Глава 30. Меня зовут Рипсимэ
«За пределами понятий о правильных и неправильных деяниях есть пространство. Я встречу тебя там»
Почти девять месяцев спустя мы снова приезжаем на эту базу. Только теперь лето, погода не кусается, мы защищаемся от солнца панамами, шляпами и водруженными на носы очками.
Почти девять месяцев, кажущихся длиннее девяти лет. Переломный период, в течение которого всё встало на свои места.
А главное — я. Я нашла свое место.
— Аршам так смотрит на тебя, когда думает, что никто не видит… мать, вы помирились, что ли? — Регина, одна из мамочек, с которыми дружу, незаметно пихает меня в бок, пока чистим отдающие паром овощи, только-только снятые с костра.
Она могла и не говорить — сама ощущаю внимание бывшего мужа. Это ни с чем не спутаешь.
Поддеваю кончиком ножа облезающую кожицу болгарского перца и молча качаю головой.
— Его взгляды слишком… собачьи, — возражает вторая из нашей троицы, Вера, — всё как раз наоборот.
— А теперь для русского языка нажмите «один», — требует пояснений первая, аж прекратив возиться с баклажаном и комично держа его за хвостик в воздухе. — Собачьи — это какие?
— Это: тоскливые, безнадежные и преданные. Так тебе в лицо заглядывают уличные собаки, надеясь, что ты обласкаешь их и приютишь. Но зная, что ни черта подобного ты не сделаешь.
Я бы рассмеялась. Если бы не звучало чертовски правдиво.
— Да ну тебя, — заметно взгрустнув, Регина остервенело разделывает секундой назад забытый «синенький».
— Хочет вернуться? — тихо спрашивает Вера.
Раньше я бы стушевалась от разговора на личную и крайне болезненную тему, однако сейчас меня не трогают эти вопросы:
— Новый брак его более чем устраивает. А старый давно разрушен, возвращаться некуда.
— Ясно, значит… не примешь обратно. Не простила.
Озвученный итог меня слегка озадачивает. Поднимаю глаза на Веру:
— А ты простила? Примешь? Ждешь?
Она тоже в разводе, но посвежее моего. И, что печально, ее бывший не был столь щедр, как Шахунц. Квартиру продал и поделил на две части, не интересуясь, где дальше будут жить трое его несовершеннолетних отпрысков. Алименты платит с горем пополам, и в сухом остатке молодая женщина поднимает детей сама. Причина развода — любовница: кризис среднего возраста, бес в ребро. Ну или какие там еще оправдания ищут этому?
Вера красноречиво молчит. Ситуации у нас отличаются, да корень один — чистой воды предательство.
— Да еб твою за ногу, Гриша! — Регина отвлекается на сына, прыгнувшего в реку под улюлюканье одноклассников. — У тебя стопа только зажила! Куда?!
Мысленно повторяю обсценное восклицание, когда мой Артем, чья сломанная рука тоже восстановилась немногим ранее, с боевым кличем стартует следом, смачно плюхаясь бомбочкой.
Толку ругаться? В мальчиках столько неуемной энергии, им куда-то нужно девать ее. Особенно после того, как выдохнули, сдав последний экзамен неделю назад.
— Девчонки, принимаем партию! — нам приносят еще с десяток шампуров с овощами.
Помогаю снять их в подготовленный таз.
К своему стыду, не помню имя мужчины, с которым действуем командой. Он отец новенькой, которая перевелась в класс примерно полгода назад.
— Как ваш швейный цех? Всё восстановили?
Я сначала хмурюсь, а потом соображаю вскинуть глаза и присмотреться к нему.
— Вы…
— …был в составе ППС в ту ночь.
— А-а… — тяну растерянно, копаясь в недрах своей памяти. — Да, спасибо, мы всё восстановили за месяц.
— Не переживайте, — подбадривает, видя мое замешательство, — я тоже не сразу признал Вас тогда, не мог вспомнить, где раньше видел.
Точно! ППС-ник с ястребиными чертами и пронзительными глазами!
