Глава 21. Меня зовут Рипсимэ
«Все давно уже сказано, но так как никто не слушает, приходится постоянно возвращаться назад и повторять все сначала»
Я закрываю дверь кабинета, осторожно проворачивая ключ в скважине.
С тех пор, как это место стало обителью нашего греха, Аршам всегда оставляет ключ в замке. Для меня. Для моих спонтанных нашествий.
Прелестная предусмотрительность, правда?
Разворачиваюсь к восседающему в кресле хозяину территории.
И приближаюсь.
Цок-цок. Цок-цок.
Звук, аккомпанирующий стуку моего разгоняющегося сердца.
Его глаза повышают градус в крови, она несется по венам, циркулирует с бешеной скоростью, наливает органы острой сладостью предвкушения.
В груди делается тесно.
А я шагаю. Не отрывая от него спокойного взгляда.
Дошагиваю до угла стола и бережно кладу принесенный бумажный пакет на отполированное дерево. Стекло внутри ненавязчиво звякает.
Я сюда за делом пришла. Не для утех.
Однако. Смотрю на бывшего мужа — и молчу.
Под маской его внешней невозмутимости разгорается пекло. Оно отражается в глубине витражных карих глаз. Черты неподвижны, ни один мускул не теряет своей напряженной стылости. Но глаза… Вспышки радости, злости, похоти.
Нужды. Голода.
Эти вспышки меня ослепляют.
И я сама — отражаю. Непроизвольно. Больше всего — злость.
Раздражает эта безмолвная требовательность, недовольство. Дескать, ну наконец-то явилась. Давно ведь не виделись, я не хотела. И сегодня… не было бы ничего…
Но Шахунц встает, чувствуя мои ответные вибрации. Вплотную становится, оттесняя собой весь мир и путь к отступлению. Плавно запускает ладонь мне в волосы, оттягивает их у корней, вынуждая слегка запрокинуть голову. Наше дыхание сплетается.
И спустя секунду мы налетаем друг на друга.
Да, снова поддаемся чувствам, как звери в период гона, пусть и знаем, что конец будет тот же — неизбежная пустота.
Я всё еще хочу причинить боль Аршаму. Сильнее, чем прежде. Потому что моя собственная жжет изнутри. Временно отступает, набирает мощь и снова бьет, вспыхивая безжалостно.
И я ничего не забыла. Никогда.
И поцелуи мои — жалящие. От боли. И ласки агрессивные — от боли. И принимать что-то другое… я не могу. Не смею.
Только жесткую хватку мужских рук на талии, сумасшедшие толчки внутри, инфернальную визуальную сцепку.
Трогаю пальцами вихри на его шее, крупные завитки послушно поддаются. Перебираю их, пока бывший муж, нависая надо мной, неумолимо подводит нас к черте, двигаясь быстро и напористо.
Ядовитое удовольствие звенит в каждой клетке. Взрываюсь, переходя на крупную дрожь, и теряюсь на пару мгновений.
Прихожу в себя, обнаруживаю себя лежащей на Шахунце. Щекой на плече.
Моргаю ошалело, прислушиваясь к его нестройному пульсу.
Он медленно ведет по моей спине ладонью, минует поясницу, оглаживает ягодицу. Жестом таким… расслабленно-нежным, интимным…
А потом касается губами моего виска. Задерживается, дышит. Отстраняется неспешно.
Я замираю.
Что-то хрупкое надламывается под ребрами.
Зажмуриваюсь.
Глупости какие. Еще не хватало придавать значение посткоитальным забавам.
Даже если такое между нами — впервые.
Упираюсь локтями в диван и резко высвобождаюсь из объятий Аршама. Кожа отдает ожогами в тех местах, где он прикасался мгновениями ранее.
Бегу от этих ощущений. Та самая непозволительная роскошь — забываться в тисках своего палача.
Глазами натыкаюсь на использованный презерватив на полу. Хмыкаю беззвучно. Неприглядная проза жизни.
Отрезвляет окончательно.
— Оденься, — подаю ему вещи, — надо поговорить.
Тоже облачаюсь в немного измявшиеся в процессе блузку и юбку.
