Глава 26. Меня зовут Рипсимэ
«Всего три слова. Я люблю Вас. Они прозвучали так безнадежно. Будто он сказал: "Я болен раком". Вот и вся его сказка»
После пронзительной тишины, воцарившейся в сознании на несколько долгих секунд, пульс бешеным ревом бахает по перепонкам, заставляя моментально оглохнуть на контрасте. Я словно плотной завесой ограждаюсь от внешнего мира: от звуков, запахов, течения времени. И, бессодержательно разглядывая неровный строй серебристых пуговиц, предаюсь внутренней какофонии, разом сделавшейся громче, интенсивнее, беспощаднее.
Безумно хочется вскинуть ладони и закрыть уши, чтобы разогнать к чертям вакханалию в голове: панику, вину, стыд, страх…
А я не могу.
Парализовало до немого ужаса. Невозможно пошевелиться.
Пока не улавливаю движение перед собой и не чувствую нарушение своих границ.
И организм будто мобилизует все силы на инстинкт самосохранения.
Проглатываю сгусток застрявших в горле эмоций, настраиваясь на оборону.
— Ты что-то хотел? — буквально выталкиваю тяжело и колко, резко вскидывая глаза на подошедшего Аршама.
Он не мигая всматривается в меня. Успел взять себя в руки, но отголоски первой реакции на мой внешний вид всё еще плещутся на дне взгляда. Почти идеальное самообладание.
— Хотел узнать, почему оказался у тебя в черном списке? — ровно, выверенно, требовательно. — Второй месяц выслушиваю гудки. Без возможности дозвониться.
— Ну? Узнал? — задираю подбородок выше, через провокацию подтверждая то, что Шахунц уже и так прочел по мне.
Что-то незримое натягивается между нами. Туго. До скрипа. Готовое вот-вот… вот-вот лопнуть.
Бывший муж бесконечно медленно инспектирует мое лицо от глаз к подбородку. Я ощущаю каждый миллиметр кожи, по которой он скользит, так живо и остро, словно прикасается физически.
Аршам делает протяжную остановку на губах.
И возвращается в обратном порядке, поднимаясь к глазам. Конечная.
Скупой кивок — его ответ.
Меня… насквозь прошивает.
— Вот и отлично, — отсекаю, ядовито усмехаясь.
Бред же. Разве это похоже на разговор двух взрослых людей? Отнюдь.
При этом же — разве нам есть что сказать сейчас друг другу?
Стремительно разворачиваюсь, извлекая ключи из кармана. Действия удивительно четкие и уверенные. Писк. Раскрытая дверь. Шаг в подъезд. Лифт. Порог квартиры.
Снимаю обувь, шлепаю по паркету до входа в гостиную. Бреду обратно. У тапочек стопорюсь, словно и не вижу их, насквозь смотрю. Забываю, за чем именно пришла. Всё во мне гудит. Параноидально путаюсь в мыслях, ни за одну не получается зацепиться.
За виски хватаюсь в очередной попытке утихомирить мучительный звон.
Я всё сделала правильно.
Что ж так паршиво-то, а?
Совсем рядом раздается стук. Словно душу мне вышибли — так дергаюсь, испугавшись.
Рванув с места, распахиваю металлическое полотно.
Нервно. Зло. Далеко не гостеприимно.
Шахунц тут же агрессивно подается вперед, прет на меня, вынуждая отступать вглубь. И я вскоре непроизвольно вжимаюсь в стену. Но зрительный контакт — яростный и неуступчивый — сохраняю. А он возвышается и тоже останавливается, оставляя между нами не больше метра.
Мы почему-то оба дышим рвано. Слегка приоткрыв рты. Тяжело двигая грудной клеткой. Как если бы бежали кросс вместе.
Задыхаемся. Будто и дальше метры накручиваем.
Бывший муж не говорит ничего. Разглядывает молча, как и на улице. Но теперь чуть иначе. Лихорадочно. Отчаянно. Горько.
Я замираю под этими давящими взглядами. Я теряюсь. Я не верю…
…что читаю в них то, на что Аршам не имеет никакого права.
— Не смей! — хриплым воплем выплескивается из меня протест.