— Позже дошло, — хмыкает мужчина, — что пересекались в школе на собрании. Обычно их посещает жена, но один раз пришлось мне.
Виновато улыбаюсь в ответ. Увы, какой-то провал, видимо, на упомянутом собрании я была рассеяна.
— Да что мы на «вы»? Как понял, еще два года будем чилить в одном классе. Можно просто Слава.
— Рипсимэ…
— Сима, — внезапный выкрик Аршама, и я резко поворачиваюсь к мангалу, — где кастрюли для шашлыка?..
При этом, обращаясь ко мне, Шахунц сверлит раздражительным взглядом моего собеседника.
— У-у-у… как всё запу-у-ущенно… — комментирует Вера полушепотом исключительно для моего уха и как человек с самыми чистыми руками хватает подготовленную с расстеленным на дне лавашем кастрюлю, чтобы отнести.
— Давай, — Слава забирает тару свободной ладонью, второй держа пустые шампуры, — я всё равно туда.
Мои верные соратницы очень эпично переглядываются между собой. Я закатываю глаза. Посмеиваемся над ничего не значащей ситуацией.
Через полчаса сервируем добротный деревянный стол на шестьдесят персон. Пока мы втроем чистили овощи, другие мамы занимались закусками и салатами. Наши дети, успевшие растратить энергию, нагуляли зверский аппетит на свежем воздухе, поэтому их даже не приходится звать, сами налетают, галдя и толкаясь. Быстро насыщаются и снова убегают кто куда — купаться, играть в волейбол, бадминтон, карты.
Остаются родители. Разговоры, смех, тост за тостом.
И я упускаю момент, когда Веру конкретно развозит. Она украдкой плачет, и присутствующие бросают в нее обеспокоенные взгляды.
— Пойдем, — придерживаю ее за локоть, — проветримся, подышим.
Женщина не возражает, вцепляется в мою руку, как утопленник, отчего делаю вывод — ей реально хреново. Причем, не физически.
— Я щас… щас… соберусь… — бормочет, кусая губы, пока уходим вглубь леса. — Извини, я щас… правда…
Молчу. Выступаю лишь в роли опоры. Мне ли не знать… что с ней сейчас творится?
С каждым шагом всхлипы становятся громче.
Мы уже далеко от поляны с палатками, поэтому напутствую:
— Не сдерживайся.
И это производит ошеломительный эффект.
Вера упирается ладонями в ближайшее дерево, сгибаясь, и выдает мучительный вопль, следом заходясь в рыданиях. Невозможно оставаться равнодушной, у меня сердце сжимается от этой сцены.
Глажу ее по спине, хоть и знаю, что какие-либо утешения бессмысленны.
— Пятнадцать лет брака, с института вместе… трое детей, дом, быт… — захлебывается, перечисляя, — регулярный секс, «голова никогда не болит», выгляжу хорошо, слежу за собой… в жизни на других мужчин не смотрела… а он… тварь…
И звучит еще много обвинений и оскорблений, прежде чем она начинает успокаиваться.
Алкоголь потихоньку ослабевает воздействие, Вера уже не плачет, только носом шмыгает. Выпрямляется, стирает влагу с щек. Я протягиваю ей бумажные салфетки. Прочистив нос, женщина шумно вдыхает-выдыхает воздух несколько раз. Затем присаживается на землю, лопатками подпирая ствол тополя.
Опускаюсь на корточки подле нее.
— Прости, дома так не повоешь, а иногда очень надо…
— Прекрати, я понимаю.
— А я вот — не понимаю… не понимаю, Рипсимэ, за что со мной так…
Как знакомо. Но для меня — отныне неактуально.
— Самое отвратительное, знаешь, что? — через минут пять тишины Вера стреляет в меня воспаленными от слез глазами. И, к сожалению, да, знаю. Знаю — что самое отвратительное, о котором сейчас заговорит. — Я жду, когда его озарит, раскается, прощения попросит…
Утопия. Она еще не понимает, что, когда ее бывшего мужа «озарит», у нее — уже отболит, и ничего из перечисленного значения иметь не будет.
