Глава 29. Меня зовут Рипсимэ
«…конечно, так проще — калечить души Всех тех, кто и вовсе тебе не нужен, Чем снова рискнуть эту ложь разрушить И тихо признаться самим себе, Что этот роман не имеет точек — Он соткан из строчек и многоточий… И даже заглавий неровный почерк, Похоже, угоден самой судьбе…»
Около девяти месяцев назад…
В палатке сгущается напряженная тишина. А, может, это лишь мое восприятие. Мы с Аршамом вдвоем в закрытом пространстве, и первые несколько секунд я даже впадаю в ступор. Это очень неожиданное окончание вечера. Сын с несколькими друзьями напросился в отдельную свободную палатку, хотя по идее, каждая семья должна была расположиться в своих «апартаментах».
После насыщенного дня на природе голова чуть шальная, я давно так не отдыхала. Столько событий: чудесная база отдыха с премиальными условиями, тесное общение с родителями одноклассников, большинство из которых очень интересные люди, и веселый Артем, счастью которого нет предела, ведь любимый папа в кои-то веки выкроил на него время и приехал с нами, что меня несказанно удивило — я-то ему не сообщала о том, что класс едет на базу.
И вот… лязг замка, когда бывший муж «запирает» импровизированный дом, и я замираю у надувного ложе, не понимая, что делать. Если бы сын был с нами, я, пожалуй, уступила бы им с отцом этот матрас, а сама устроилась бы на таком же надувном, но вполне приличном диванчике с пледом — что ни говори, а палатки тут просто высший класс. Но Тёмы здесь нет, и я довольно обескуражена незапланированным уединением с Аршамом.
— Свет гасить? — мне кажется, или его голос сквозит иронией с намеком на мое неуместное смущение перед ним?..
Думает, не разденусь при нем?
Материал у палаток нового поколения плотный, силуэты не просматриваются. Мне нечего опасаться.
— Не надо, — бросаю в тон и, достав пижаму, демонстративно начинаю раздеваться, стоя спиной к Аршаму.
После моего неудачного перфоманса с танцем для него и минетом, окончившимся для меня плачевно, мы с бывшим мужем около пяти лет в условиях холодной войны. Я, как и раньше, не посещаю семейные мероприятия, на которых он присутствует, а вопросы по сыну часто решаю по переписке. За весь период мы созванивались от силы пару раз по самым экстренным ситуациям, пересекались — случайно в городе или в редкие дни, когда была необходимость забирать Тёму из рук в руки. Моими стараниями потребности в прямом контакте практически не возникало, и мне удавалось сохранять нейтралитет.
Наверное, поэтому сейчас как-то не по себе. Непривычно находиться под пристальным вниманием, которое своей интенсивностью прожигает лопатки. Шахунц нагло лапает меня глазами, и я это чувствую.
Не выдержав накала, так и оборачиваюсь полуголая и, поймав тяжелый мужской взгляд, красноречиво вздергиваю бровь в порицании. Дескать, не плохо было бы и отвернуться. Ради приличия.
Он однобоко усмехается в снисхождении и стягивает бежевый свитшот. Бросает тот на дорожную сумку и берется за ремень на джинсах. Действия говорят: гляди, в этом ничего такого, я тоже раздеваюсь. Взрослые люди же.
Фыркаю. К чему этот детский сад?
Облачаюсь в теплую пижаму сверху белья: на дворе конец октября, а еще — мы на берегу реки и посреди леса.
Стараюсь делать вид, что ничего не происходит. У самой — нервы наружу. Что это было? Зачем Шахунц так жадно курсировал по моему телу? Откуда вдруг проснувшийся интерес?
У него так откровенно блеснули глаза, когда я поймала его с поличным за подглядыванием, что внутри у меня кислотой рвануло. Это не голод, ему явно есть с кем спать и помимо жены. Дело не в сексе. Не в примитивном мужском желании поиметь женщину.
