Глава 27. Когда меня звали Сима
«Не могу я от вас отказаться. Я вас сам выдумал. На вас же глядя»
Я сказала «согласна», и действительность понеслась вскачь.
Помолвка. Свадьба. Замужняя жизнь.
В вечер смотрин, когда мы попрощались с семьей Шахунц, мама вошла в мою комнату и в полном смятении водрузила конспекты на стол.
— Ты уверена, дочка? — не скрывала скепсиса. — Они люди уважаемые и порядочные, но… вдруг мы поспешили?
Было странно видеть ее откат, ведь именно она рьяно выпихивала меня из девок. Я могла воспользоваться случаем уже тогда, отступить от своего импульсивного решения. Однако во мне всё бунтовало против такого сценария.
— Уверена, — ответила воинственно и наблюдала, как мама со вздохом покидает мою спальню. Мол, что ж ты будешь со строптивицей делать.
Всего два месяца — и я в статусе, к которому относилась с насмешкой, часто утверждая в кругу родных или подруг, что брак меня не интересует.
Для всех, кто хорошо знал ту Рипсимэ, это событие стало потрясением. Как я рискнула после десяти минут общения с человеком согласиться выйти за него?..
Когда мне напрямую задавали данный вопрос, я молчала. Как такое признать вслух, если раньше громко заявляла, что никогда не влюблюсь.
И снова: наваждение, рок, судьба?
Но я ни капли не сомневалась, что Аршам — моё. По наитию словно.
И даже потом шансы отказаться были. Будущий муж при следующей встрече повторил, что я вольна не прогибаться. Не бояться гнева родителей и не поддаваться их давлению. Думал, меня заставляют. И дал понять, что при желании можно разорвать договоренности в любую секунду.
Однако я упрямо отсекла столь щедрое предложение.
Мне к тому моменту уже не раз и не два намекнули, что я могу устроиться удачнее. Что семья у них небогатая, хоть и благородная.
Глупцы.
Что мне чужие богатства, когда от одного внимательного взгляда Шахунца внутренности обжигало и скручивало до дрожи? Я не знала, откуда эта убежденность, что быть мне только с ним. И при этом же… парадокс, но я и сама долгое время не могла поверить, что способна вот так воспылать чувствами к незнакомцу.
Я вышла замуж почти ребенком — это осознала многим позже. Некоторые вещи воспринимались до жути наивно. Жизнь с молодым мужем казалась картинкой из фильма, несмотря на кучу трудностей. Мы снимали маленькую квартирку на окраине, поскольку недавно окончивший учебу Аршам зарабатывал смешные деньги, которых нам едва хватало. Жить в родительском доме он не хотел, тяготил к самостоятельности, и это мне нравилось. Я пылко поддерживала его во всем и приходила в восторг от нашего быта. Пока муж работал, я создавала уют в крохотных квадратных метрах, с удовольствием готовила ему, убиралась, держала в опрятности одежду. И успевала учиться.
Забеременела я буквально сразу, доходила второй курс до апреля и родила Врама. Сдала экзамены и поняла, что должна перевестись на заочное, с малышом посещать занятия было нереально.
Мы жили хорошо — в моем представлении. Не шиковали, укладываясь в скудный бюджет, зато я была счастлива. Шахунц меня никогда не обижал, не ограничивал и не упрекал ни в чем. Да, мы не хватались за руки, как влюбленная парочка, не липли друг к другу, как сумасшедшие, но мне тогда казалось, что у нас просто иная форма любви — тактичная и уравновешенная, ведь оба были сдержанными и практичными. Я ощущала неуловимую химию между нами.