— И страшно… страшно… что нужен. До сих пор.
Киваю.
— Хуже этого ничего нет, Вер, — откидываю голову, рассматривая пышные кроны, — тебя разбивают вдребезги, а ты вопреки всему продолжаешь любить человека каждым своим осколком…
— Дуры, блядь… — резонный вердикт.
— …а потом наступает момент, когда и это чувство стирается. Потому что осколки так сильно изрешетили тебя изнутри, что любить больше нечем. Однажды ты переболеешь.
«Как я» — не успеваю добавить, услышав шорох и оборачиваясь на него.
Мы с подругой по несчастью замираем, глядя на Аршама, чье приближение не заметили. Он протягивает ей и мне по бутылке воды. Принимаем оторопело, Вера задушено пищит:
— Спасибо.
Представляю, как ей неловко.
Шахунц, напоследок задержавшись глазами на моем лице, разворачивается и уходит.
У меня остается странное послевкусие. Наверное, он стал свидетелем последнего кусочка наших излияний. Но не думаю, что здесь звучало что-то для него новое. Мой бывший муж всегда знал, что я его боготворила, даже если вслух признаний не произносила.
Вера предлагает прогуляться еще немного, я соглашаюсь.
Возвращаемся к компании уже во время десерта, основные блюда со стола убраны, поданы фрукты, сладости. Кто-то пьет кофе из бумажный стаканчиков. Я замечаю джезву на углях и иду к ней за порцией для себя и успокоившейся приятельницы. Регина с помощью жестов незаметно выведывает, всё ли хорошо, даю ей знак, что Вера в норме. Вон, уже уплетает сочный арбуз и что-то обсуждает с другими.
На протяжении вечера я не перестаю наблюдать за ней, чувствую ответственность.
Закрадывается воспоминание из юности, когда, коря меня за сердобольность и излишнюю доброту, Аршам причитал:
— У тебя большее сердце, Сима, но всё человечество в него не поместится. Думай о себе.
Ему категорически не нравилось, что я готова помогать всем и вся. Он уважал, когда человек знает цену своему времени и ограниченным ресурсам и тратит их с умом, а не впустую. Однако этот его фирменный навык я обрела, лишь разменяв четвертый десяток.
Посиделки у костра затягиваются до часу ночи, атмосфера шикарная. Дети довольны отдыхом, продолжают беситься, обмениваются палатками, размещаются компашками. Поэтому в этот раз меня совершенно не удивляет, что с Шахунцем остаемся вдвоем.
Лязг замка. Дежавю.
Однако всё иначе теперь.
Горит только светильник на маленьком столике. Я раздеваюсь без капли трепета или волнения, облачаюсь в летнюю пижаму и оборачиваюсь.
Бывший муж пристально разглядывает меня. Не шевелится.
— Чем дальше, Сима, тем сильнее впечатление, что мне раздали флеш-рояль, а я умудрился проиграть с самой сильной комбинацией карт.
— Так бывает. Просто ты тогда не умел играть, — мягко улыбаюсь, — а пока научился, игра уже закончилась. Ставок больше нет.
Аршам на мгновение опускает ресницы, словно прячась от меня. Тяжело признавать свои промахи. Затем, распахнув веки, в три тягучих шага оказывается передо мной.
В полумраке у него особенно завораживающе бликуют витражи от крохотного очага света сбоку от нас. Столько в них неизбывной печали — непривычный оттенок таких привычных мне глаз.
Мужская ладонь нежно ложится мне на щеку, большой палец очерчивает скулу.
— Мне стоит попросить у тебя прощения.
— Неправда. Не стоит.
— Сима…
— Не смей испытывать передо мной вину, Аршам. Не смей. Ты всю жизнь делал то, чего желал, и за это я тебя уважаю — за свободу, о которой я только мечтать могла. Ты не можешь по-настоящему испытывать вину за прошлое, где твои поступки приносили тебе комфорт и наслаждение. Не надо лицемерия. Это подло по отношению ко мне. Не вынуждай презирать тебя.