Он моргает и глазами своими тоскливыми запускает в самой моей сути, что так старательно прятала от него всё это время, новый виток глухой черной безысходности.
Ледяные мурашки шипами искалывают тело.
Старые и свежие раны резонируют густой вибрацией. Я захлебываюсь болью.
И зверею. Загнанная в угол неозвученными обвинениями.
— Пошел вон! — ору во весь голос и тону в собственном крике.
Аршам протягивает руку, видимо, желая успокоить, а меня этот жест добивает. В щепки просто.
— Не смей! — отбиваюсь и в истерике начинаю бить его по плечам, отталкивая. — Не смей трогать меня! Смотреть на меня! Приближаться ко мне!
Обезумевшей фурией нападаю на бывшего мужа, подгоняя его к выходу.
По диафрагме хлещу только так.
Он не сопротивляется.
Лишь взглядом своим прожигать продолжает.
А мне больнее от этого стеклянного молчания… Хоть слово произнес бы…
Зачем сердце травит?! И без того я вся в трещинах и разломах…
— Вон… — на сиплом издыхании, выставляя за порог.
Дверью следом хлопаю что есть мочи. Стены ходуном.
Ключ в скважине перекручиваю до предела. Закрываюсь на все замки.
И пополам сгибаюсь, панически ловя воздух шумными жадными вдохами.
Меня кроет убийственной ломкой.
Оседаю на пол, подтягиваю к себе ноги, обнимаю их и прячу лицо в коленях. Так и сижу в темноте до тех пор, пока дребезжание внутри не стихает.
Когда я хотела отомстить бывшему мужу и сделать ему как можно больнее, и представить себе не могла…
…что и на этот раз пострадаю сильнее него…
От глубинного паломничества к шрамам, что сегодня волей-неволей были распороты вновь, в какой-то миг меня отвлекает вибрация телефона, забытого на консоли. Нехотя разгибаюсь, морщась от того, как конечности начинают зудеть при движении после долгой статики.
— Да, Наташ? — еле ворочу языком, пробуя действительность на вкус.
— Кажется, я попала, — сообщает паническим шепотом без прелюдий, — меня тут вербуют по полной… — коротко рассказывает о том, где находится, не подозревая, что я и так в курсе. — Насколько прилично выходить замуж в третий раз?
Усмехаюсь. Да кто ж определяет эту «приличность»? Если жизнь твоя и только тебе отвечать за нее. И почему нам внушают обратное, заставляя верить в ложные постулаты?..
— Я очень рада за тебя, очень… — говорю и сама же чувствую, что полноценной радости выказать не получается, голос бесцветный и понурый.
— Эй… что с тобой?
Луплю пустыми глазами по темноте. Глазницы сухие, словно я плакала часы напролет, хотя и слезинки не пролила. Печет, как во время высокой температуры. Только в эту секунду ощущаю, насколько выпотрошена.
— Нет-нет, просто слабость какая-то накатила… может, заболеваю. Ты отдохни там хорошенько, всё мне расскажешь потом.
— Ага… ну не будем озвучивать имя этой «слабости»… — на заднем фоне ее поторапливают, зовя к столу, — завтра поговорим.
Разумеется, она проницательна. Подруги часто лучше нас самих понимают, что происходит. И четко дают этому определение.
Я откладываю смартфон на паркет и утыкаюсь макушкой в стену. Веки опускаются, и снова скопом нападают мысли. Правда, теперь всё же упорядочиваю их. Раскладываю по полочкам, добиваясь ясности в сознании. Ищу способ собрать себя. Выход ищу.
Сколько я так сижу, не меняя позы? Не знаю. Возможно, до глубокой ночи. Безжизненно и отрешенно. При этом боль в затекших мышцах вроде как свидетельствует о том, что я очень даже жива. Однако она не идет ни в какое сравнение с той щиплющей болью, что травит меня изнутри, пульсируя в ранах.
Поскольку я оставалась сидеть там же в прихожей, легкий шум на лестничной площадке слышу сразу. Кто-то не прекращает вошкаться, будто очень долго не может найти ключи, тяжелые тягучие вздохи сопровождают процесс.
Сердце ёкает. Сигналом узнавания.
Я встаю с вынужденными промедлениями, дотягиваюсь до выключателя, и, жмурясь от вспыхнувшего света и с трудом перебирая ногами, открываю замки.