Когда сыну исполнилось два года, врачи внезапно поставили ему предварительный диагноз: аутизм. Для меня это стало неожиданным ударом. Врам сильно отличался от других детей, не лез в игры, не соблазнялся чужими яркими игрушками, был очень серьезным и сосредоточенным, на контакт со взрослыми тоже не шел. Параллельно этому наш мальчик охотно забирался отцу на колени, примагничиваясь к нему, и требовал внимания, а Аршам, как мог, давал ему это, хотя дома проводил очень мало времени и сильно уставал. И со мной тоже сын вел себя иначе — был открытым, демонстрировал смышленость и любознательность. Сенсорных особенностей у него выявлено не было, а вот неспособность взаимодействовать с окружающим миром — увы, прослеживалась.
В этот период началась какая-то черная полоса. Сначала диагноз, потом муж прогорел с бизнесом, который затеял с друзьями-ювелирами, затем у меня произошел первый выкидыш.
Нам пришлось переехать к свекрам, Аршам обещал, что это временно, и я знала, что так и будет. Я успела прикипеть к Шахунцам, родители у него были замечательные, с братьями я была в хороших отношениях, как и со старшей невесткой, а вот с золовкой было сложнее — девчонка себе на уме, хоть я с ней и не конфликтовала. Таким составом мы прожили около года. Безусловно, это накладывало рамки. И минусов была куча. Но тогда многие существовали аналогично, большая семья была закономерностью, а не редкостью. И я тоже подстраивалась.
Пока муж не решил, что должен попробовать себя на родине, где ювелирные мастера имели репутацию одних из лучших в мире. Он хотел поехать без меня и Врама, взять новый старт в деле, уже наметив план. Уверяя, что летит в неизвестность, куда не желает впутывать нас с сыном, Аршам настаивал, чтобы я осталась в доме его родителей. Я категорически отказывалась. И своего добилась.
Мы уехали вместе. И даже неизвестность рядом с ним обернулась для меня благодатью…
* * *
Два года спустя…
Я стояла у края окошка, скрываясь за легкой ажурной занавеской, и неотрывно наблюдала за сыном. Теперь часто практиковала это занятие — никак не могла нарадоваться тому, как свободно Врам играет и общается с соседской девочкой Ани.
Всё еще не могла поверить, что диагноз не подтвердился. Несколько лет я тревожно бегала по специалистам, изучала доступную литературу, которую находила в библиотеках, изводила себя мрачными мыслями и даже корила за то, что мой ребенок «не такой».
В начале двухтысячных количество новых случаев аутизма значительно возросло, но расстройство не было изучено в должной степени, и я буквально билась за крохи информации и паниковала, что ее так мало. Неизвестность страшила, я ужасалась тому, как Врам будет адаптироваться в дальнейшем, ведь концепция инклюзивного образования только-только внедрялась в общество.
Бывало, в очередях поликлиник и больниц переговаривалась с другими мамами аутиков, которые уже давно свыклись с действительностью и приняли свою участь. В такие моменты дышалось чуть легче, понимала, что я не одна, что эти замечательные люди продолжают жить и любить детей сильнее.
Психологи, детские психиатры, нейропсихологи, неврологи, дефектологи, логопеды, педагоги-реабилитологи… Калейдоскоп специалистов иногда изматывал, но я продолжала бороться и углубляться в тему.
Мы уже второй год жили на родине, Враму исполнилось пять, для своего возраста он говорил нормально, но будто скупо и выборочно. Разговорить моего сына чужим попросту было неподвластно. Он мог смотреть в глаза человеку и молчать. Что нередко меня пугало в многочисленных кабинетах докторов. Специалисты по социальному взаимодействию стали чуть ли не членами нашей семьи, но и те особых результатов у сына не давали.
И вот однажды во дворе многоэтажки, где мы снимали квартиру, появилась маленькая Ани, ровесница Врама. Когда я впервые увидела коннект, что эти двое установили, потеряла дар речи. Мама девочки отшутилась в ответ на мои опасения, что сын вообще не контактный:
— Моя тоже та еще коза упрямая, не разговаривает с теми, кто не нравится, это от большого ума.
Казалось бы, ну что за примитивная реплика, глупость же. А время доказало, что на самом деле всё так и обстоит.