— Ты права, — рвано дергает плечом, — но прощения я прошу не за это, — приникает своим лбом к моему, оба прикрываем глаза по инерции, — я прошу простить меня за то, что опоздал.
Пустота внутри отдает невыносимым звоном.
Я так хотела сделать ему больно. Но оказалось, делая ему больно, я пускаю кровь себе, вспарывая собственные раны. Оправдана ли цена?
Высокомерно считая, что я лучше бывшего мужа и всех его любовниц, потому что сорок лет жила «правильно», я стремительно скатывалась в яму и, лишь достигнув дна, осознала, что как раз я — в разы хуже. Потому что… в отличие от них, в отличие от той же Ираиды, я-то прекрасно знала, что такое вкус предательства родного человека. И всё равно сама стала частью предательства другой женщины.
Я проиграла, получив долгожданную победу.
Моя любовь уставшая и грязная. Разочарованная. Замаранная донельзя.
Но она есть. Она — истина в последней инстанции. И, чтобы сохранить хотя бы крупицы некогда светлого и чистого чувства, я прощаюсь с мужчиной, который был моим Богом…
Мысль вырывает из меня судорожный вздох, а потом я целую Шахунца.
Наполняю звенящую внутри пустоту его губами, запахом, прикосновениями.
Этой мой последний раз.
Это мой первый раз. С ним. Любящим. Меня.
Я скольжу по упругим буграм мышц Аршама, словно заново изучая его тело. Я помню это тело другим — худосочным, сильным, юным. Нетерпеливым в каждом своем выпаде. А теперь оно, пусть и крупнее, накрывает меня плавно и чутко, ласки жгут кожу медлительной нежностью.
Шахунц целует родинки у пупка, заставляя замирать с щемящим сердцем и ощущать привкус сладкой горечи на языке. Входит неспешно, упрямо растягивая наше удовольствие через мерные длинные толчки, словно борясь с ускользающим временем.
Ночь тает на кончиках ресниц, и нам ее не хватает катастрофически.
Не надышаться.
Уже под утро я, разомлевшая, обесточенная, лежу, прижатая спиной к горячей груди бывшего мужа. Перебираю своими пальцами его пальцы на моем животе.
— Мне кажется, я захотел тебя, как увидел. Злую, яростно поджимающую губы. Когда ты опрокинула поднос с кофе на родителей, я, наверное, влюбился.
— Пф-ф-ф… — тихо хихикаю, — я же не специально его опрокинула.
— Зря ты тогда меня выбрала, — упрекает ломко, и я чувствую — он искренен.
Помолчав немного, произношу с грустной улыбкой:
— Мы оба разглядели что-то друг в друге. Что искали подсознательно, может. Поэтому, нет, всё не зря. Знаешь, почему у нас не получилось? Мы были очень похожи и стремились к одному с единственной существенной разницей: твои желания были нацелены на результат, мои — на процесс. Мне нравилось наблюдать за тобой, восхищаться, гордиться. Тебе — нравилось покорять.
Аршам сжимает меня сильнее. И в противовес совсем мягко касается губами плеча, несколько секунд задерживаясь на нем.
— Я хотела отомстить тебе за то, что ты потерял ко мне интерес. Такое страшное оскорбление. Кто-то где-то интереснее, чем я. Надо же… какая трагедия.
Это сейчас я могу иронизировать над собой. А еще год назад… съела бы себя живьем.
Впрочем, больше ничего из этого не имеет значения.
— Запомни нас вот такими, — бормочу, умиротворенно прикрывая глаза.
Уплываю в сон, и мне чудится едва слышное:
— Не исчезай, Сима…
Но, когда я проснусь, об этом не вспомню.
Когда я проснусь, произойдет ужасное.
Воплощение самого моего жуткого кошмара.
Ираида выследит нас и закатит скандал. Не только перед составом родителей…
…но и перед всей семьей.