Тогда — что?
Процесс запущен, во мне смешалось противоречивое трио из любопытства, страха и некого злорадства — ведь бывший муж не сумел сыграть равнодушие, как обычно. И одновременно с этим грудная клетка наполняется досадой от того, как приятно делает мысль, что привлекаю его.
Что-то низменное и темное находит во мне отклик, дергает за нужные нити, и я, изначально намерившаяся спать на диванчике, вдруг размещаюсь на матрасе. Нарываясь. Отвечая провокацией на провокацию.
Свет в палатке поэтапно гаснет через пару секунд. Три лампочки по диагонали выключаются друг за другом.
Вторая половина матраса прогибается под тяжестью веса Аршама. Он буквально плюхается на надувную кровать, отчего меня слегка подбрасывает и отметает к образовавшемуся углублению.
Мы сталкиваемся. Я громко ойкаю от неожиданности и грозно шиплю, потирая ушибленный лоб.
— Извини, — шепчет он, ничуть не раскаиваясь, — честное слово, не рассчитал силу своего падения…
И смеется.
А я вскипаю от того, что стала для него шутом. И, пыхтя, стараюсь откатиться обратно. Это не сразу получается. Шахунц продолжает посмеиваться. Я пытаюсь закутаться в одеяло и устроиться подальше от своего незваного соседа. Но вместо этого глупо запутываюсь в собственноручно созданной нелепой конструкции.
Ругаюсь сквозь зубы. Более идиотского стечения обстоятельств сложно придумать.
— Тише, — перехватывает мои барахтанья бывший муж и помогает обрести свободу.
В палатке темно, поэтому действует вслепую. Впрочем, довольно быстро справляясь с задачей.
Я ощущаю его дыхание на своей щеке…
…и что-то детонирует между нами.
Неправильное. Запретное. Греховное.
Сердце издает гулкий стук и притаивается, замолкнув. Мурашки шипами искалывают кожу. Физиологические функции организма стопорятся. Я словно в ловушке и жду своей участи.
Проснувшийся тактильный голод, который будто спичкой чиркнули, предательски оживает. Сопротивляюсь. Даю себе команду податься назад.
Но не двигаюсь.
Жадно втягиваю запах мужского тела, смешавшегося с дымом костра, у которого мы сидели еще двадцать минут назад. Какое-то нереальное, чертовски соблазнительное первобытное сочетание…
Мой моральный компас просто в нокаут.
Я не знаю, как и кто толкается первым. Но уже через мгновение Аршам и я сплетаемся намертво. Безумие.
Яростное, упрямое и безжалостное безумие.
Странное ощущение, что плутаем в дебрях. И идем друг к другу через бурьян, колючки, хлещущие по лицу стебельки. Идем и с упоением наносим раны. Один другому.
Когда всё заканчивается, лежим и тяжело дышим. Я еще не осознаю, что натворили, а тишину вдруг вспарывает реплика:
— Красивое… белье…
Мыслительные процессы медленно восстанавливаются.
Плещет обидой до тряски.
Красивое белье? Серьезно?! Вот как? По принципу: у вас такая вкусная еда, наверное, потому что кастрюли хорошие?
С губ срывается хихиканье. И разрастается до хохота.
Я только что переспала с бывшим мужем, а он намекнул, что это исключительно из-за сексуального комплекта?.. Признать, что украдкой пялился на меня весь день, что хотел меня, что тянет ко мне — нет?..
Чувствую себя оплеванной.
Задевает, безусловно.
Отголоски той горечи, что испытала от урока пятилетней давности, всполошившись, внезапно выступают вперед, заглушая голос разума. Это та самая секунда, когда я жажду мести сильнее всего на свете. Радар сбоит и ориентир смещается.
Всю ночь не смыкаю глаз.
В обед следующего дня я оформляю доставку курьером и посылаю жене Шахунца идентичный комплект, который он меньше суток назад снимал с меня с нетерпением. Ярлык «Sillage» специально прошу одну из швей аккуратно убрать.
