрелкой в благополучном квартале Буэнос-Айреса, лишь выглядывают из окон. И только несколько осмелились выйти на улицу и бегут ко мне. – Отто, любимый! Отто! Дыши, любимый, дыши! Умоляю, тебя!

Мои слёзы и мольбы были уже бесполезны. Он захлёбывался собственной кровью, но всё равно смотрел на меня и улыбался. Пытаясь что-то мне сказать, Отто едва зашевелил губами. Наклонившись к нему, я замерла.

- Люб… , - вылетело с его последним вздохом и глаза превратились в стекло, в котором я увидела своё окровавленное отражение. Я была вся измазана его кровью. Лицо, волосы, руки, ноги и надетая на голое тело шёлковая комбинация. Я не своего жуткого отражения испугалась, а того, что Отто больше нет. Осталось только его бренное тело лежать на мостовой Буэнос-Айреса. Осталась боль. Моя невыносимая боль.

Мой любимый… мой желанный… мой Отто… Ты так боялся умереть немощным стариком на моих руках, и все равно умер, пусть не немощным стариком, но на моих руках..

- Нет! Нееееет!

Мой истошный крик рвал перепонки, когда меня оттаскивали от него. Меня оттаскивали, а я вырывалась и снова бросалась к нему. Всё происходило, как во сне. В каком-то кошмаре. Люди, стоящие неподалёку. Машины полицейских и скорой помощи. Белые простыни на телах. Ручьи крови под ногами. И вопросы, на которые я не знаю ответов. После укола, что сделали мне медики, я и двух слов не могла связать. Только смотреть в пустоту вокруг себя. Так много людей и все они были чужие.

- Вы разве не видите в каком она состоянии!? – заторможенный голос соседки откуда-то из пустоты.

- Я понимаю, но нам нужно допросить её, - чужой мужской голос.

- Сегодня это у вас не получится. Это я вам, как врач говорю, - ещё один мужской голос.

Я уже дома, но не помню, как дошла. Или, может, не дошла? Меня привели. Сижу на диване укутанная в плед, и смотрю на часы. Их стрелки отматывают время вспять. Час за часом… час за часом… час за часом …

Утро. Сегодняшнее утро. Я прощаюсь с Отто.

Время так летит. Я не могу его остановить. Оно летит с такой быстротой, что вся моя жизнь мелькает картинками.

В небесно-голубом платьице, с белым пояском и в таких же беленьких туфлях, я стояла перед Отто, смотря в его синие глаза. Весь его вид выражал одно превосходство. Длинный нос с горбинкой. Нос нетипичный для германца, скорее всего, достался ему от французских не менее родовитых предков. Вот подбородок у него был немецкий. Волевой квадратный с глубокой ямочкой. Волос под фуражкой, я у него не наблюдала, но будь они, то явно платиновые. Он брился наголо. И рост. Отто был очень высок и статен. Военная форма придаёт мужчинам некую сексуальность, а на моём любимом она просто кричала этой сексуальностью…

- Кто вы? – спросил он.

- Елизавета Зарецкая, - ответила я.

Так началась история нашей любви…

И я хотела остаться в этом прошлом.

***

- Мама, посмотри на меня, - говорит Алекс, усаживаясь на корточки возле кровати. – Мам, ты уже месяц не выходишь из комнаты. Мы с Аней беспокоимся за тебя.

Месяц? Прошёл месяц как Отто не стало и слёзы снова размыли всё вокруг меня.

- Подай мне таблетки, - попросила я сына.

Сил не было самой дотянуться до них. Находясь под действием сильнейших успокоительных, я даже не могла вспомнить когда ела в последний раз. Дочь пыталась накормить. Сидела здесь на краюшке постели и тыкала мне ложкой в рот. Когда это было? Вчера? Или позавчера? Когда? Я ничего не помнила. Таблетки выписанные врачом спасали не только от душевой боли, но и от голода. Ведь после смерти Отто я утратила всякий интерес к жизни.

- Мама, мы тоже очень любили дядю Отто. И нам не хватает его, но надо же хотя бы есть, - сын пытался вернуть меня к жизни, а у самого были воспалённые от недосыпания глаза и уставший вид. На плечи моего мальчика легли не только похороны Отто, но ещё и мать, впавшая в глубокую депрессию. – Вставай, мама. Я приготовил обед для нас. Аня уже накрыла на стол. Мама, пожалуйста.

- Я не хочу, - прошептала я и закрыла глаза. Всё равно ничего не видела из-за слёз.

- Когда погиб отец, ты так не убивалась.

Будто в упрёк напомнил мне сын. Я и правда, не убивалась. Я просто заболела и металась в бреду несколько дней, балансируя между этим миром и тем. Но тогда у меня было желание жить, а теперь его нет. Оно иссякло. Просочилось сквозь пальцы, как вода. Я будто существовала в двух мирах. Пока действовали таблетки, я была с Отто. Но стоило аптечному дурману чуть отпустить моё сознание, как реальность начинала терзать меня. И самая страшная мысль: «Его больше нет!», - давила меня. Всё давила и давила! Я дышать без него не могла. Я хотела умереть… А тут сын меня упрекает. Разве я не исполнила свой материнский долг перед ними? В чём можно меня упрекнуть?

- Когда погиб ваш отец, у меня осталось на руках двое маленьких детей. Вы нуждались во мне, Алекс, и я должна была жить. И у меня не было времени оплакивать вашего отца. Но это не значит, что я не скорбела о нём.

Сын чуть качнулся, и мне в глаза ударило яркое солнце. Щурясь, я уткнулась лицом в подушку.

- Мама, посмотри на меня, пожалуйста, - снова закрывая меня от слепящих лучей, просил Алекс.

Я с неохотой оторвала голову от подушки. Господи, как же Алекс был похож на своего отца. Такие же чистые голубые глаза, и смотрел он на меня так же, как и Рихард когда-то. Взгляд полный обожания и любви.

- Мама, прости меня, если обидел. Я не хотел. Но мы любим тебя, и всегда будем нуждаться в тебе. Даже когда у нас появятся собственные семьи, мы всё равно будем нуждаться в тебе. Ведь ты самый близкий и родной нам человек. Твоя боль – это наша боль. Но сейчас ты должна встать. Ради нас, пожалуйста. Мама, нам очень плохо без тебя, - ладонь Алекса накрыла мою холодную руку, и его тепло стало медленно расползаться по телу. Мой сын, слово, делился со мной частью себя, возвращая утраченное желание жить.

- Ты так похож на отца, - прошептала я, переведя свой взгляд на портрет Рихарда, висящий на стене.

- Он бы не хотел, чтобы ты уморила себя голодом, и дядя Отто тоже.

И дядя Отто тоже… Да, Отто бы уже ругался на меня. Представив, как он заставляет меня насильно есть, я улыбнулась.

- Ну, вот уже лучше, - сказал сын, заметив эту улыбку. – Ты спустишься к нам?

Я кивнула в ответ.

- Тогда мы ждём.

Сын ушёл, а я наконец-то встала с постели. Мне тяжело было приводить себя в порядок после месячного затворничества. Сил совсем не было, но я заставляла себя. Заставляла... Умылась, уложила волосы в прическу, сделала макияж, надела самое красивое платье и спустилась в столовую, где меня уже с нетерпением ждали мои дети. Моя Анюта и мой Сашенька. Увидев на их лицах улыбку, я расплакалась. Но расплакалась уже от счастья. Пусть мои мужчины ушли, но мои дети остались со мной. В Алексе я буду видеть Рихарда, а в глазах Ани Отто.