Наши дети, будучи по отдельности, представляли собой безмолвных, спокойных и безобидных существ, с другими малышами не смешивались, держались особняком. Но стоило им сцепиться, превращались в банду, и весь мир был этим двоим нипочем. Сразу создавался ажиотаж вокруг них, они втягивали в свои игры остальных, задавали правила и веселились.
Понадобилось какое-то время, чтобы сделать выводы: Врам избирателен, ему интересно с редкими людьми, но если уж интересно — он нереально раскрывается.
А уже позже с командой экспертов, наблюдающих сына, у меня получилось опровергнуть все подозрения.
Боже, я плакала днями напролет. От облегчения. В рандомный момент счастье, это мое персональное счастье от мысли, что твой ребенок здоров, могло настигнуть и выбить из колеи, и я уединялась, чтобы дать волю слезам. Три года жизни в тревоге, вине и страхе. И неожиданное освобождение. Мне хотелось передать его всем тем женщинам, с которыми я успела познакомиться в процессе, всем, кто так же боролся за своих детей…
* * *
Еще около полугода спустя…
Родственники дали мне шутливое прозвище «жена декабриста», шел третий год нашего проживания на родине. Несмотря на то, что и у меня, и у мужа здесь была родня, самые близкие и родные оставались далеко, и это тоже было трудно. Помимо прочих лишений, денежных потерь и отсутствия комфорта. Аршам был очень гордым, никто из членов семьи за тысячу километров и представить себе не мог, как скуден наш быт.
Бизнес требовал вложений, да и львиная доля заработанного шла на Врама, пока мы думали, что у него аутизм, и старались как-то помочь ребенку через специалистов. Так и выходило, что доходы были минимальными, мало что на них можно было себе позволить. Однако я никогда не жаловалась, не просила мужа чего-то сверх того, что он давал. Видела, как надрывается, буквально жилы рвет, чтобы продвинуться на шаг к своим целям. Я готова была и дальше следовать за Аршамом, терпеть финансовые ограничения, поддерживать его, любить, доверять. Наблюдать, как он растет, берет вершины. Я знала, что Шахунц со своей хваткой и способностями взлетит.
Я верила в него больше, чем кто-либо. С первой нашей встречи…
После опровержения диагноза сына стало намного легче — и морально, и материально. Внимание, которое до этого я полностью сосредоточила на Враме, теперь пропорционально сместило фокус и на любимого мужчину. Мы по-прежнему были далеки от пылких влюбленных, катастрофически редко проводили время вместе, да и то — лишь пересекаясь дома. Зато с моей стороны давно испарилась робость, сконфуженность, смущение, хотя сердце по-прежнему металось за ребрами от одного обжигающего взгляда Шахунца.
В тот период показалось, что всё постепенно впало в нужное русло, я была спокойна, и на этом фоне вновь удалось забеременеть. Мы уже говорили о возвращении в Россию, Аршам собирался перенести свое «ООО», необходимо было лишь завершить пару сделок, в том числе и по поставке драгоценных камней. Для чего он и поехал с партнером на Мадагаскар, на одно из самых больших месторождений этих драгоценных камней.
Их отговаривали, выглядело это для тех времен опаснейшей авантюрой, ведь остров считался чудовищно криминальным, а подобных месторождений хватало и где-то рядом с нами. Но, черт возьми, они полетели. Пробыли дольше всего в городе Илакаку, который меньше десяти лет назад, в девяносто восьмом году, был деревушкой и имел население около сорока человек, но, как только там открыли добычу сапфиров, произошел наплыв, и к две тысячи пятому году численность составляла уже шестьдесят тысяч человек.
Разумеется, от переживаний за мужа, я сходила с ума. Есть, спать не могла. Все недели его отсутствия нервы были взвинчены. Шахунц вернулся цел и невредим, однако мое состояние имело последствия. Второй выкидыш.
И уезжала я разбитая.