Было одуряюще хорошо. Но откат неминуем — волна тошноты к себе.
Топлю ее, эту горечь, в действиях. Вынимаю подготовленные бокалы на длинной ножке из пакета. Достаю бутылку отменного вина, электрический штопор. Откупориваю премиальный алкоголь, наполняя пространство ароматом солнца и лета. Лью мистически насыщенную бордовую струю с пиететом.
Попахивает моветоном: женщина в обществе мужчины, наверное, не должна заниматься всем этим. Но… пусть будет наименьшим из зол.
Уже одетый и даже убравший кондом Шахунц принимает бокал и жадно выпивает несколько глотков. Он не любитель вина, знаю, просто утоляет жажду. А я наблюдаю за ним, сама не решаясь пригубить.
Залипаю на упрямом подбородке.
Аршам очень упрямый. Решительный, целеустремленный. Настолько упрямый, что, когда родился Врам, не стал слушать никого, назвал сына в честь отца. А тот был категорически против. Алик, старший брат, поэтому в свое время дал сыну другое имя. Хотя обычно именно первого внука нарекают в честь деда. Скандал прошелся по мне легкой тряской. Недовольство свекров немного пугало, я опасалась, что в дальнейшем из-за этого недопонимания они будут плохо относиться к моему ребенку. Но нет. Только деверь поворчал, что так не делается, грузился, что сам упустил возможность таким образом выказать уважение отцу.
Средний Шахунц во всем такой. Прет напролом там, где ему надо. Всегда верил в свои цели, не мечтал — упорно двигался вперед. Это тоже меня восхищало в нем…
Опускаю ресницы, завершая полет в прошлое.
Прохожу к дивану и опускаюсь на него, Аршам присаживается следом, оставляя расстояние между нами в метр. Вполне прилично, меня устраивает.
Тянусь к его бокалу своим:
— За продолжение твоего рода, — одариваю стенку поверхностным стуком, пережидаю звон, — у нас скоро родится внук.
Только произнеся вслух эту новость, я осознаю, насколько она парадоксальна в том случае, когда Шахунц всё еще пытается стать отцом. Странный возраст — «за сорок». Неопределенный и неоднозначный. Кто-то впервые рожает, как Ната. Кто-то становится бабушкой, как я.
Мы с бывшим мужем довольно молоды для данных статусов. Правда, некритично.
Это сложно уложить в голове. Как и безумно раннюю женитьбу Врама в свое время. Однако… наш ребенок всю жизнь не вписывается в общественные рамки.
Аршам так и застывает. Забыв скрыть эмоции, позволяет мне заметить тени пробежавших по лицу чувств: растерянности, радости, грусти. Я всегда ощущаю это его сожаление по поводу упущенной близости со старшим сыном. И мне тоже жаль. Знаю, он любит Врама. Очень. Как только может родитель любить свое первое дитя — восторгом «авторства», удивлением природному чуду, умилением, гордостью…
Шахунц встает резко и слепо, взгляд отсутствующий. Но и в подобном состоянии бесшумно ставит бокал на стол, педантичен и аккуратен. Выдвигает верхний ящик, извлекает пачку сигарет и массивную металлическую зажигалку. Всё это — отработанно и механически, будто и сам не ведает, что творит. Затем подходит к окну, распахивает его и закуривает. Слышится лязг откидной крышки, следом фирменная зажигалка издает характерное шипение.
Тоже поднимаюсь, оставляю свой бокал рядом с первым и неспешно иду к бывшему мужу, изучая одеревеневшую широкую спину, обтянутую светлой рубашкой. Представляю, сколько мыслей разом одолевают. Я тоже изначально отреагировала оторопью.
Зачем-то, поравнявшись, небрежно отбираю у него сигарету и делаю затяжку. Впускаю никотин, наполняя им рот, но не дальше. Иначе задохнусь. Медленно выпускаю серый дымок, рассматривая клубящиеся причудливые вензеля в воздухе.
Возвращаю сигарету.
— Дилетантка, — справедливо фыркает Аршам.
Язык горчит. Как нутро. Теперь зафиксирован баланс. Наверное, подсознательно именно к этому я и стремилась.