Дверь распахиваю с абсолютно ровным пульсом. Спокойная. Уверенная в единственно верном решении.
Для Аршама это словно и не является неожиданностью — то, что отворяю ему еще до того, как он постучится. Для меня тоже — словно не является неожиданностью, что вижу сейчас его на пороге. Опять.
Будто ночной приход — закономерность. Парадоксальная закономерность в сотворенном нами хаосе, достигшем критической отметки.
Шахунц вваливается в квартиру. И по его шаткой походке я безошибочно устанавливаю крайнюю степень опьянения. Вусмерть. Я никогда не наблюдала бывшего мужа в таком состоянии. Он умел пить и делал это с наслаждением. Смаковал, не превращаясь в подобие субстанции.
Едва успеваю закрыть за ним, Аршама как срубает. Он грузно оседает на колени, цепляясь ладонью за стену. А я стремительно обхожу его с намерением помочь. Но застываю в шаге. Потому что Шахунц начинает смеяться. Тихо. Утробно. Зловеще.
Голова опущена, волосы упали на лоб небрежной волной, рот кривится в ухмылке.
На себя не похож совершенно.
Ворот рубашки оттянут, пуговицы расстегнуты до середины, рукава закатаны. Весь измятый, неопрятный.
Поверженный.
И внезапно в подтверждение этой моей мысли он интересуется развязным тоном:
— Ты довольна? Добилась своего? — слова произносит на удивление внятно для такой кондиции.
Молчу.
Бывший муж фыркает пьяно, лениво облизывает нижнюю губу и прочесывает ее зубами. Лишь после проделанных манипуляций неспешно вскидывает на меня глаза. Требовательно. Взыскательно.
— Я валяюсь на коленях перед тобой… и спрашиваю тебя: ты добилась, чего хотела, Си… Рипсимэ?..
Прицелом в самую душу. На мушке, черт возьми.
У него взгляд побитой собаки. Он нараспашку. И изодран своими же вылезшими наружу истинными чувствами.
Мужчины ведь часто идентифицируют бывших как собственность. В нашем случае всё еще и усугублено моими провокациями последние месяцев шесть-семь. Даже понимая, что никаких прав на меня не имеет, Аршам продолжает смотреть с жгучим укором. Будто я ему изменила, а не он — мне. Все годы брака.
Говорят, женская измена намного страшнее. Если мужчина может оправдаться, что это была минутная слабость или же ничего не значащее физическое удовольствие, то женщина… женщина оправданий не ищет. Потому что, когда она шла на этот шаг, ее извилины уже рассчитали все «за» и «против». Она осознанно — телом, душой и сердцем — предала мужчину.
Быть может, и Аршам того же мнения? Как он сказал тогда: его связи и не измена вовсе, это черта характера — способ демонстрации контроля и проявления власти. А вот мой поступок для него, исходя из логики, — предательство.
Боже. Боже мой. Я больше не могу.
— Ты просто не удержался на ногах, — протягиваю наконец-то руку, но встречаю игнор.
— А ты… конечно… хотела бы, чтоб сам упал ниц?
— Я бы хотела, чтобы ты оставил меня в покое.
— Да ладно?.. — похабный смешок.
Взгляд Шахунца ловит в фокус мою злополучную кофточку, эти гребаные неправильно застегнутые пуговицы — я ведь так и не переоделась. Карие глаза с пугающей быстротой наливаются кровью. Становятся дикими, одержимыми просто.
Я упускаю момент выпада, Аршам настигает меня и, рванув за ткань, тянет ее с буйной невменяемостью, нацелившись уничтожить доказательство моего «падения» в его понимании. Рыкая сквозь стиснутые зубы, дергает неистово, и серебристыми бусинками часть пуговиц отлетает на стену и на пол. Следом раздается треск разрываемой одежды. Я охаю и спешу отступить, но он сцапывает мое запястье и толкает к себе, отчего и теряю равновесие.
Невольно оседаю перед ним, зеркаля позу.