Еще через день кидаю бывшему мужу короткий вопрос в мессенджере: «С размером угадала?».
Прочитано. Не отвечено. Как и предполагалось.
Хожу по лезвию, наглаживая острие ножа.
Гордыня и подожженное эго сподвигают ступить на зыбкую тропу.
Себя я, разумеется, за случившееся корю безустанно, приписав к падшим женщинам, однако Аршама… готова растерзать.
Сатанинский шепот у уха переливается соблазнительно: отомсти. Положи на лопатки. Ты другая теперь. Он не может снова вытереть об тебя ноги. Отныне твоя очередь отыгрываться.
Я вдруг отчаянно верю в эту истину. Я хочу в нее верить.
Доказать хочу, что у Шахунца нет привилегий в моей жизни. А мое присутствие в его — еще надо заслужить.
И… всё будто происходит по накатанной, как если бы кто-то вел меня. Ни одного сомнения в голове.
Спустя несколько дней я наведываюсь к нему в кабинет, выверяя часы, когда один.
Изумление на лице бывшего мужа — песня. Ликую от маленькой победы.
Небрежно скинутый с моих плеч пиджак в однозначно трактуемом жесте — и да, Аршам цепляется на крючок. Я заставляю его, пусть и на короткие мгновения, но все же забыться в моих объятиях.
Телефон бывшего мужа не перестает вибрировать на столе. Когда одеваюсь, бросаю взгляд на экран. Ираида. Надо же. Чувствует или совпадение?
С азартом наблюдаю, как голый Шахунц расслабленно встает и берет смартфон. Отвечает жене, что работает и будет позже.
Классика жанра растягивает мои губы в едкой улыбке.
Смотрю Аршаму прямо в глаза и транслирую беззвучно: всё верно. Отныне я — твоя ложь. Отныне ты — мой грех.
А потом хладнокровно ухожу, будто мне привычно так поступать — попользоваться мужчиной и уйти.
Вскоре после этого Шахунц предпринимает попытку назначить встречу, взять инициативу в свои руки.
Злорадствую, получая еще одну маленькую победу.
— Я сама буду решать, когда приходить. Без предупреждения, — заявляю, натягивая платье после второй сумасшедшей случки в том же кабинете бывшего мужа, куда явилась спонтанно.
— Не смей ставить мне условия, — выплевывает, почти рыча.
Действует ли это на меня? Отнюдь. Я вхожу во вкус и упиваюсь игрой. Как было у Булгакова? «…ведьма так ведьма. Очень хорошо и роскошно!».
— Тогда просто разверни меня в следующий раз и отправь домой, Аршам. Если сможешь.
Но в следующий раз сценарий повторяется. Шахунц злится, однако сам сгребает меня в охапку и тащит на диван, стóит только пересечь порог его обители.
— Таких извращенок среди моих любовниц не было, — ухмыляется, глядя на то, как я собираюсь после. — Мозг так похотливо мне никто еще не трахал.
— Как однообразно ты жил, — умиляюсь наигранно.
Чем дальше мы заходим, тем глубже утопаем. Незримое нечто натягивается, толкает нас друг к другу и выходит за рамки изначально задуманного обычного секса ради самоутверждения.
Прикосновения меняются. Посыл встреч меняется.
Мы. Мы меняемся.
И оттого делаем друг другу еще больнее.
Многоточий в истории становится больше.
Чувства — на пределе, но слов… их, как и прежде, — нет между нами.
Разве что… когда стремимся задеть.
Говорят, умная женщина при одном взгляде на мужчину может определить, станет ли он ее следующей ошибкой. Аршам был и остается моей единственной и неповторимой ошибкой в различных интерпретациях.
Однако месяцы спустя я оказываюсь в точке, где устало признаю: я больше не хочу существовать на этих ошибках.