— Еще одно, — начинаю тихо, разглядывая простирающийся ночной город, — несколько недель назад мы встречались с Борисом по его инициативе. Ему не нравится, что Артем своим присутствием триггерит Ираиду. Он предупреждал… угрожал, если быть точнее. Понятия не имею, совпадение или закономерность, но следующим утром Тёма, который до этого так рвался жить с тобой, внезапно возвращается ко мне. Я волнуюсь. Дико. Наш сын сейчас в самом уязвимом возрасте, и мы уязвимы наряду с ним.
Кажется, Шахунц проживает потрясение. Даже рука как-то забыто повисает в воздухе с не перестающей дымить сигаретой.
— Я разберусь. Тебе надо было сразу рассказать.
— Нет. Мне надо было остыть. Чтобы принять: разбираться надо со мной. Артему он ничего бы не сделал по-настоящему, зато это отличный рычаг давления на меня. Руснак умело разыгрывает ход. Я здесь — главная проблема, наша связь. Твой тесть знает. И ты, думаю, тоже осведомлен, что он в курсе. Ты сам говорил мне про поджог… теперь всё ясно.
— Сима. Давай так, — поворачивает голову в пол-оборота, — я обещаю, что утрясу эту тему, и впредь тебе не о чем беспокоиться. С Борисом всё улажу, он не посмеет сунуться к вам. Никогда.
— И с его дочерью? — хмыкаю криво. — Уладишь? Или уже? Лечишь ее? Поддерживаешь?
— Делаю… что могу. Руснак и я, мы помогаем ей восстановиться.
— Он хороший отец. Знаешь, я не злюсь на него. Понимаю. И… верю, что ты разберешься. А вот тебя… нет, Аршам, не понимаю. Зачем ты на ней женился?
Это едва ли не самый важный вопрос прошедших семи лет.
После вопроса о том, чем я это всё заслужила.
— Ты дорожишь ею? — уточняю, тоже взглянув на него, слегка скашивая шею в сторону. — Боишься за нее?
Уголок его рта дергается. Зажатая в пальцах сигарета неумолимо тлеет, но Шахунц больше не прикуривает. Буравит меня сосредоточенно.
— Почему ты не спросила, люблю ли я ее?
— Прекращай. Это глупо. Любви не существует. Для таких, как ты, особенно. Существует чувство комфорта рядом с человеком.
— Ну, разумеется. Ты же поэтому вышла за меня замуж. За бедного тогда еще студента, я обеспечивал тебе нереальный «комфорт», — едкая издевка и стремление подловить меня на неискренности, — в чем заключался твой комфорт рядом со мной в те годы? А сейчас?
— У меня был целеустремленный трудолюбивый муж, которым я гордилась, — отвечаю просто, ничуть не лукавя. — Не выезжай в материальное.
— А сейчас, Сима? Сейчас.
— Неплохой любовник, — равнодушно пожимаю плечами.
Что бы он ни хотел выбить из меня, терпит фиаско.
Последняя реплика вообще заставляет Аршама зависнуть. В глазах вспыхивает предупреждающий огонек.
И в противовес звучит неожиданно ласковое:
— Трусиха…
Я моментально оборачиваюсь к нему всем корпусом и делаю шаг вплотную:
— Чего ты добиваешься?!
Ярость выплескивается шипением, мышцы долбит спазмом. Я так зла сейчас, так задета простейшей провокацией, которая для нас двоих чуть больше, чем провокация. Губы горят от огненного дыхания, со свистом вылетающего изо рта. Подбираюсь вся, словно напасть на бывшего мужа собралась.
— Я?.. — Шахунц подносит сигарету и делает безумно глубокую долгую затяжку, слегка щуря глаза на меня. Выдыхает никотин вверх длинной струей, запрокидывая голову и вынуждая шею натянутся. — Услышать наконец-то, чего добиваешься ты, Сима…
Он оглядывается в поисках пепельницы, не находит ее на подоконнике и стреляет взглядом в направлении стола, целую секунду раздумывая, идти туда или нет.
И тушит окурок об подоконник.
Выбивая меня из колеи и действиями… не только словами.
Возвращается визуально. Ко мне. Решительностью на дне глаз режет, надвигаясь.