Ошарашенно взметаю ладони в попытке отстраниться, однако бывший муж, пусть и нетрезвый, в разы сильнее. В нем словно бешенство вспыхнуло. Не отпускает, крепко пленив. Второй рукой ныряет под перекрутившуюся лямку бюстгальтера, которая теперь выглядывает из-под висящего на плече лоскута от блузки, и, подцепив пальцем, сосредотачивает на ней свой безумный взгляд.
Не шевелюсь.
На мне сейчас один из лимитированных комплектов, Наташа тогда вдохновилась поездкой по СНГ и создала коллекцию, где фишкой были лямки с орнаментами различных народностей. Я выбрала свой родной.
Почему Шахунца торкает? Он узнает узоры, которые когда-то вырисовывал на золоте, оттачивая свое ювелирное мастерство. Когда нас еще звали «семьей»…
Мы оба замираем. Окостенело замираем, не дыша совсем.
А потом бывший муж опускает стеклянный взор ниже… на мою грудь. Однозначно думая о том, что недавно к ней прикасался другой мужчина. И такое потрясение отражается в его глазах, что мне прессом сдавливает диафрагму.
— Прикройся… — отводит глаза.
Отнимает от меня свои руки, грузно шлепается на ягодицы и перегруппировывается заторможенно, спиной упираясь в стену и сгибая ноги в коленях.
Получив свободу, ощущаю холодок на обнаженной теперь коже. Позволяю несчастной ткани стечь с плеч, разворачиваю блузку задней стороной и накидываю на себя, укрываясь.
— Блядь… — растирает Аршам лицо, выдавая вибрирующую в нем растерянность, — блядь…
И вновь раздается жуткий смех. Лающий какой-то, дребезжащий.
Я тоже перебираюсь к стене, сил держать спину нет, нуждаюсь в опоре.
— Доигрался, сука… доигрался… в щепки просто… разъебанный.
По нервам резонирует это признание, позвоночник дробит морозцем.
— Почему я в самом начале не пресек твое желание мстить…
Это не звучит вопросом. Ибо ответа не требуется. Пожалуй, теперь мы готовы признать причины с предельной честностью. У меня была незажившая рана, подстегивающая к реваншу. А у него — неожиданно выявилась неспособность противостоять моим метким провокациям. Проще говоря, я стала постыдной слабостью самодостаточного мужчины.
Каждый из нас недооценивал другого. Недооценивал общее прошлое. Недооценивал мощь искушения победить любой ценой.
— А ты мог? — вопрошаю надсадно, глядя в одну точку где-то перед собой.
— Я мог. Я — не хотел.
Откровение не впечатляет меня. Никак. А то, что следует за ним, вызывает резкий выброс кислоты в организм, разъедающей нутро:
— Ты взрастила в себе тьму, на которую я отзывался, к которой примагничивался… которой жаждал.
— Ты бредишь…
— Невозможно стать сильной и при этом оставаться по-прежнему хорошей, — обрубает меня на полуслове, — знаешь же, как говорят: твоя энергия — самая дорогая валюта? Твоя энергия, Сима, действительно очень ценна. Раньше ты была светлым лучиком, а теперь… ты — целое обжигающее солнце.
Как реагировать на то, что явилась для кого-то завораживающей тьмой? Я не хочу с этим соглашаться… Но. Я осознаю — он прав.
Зовущая тьма и откликающийся на нее.
И… вот они мы — сломленные грешники.
Боковым зрением считываю движение Шахунца, он поворачивает голову ко мне, какое-то время безмолвно изучает профиль, и затем растягивает горько:
— Я так давно не испытывал настоящих эмоций, волнения, азарта… и барахтался в приевшейся повседневности, пока ты не объявила мне войну на ровном месте. Я жил по инерции, Сима. А ты пришла и взорвала мою обыденность. Как я мог не поддаться? Не рискнуть?.. Ты слишком ярко сияла… без шанса не повестись на твой огонек.
Мне так страшно услышать то, что он скажет дальше, что я перебиваю дергано:
— Красивое обоснование очередной измены. Сколько было тех, кто приманивал тебя, как мотылька?.. Только не отвечай, пожалуйста. Вопрос риторический. Как и всё, что с тобой связано.
— Ты говоришь так, будто в нашей с тобой жизни не было ничего хорошего, — выдает ломко и ухмыляется грустно.