— Ну же, произнеси это вслух… всё, что давно хочешь плюнуть мне в лицо.
Шепот катастрофически концентрированный.
Подбивает меня на взрыв. Выброс накопившихся претензий и обид.
Зачем ему это?
По коже проносится ворох копотливых мурашек. Не по себе.
Азарт. Боль. Путаность мыслей.
— Например, что ты всегда был конченым эгоистом? — разлепляю губы всего лишь в нескольких сантиметрах от его губ, — и думал о себе в первую очередь?
— О себе, значит. И что же, позволь узнать, тебя не устраивало, не хватало в браке?
— Мужа.
Я не могла сказать «тебя», это прозвучало бы слишком уязвимо, являясь правдой. А вот «мужа» — вполне абстрактно и верно. И я повторяю, наливаясь смелостью:
— Мне не хватало мужа, Аршам.
Кивает коротко.
В ноздри всё сильнее бьет запах мужской кожи, перебивающий сигаретный флер. И еще… до неконтролируемой дрожи знакомые нотки парфюма.
— И мы вернулись к моему изначальному вопросу. О каком комфорте рядом со мной ты говорила? Что удерживало тебя рядом со мной? Если я не устраивал тебя как муж.
Да, черт тебя дери, да! Любила! Боготворила! Да!
Безмолвный крик остается пульсацией на кончике языке.
Упрямо встряхиваю головой:
— Ты шутишь? Что меня удерживало? Мы были семьей! Это ты ушел, тебя давай и спросим, чего же тебе, мать твою, не хватало?!
— Уверена, что готова услышать ответ? Что окрепла и заматерела до такой степени? Подумай.
Это намек на мою слабохарактерность и… инфантильность?..
— Уверена, — обожженная его спокойствием, заставляю и себя говорить сдержаннее, пока внутри скрежещет от гнева.
— Красота свободного диалога, — скалится в едкой ухмылке, и мне хочется его ударить. Сию секунду. — А теперь еще раз. Тщательно формулируй вопросы. Один верный вопрос избавляет от десятков бессмысленных и пустых разговоров, Сима.
Вот. Вот почему он достиг высот — безупречное владение собой, грамотная дипломатия, эмпатия и хватка.
— Тогда достаточно досужей болтовни, — суживаю веки с вызовом, — перестань меня поучать и отвечай. Назови конкретные причины, я готова их услышать. Чего тебе не хватало в нашем браке? Почему ты женился на Ираиде?
— Как тебе такое: мне тоже не хватало жены, — первой же репликой на поражение, — ты меня не устраивала в этой роли.
И снова по телу скачут мурашки. Теперь — ледяные, царапающие, гадкие.
Воздух в груди стынет.
Витражные глаза напротив полыхают от злости. И сигналят о моем неумолимо приближающемся крушении. Мол, получай что пожелала, я сам этого — не хотел.
Отраженно поджимаем губы. Запальчиво, свирепо.
Аршам внезапно подается назад, а потом и вовсе отходит. С шумом падает на диван и вжимается в спинку, рвано растирая ладонями лицо.
Будто и ему — непросто. Однако происходящее — неизбежно. Кажется, мы дошли до финальной ноты.
А я до сих пор не могу полноценно вдохнуть. Пространство у окна всё еще фантомно заполнено Шахунцем, и я подсознательно не двигаюсь, чтобы не соприкоснуться с ним.
— На словах, Сима, ты вроде как взяла ответственность за свою жизнь на себя, на деле же… никогда не переставала винить меня. Разве это не лицемерие? — ловит мой взгляд и продолжает выкручивать внутренности ранящей откровенностью. — Сильным мужчинам не нравятся слабые женщины. Это ложь, что сильные любят заботиться о слабых. Первобытная жажда побед, сражений, власти — вот это уже правда. Я не мог стоять на месте, я хотел достичь вершин. А ты оставалась где-то внизу, после свадьбы растеряв все свои интересы и стремления. Ты отказывалась шагать со мной как равная. Ты предпочитала наблюдать и восхищаться. Позиция, которую я никогда не принимал в людях, бесцельно растрачивающих свое существование.
Он устало прикрывает веки, черты лица измученные, под глазами ложатся тени.
А с ужасом вдруг подлавливаю себя на том, что, заведомо соглашаясь со сказанным, хочу оправдаться… якобы объяснить, что я как настоящая преданная жена предпочитала заботиться о нем. О детях. Но — не о себе, не о своих мечтах. И что это… если не оправдания? Жалкие и примитивные.
С удивлением понимаю, что мне нечего ему возразить. Я и сама ощущала себя на дне не раз…
— Я очень скоро осознал, что наш брак всё же ошибка. А потом из года в год в тебе разочаровывался. Видишь, как оно… ты разочаровалась во мне разом, когда я ушел, а я — на протяжении семнадцати лет, пока мы были вместе.
Его слова — камни, и я — под обвалом.
— Почему я женился на Ире? — открывает глаза и палит в меня жестко, не щадя, — потому что она равная мне. Потому что покрывала все мои потребности в той, кто шагает рядом. Потому что не боялась своих амбиций, не пряталась за бытом, не зарывала потенциал в мнимых семейных ценностях. Потому что себя она любила больше, чем меня. Потому что себя ценила выше, чем всех вокруг. Потому что, блядь, в конце концов, ее можно было смело выводить в общество, не опасаясь, что потеряется на моем фоне или не сможет вести себя подобающе. Говоря твоим языком, мне с ней было комфортно.
— Тогда почему ты и ей изменяешь? — боже, в горле так сухо, что я дергаюсь от боли, заговорив.
— Еще один занимательный вопрос. Относительный. Шокирую твои традиционные представления, родная, — ребра ломит от этого скабрезного «родная», давлюсь непроизвольным вздохом и поясницей облокачиваюсь об подоконник, чтобы не свалиться на пол, — измена это не о любви и предательстве в подавляющем числе случаев. И даже не о сексе, новых ощущениях и подобном. Это — опять история про власть. Контроль. Если я хотел определенную женщину в свою постель, почему я должен был себе в этом отказывать? Морщишься? — снисходительная усмешка. — Да, под углом твоего взгляда выглядит изменой, я же — вижу здоровое мужское поведение. Развернем игру «Кто прав?», или ты в состоянии перетрясти свои стереотипы и впустить правдивую информацию? Как сознательный человек.
Я, наверное, сейчас нашпигована отвращением до заворота кишок. Сильно тошнит. Широко раскрываю рот и дышу, чтобы отогнать горчащий позыв.
Меня пенит от цинизма Аршама, и я так бурно реагирую, что, пожалуй, себя ненавижу даже больше, чем его.
— Такие, как ты, должны изначально жениться на себе подобных… суках, стервах. По справедливости. Зачем вы берете в жены чистых девочек и калечите им психику?
— Жалеешь себя? Не нравится, какой ты сейчас стала после «искалеченной психики»?
Ошарашенно хлопаю ресницами.
Шахунц так искусно переворачивает стрелки… и мне вновь нечего возразить.
И он это прекрасно знает.
— У тебя в голове есть образ, и ты считаешь его единственно верным. Но когда ты перестанешь путать свои догадки с чужими намерениями, тебе станет легче. По-взрослому прямо взгляни правде в глаза. Ты вышла замуж, потому что я тебя зацепил. Я женился, потому что ты меня зацепила. Я твои ожидания оправдал, ты мои — нет. Ты меня полюбила, я — хорошо к тебе относился. И никогда ничего не обещал. Однако при этом, взяв на себя ответственность, я обеспечивал тебя, старался быть деликатным и дать всё, что в моих силах…
— Кроме себя, — нервно хохочу, не веря в разворачивающийся сюр. — Получается, ты просто поставил галочку: завел семью, чтобы от тебя отстали, надел маску примерного семьянина и… продолжил жить, ни в чем себе не отказывая…
— Ограниченные люди не могут простить такую свободу другим, я понимаю.
Я застываю. Растягивая дрожащие губы в подобии улыбки.
Боги, это по-зверски нещадное чувство, когда тебе хочется рвать на себе волосы, а ты стоишь и улыбаешься из последних крупиц воли. И во взопревшей груди обреченно сокращается униженная, растоптанная чужим равнодушием проклятая мышца.