Я плавно оборачиваюсь к нему, настраиваю зрительный контакт и шепчу задушено:
— Я не помню… я не помню то хорошее, что было. Я хочу… но не получается… всё перекрашено в черный.
У него в глазах мелькает понимание. Он сам убил те ростки тепла между нами. Сам растоптал их. Оставив за собой унылый пустырь.
Аршам протягивает ладонь и тыльной стороной, самыми кончиками пальцев невесомо касается моей щеки:
— Женщина, которая меня любила. Женщина, которую я даже не пытался полюбить, — я сглатываю, — а когда… когда я, блядь, постиг эту жизнь… выяснилось, что опоздал. К тебе.
Меня всю дрожью стягивает.
Боль, неподдельная, чистая, концентрированная боль в его голосе бьет на поражение. Зеркалится во мне, разрастается, набухает. И так ее много, этой боли, что внутри нестерпимо печет.
Я пришла к тому, за чем гналась эти месяцы: переиграла наши роли, вынудила бывшего мужа примерить свою шкуру. Он нуждается во мне, мучается от невозможности быть рядом, страдает из-за моей отрешенности.
Однако.
И капли удовлетворения победа не приносит.
Мне только хуже. Ему больно. Мне — больнее.
Мерный тлен, замкнутый круг, нерушимая круговерть судьбы.
Апогей наших ошибок.
— Уходи, — хриплю сухими губами, горло саднит, — уходи.
Рву нити каната, обветренного, расхристанного и испачканного моей собственной кровью.
Это точка.
Шахунц на секунду каменеет. Потом опускает ресницы. Еще один взмах вверх. И контрольный в меня.
Нет. Я не передумаю. Не дам слабины. Не отступлю. Не поддамся. Не впущу в себя.
Сама разрываю визуальную сцепку, отсаживаясь.
Лишь в это мгновение отчетливо ощущаю алкогольные пары, исходящие от него. Мы возвращаемся в реальность после крохотного путешествия в запретные зоны.
Разбитые, уставшие, разочарованные.
Он старательно встает на ноги с помощью стены. Слегка неустойчиво делает первый шаг. Разворачивается. И, больше не глядя на меня, держит курс к двери.
— Аршам, — окликаю его в спину, которая тотчас застывает неподвижно, — навсегда, слышишь? Уходи навсегда.
И закрываю глаза.
Как тяжеловесны эти «никогда» и «навсегда».
* * *
Оставшиеся до утра часы понятия не имею, как проходят. После душа я ныряю в постель и лежу смирно, будто оловянный солдатик. Не моргая даже практически. Где-то в глубине, где порядком стихла смута, всё равно помигивают беспокойные угольки. От одной копеечной свечи, упоминал классик, Москва сгорела. От одного неугасшего уголька и я сгорю запросто.
Поэтому… силюсь не тревожить коматозную тишь в груди.
И, встав, двигаюсь медленно-медленно. Пусть и знаю, что в последний праздничный выходной в мастерской никого нет, убегаю туда, чтобы утопнуть в бумагах, не думать пока ни о чем, отложить этот губительный анализ.
Собираюсь слишком долго. Заставляю себя действовать по привычным алгоритмам.
Только, в этот раз, заперев дверь, игнорирую лифт и плетусь вниз со скоростью черепахи, пересчитывая ступеньки. Оказавшись на улице, жмурюсь от яркого солнца, выставляя у лба спасительный козырек из ладони.
— Мам? — раздается совсем рядом.
Все физиологические функции стопорятся. Вмиг. Как по команде.
Голос Врама. Быть не может. Я с ума схожу.
— Мам, — повторяется настойчивее.
И прямо передо мной материализуется мужская фигура, раскинувшая в зазывающем приветственном жесте руки в стороны.
Миллиметр за миллиметром я поднимаю глаза на него.
Сердце удар пропускает, скукоживаясь тоскливо.
Аршам. Молодой Аршам. Копия. Каким я его встретила впервые. Каким полюбила. Какому доверилась…
Взгляд мечется от невестки, с улыбкой стоящей у такси, к сыну, который усмехается на мое потрясение. И вдруг сам сгребает в объятия. Я отвечаю пылко, со всхлипом, осознав наконец, что это и вправду мой Врам. Здесь.
Сюрприз, символичность которого никому не понять.
Кроме меня.