Подсознательно мне всегда было страшно услышать, что я была для Шахунца пустым местом и растратила столько лет, обманываясь призрачным благополучием. Реальность превзошла представления.
Я раскурочена.
И вот почему я хотела мести, хотела его боли. Я всей душой желала, чтобы бывший муж примерил мою шкуру. Чтобы познал мучительную резь собственной ненужности. Чтобы ощутил вкус холодного безразличия. Потерял веру в себя.
Чтобы его вакхическая философия разбилась вдребезги и исполосовала броню бесчувственности, подорвав эти безнравственные ориентиры.
— Ты велел мне плюнуть тебе в лицо, — отрываюсь от окна и курсирую к нему, выпрямляя спину и сохраняя искусственную дрянную улыбку, — «красота свободного диалога» на практике: ты просто ублюдок, привыкший оправдывать свою моральную немощность современными понятиями о свободных отношениях в репертуаре «никто никому ничего не должен». Продолжай верить в свое «мужское» могущество, «родной», — склоняюсь к нему, кладу ладонь на щеку, нежно поглаживая, на ура используя прием контрастов из его арсенала, — и всё же помни: ты всего лишь ублюдок.
Хочу отстраниться и отнять руку, но Аршам внезапно хватает меня за предплечье и тянет на себя, нанизывая на демонически темный взгляд:
— Да, — обжигает запястье порочным прикосновением сухих теплых губ, не прекращая смотреть в глаза, — а ты трусиха. Которая застряла в своей боли.
Рвусь на волю, обозленная новой порцией острых, как лезвие, откровений. Однако Шахунц не позволяет. Буравит угрюмо, внимательно. Прощупывает взором.
— Этот разговор мог состояться еще семь лет назад. Но мы оба предпочли обойти его. Ты бы не выдержала. А я не хотел тебя добивать.
— Какая забота. Я готова расплакаться… — дергаюсь рьянее, не теряя надежды вырваться. — Дай угадаю, ты ко всему прочему еще и благочестиво молился за мою грешную душу все эти годы, да?
Аршам резко вскидывает корпус ближе ко мне и второй ладонью оплетает заднюю поверхность моей шеи, фиксируя в одном положении и лишая возможности шевелиться.
Не лучшее время для шуток, соглашусь.
У нас тут ад разворачивается.
Мы его и так давно откладывали.
Тяжело дышу, рассматривая его расширенные зрачки, в которых отражаюсь. Наверняка, как и он в моих.
Что-то встает поперек горла и отнимает кислород. Я не могу сглотнуть.
Мне вдруг делается дико страшно.
Здесь и сейчас я уязвимее, чем была когда-то. Внезапно.
Со всей своей эмоциональной зрелостью и выдержкой.
Аршам — моя отрава. Только он способен так ранить меня, вывести через строй ненависти, ревности, отрицания, наслаждения, сжигающей похоти, страха, стыда.
Сердце натужно пружинит о ребра.
Пауза кажется бесчеловечно долгой.
— Я конченый эгоист, но я дал тебе всё, что казалось мне важным.
— Я дала тебе больше. Несравнимо.
— Верно. Но я тебя об этом не просил. И надо было отказаться еще тогда… слышишь? — раздирает мои жилы напоминанием о первой встрече. — Надо было отказаться, когда ты была настоящей Рипсимэ. И не губить себя.
Шахунц неожиданно отпускает меня.
Эта свобода мнится мне петлей.
Я распрямляюсь механически, оглушенная и сломленная.
— Ты получила ответы на все интересующие тебя вопросы или еще побеседуем?
Отворачиваюсь, не имея сил вынести еще хотя бы секунду зрительного контакта с ним. Безотчетно подхожу к столу. Разглядываю натюрморт из бутылки и недопитых бокалов.
Руку протягиваю тоже на автомате.
Указательным пальцем медленно и небрежно толкаю к краю один, затем второй бокал.
Звон битого стекла. Капли вина на обуви, ногах и юбке.
Баланс. Внешнего и внутреннего.
Разворачиваюсь и вышагиваю к двери.
Понурым цокотом.