Глава 31. Меня зовут Рипсимэ
«Гусеница, которая познает себя, никогда не станет бабочкой»
Я только и успеваю щелкнуть замком, дверь снаружи толкают с такой силой, что она ударяется об стену. Отскакиваю в последнюю секунду.
Мама врывается разъяренная, всклокоченная, лицо перекошено, глаза с ходу испепеляют меня:
— Да ты что… да ты… да как ты только посмела!
Хорошо, что я одна дома. Не хотелось бы, чтобы сыновья и невестка стали свидетелями того, как меня, сорокадвухлетнюю кобылу, смешивает с грязью собственная мать.
— Бессовестная! Дрянь какая, Господи! — перекрещивается, влетая в кухню.
Я закрываю дверь. Простите, соседи, за вынужденную прелюдию для ваших ушей.
— Это что за история! Какой позор! Какая гадость!
Надо же. А когда я разводилась, она упрекала, что я «всего лишь» из-за измены мужа рушу семью.
Мама продолжает орать. Раскраснелась, на висках выступил пот.
Еще бы. С утра готовила обличительную речь. Я ведь не отвечала на ее звонки. Как уехала с базы отдыха, перевела телефон на вибрацию и весь день смотрела, как экран то и дело вспыхивает входящими звонками.
И снова каждый в моем окружении посчитал своим долгом узнать пикантные подробности. Но что может быть пикантнее новости о том, что я спала с бывшим мужем, изменявшим нынешней жене с предыдущей? Не знаю.
У меня в голове глухо. Да. Как в том самом танке. Я чувствую себя под толщей воды — тонущей, погрязающей в пучине.
— Ты как будешь смотреть в глаза людям! — изображает плевок в мою сторону, — все уже в курсе! Она везде растрезвонила! — в оперативности Ираиды я и не сомневалась. — А я?! Как я посмотрю в глаза твоей свекрови, свекру? Что они скажут? Что я воспитала девку уличную?!
Я сажусь на дальний стул. Вперившись в окно бессодержательным взглядом, молчу.
— Да что ты за дочь такая паршивая! — боковым зрением замечаю, как вскидывает голову и что-то шепчет в потолок, молится, что ли? Ну да, следом перекрещивается. — Да за какие грехи ты мне дана?!
Тебе-то лучше знать, мама. Где ты там согрешила?
— Бессовестная… — повторяется.
Наверное, если бы не напускная набожность, в меня уже полетело бы «шлюха». Приправленное пощечинами.
В одном она точно права — как смотреть в глаза детям?
Наши отношения с Артемом только начали налаживаться, а тут такое… концерт его мачехи перед всем классом. Ираида бросалась на меня, озвучивала мерзости, а Аршам всё пытался увести ее. Одетый в одни брюки на голое тело. Мы оба даже толком одеться не успели, когда менада ворвалась в палатку и накинулась с воплем. На шум сбежались сонные родители, подростки… и всем было очевидно, что каждое слово истерящей женщины — правда.
Это для Тёмы, безусловно, удар. Его семья оказалась в центре грязного скандала. Целое шоу для неокрепших умов. У них нет нужного потенциала, чтобы правильно отнестись к ситуации. Моего ребенка будут задевать, дразнить, жестоко шутить.
Боже… что же я натворила?..
Рука тянется к горлу, растираю кожу, пытаясь унять внезапный приступ удушья.
Крики мамы — всё громче. Раздаются над ухом. И бьют куда-то в эпицентр моей сущности. Стыд, вина, ненависть к себе. Снова.
Паника нарастает, меня начинает трясти. Внешняя какофония звуков накладывается на мой внутренний конфликт и превращает сознание в настоящий ад.
Мама кричит. Мама всегда — на поражение. До основания. В щепки.
Ее сбивчивая отповедь — апогей моей персональной бойни, стартовавшей в момент, когда я сегодня утром полуголая и растрепанная предстала на всеобщее обозрение.
Вновь воскресшая картинка — под дых наотмашь. Добивает.
И я задыхаюсь. На самом деле задыхаюсь.
Под тяжестью бесчестья, ставшего моим клеймом, теряю способность дышать.
Кашляю. Широко открываю рот, машу руками в испуге.
Умираю. Падаю на колени, опрокидывая стул.
Ищу спасения.
Мама суетится, в ее голосе прорезается дикое беспокойство за меня. Хватается за мои плечи, растирает спину, непослушными пальцами приподнимает мне подбородок, чтобы раскрыть дыхательные пути.
Не помогает.
Я уже на грани, почти теряю сознание. Так страх жрет меня. Отбирает последние силы.
Стойкое ощущение, что действительно умираю.
Веки опускаются, в ушах — вата, голова просто чугунная.
Оседаю в мамины объятия, окончательно ослабевая.
А потом… вдруг… что-то мощное толкается из солнечного сплетения. Утробным хрипом удается сделать спасительный глоток.
И я дышу. Дышу. Дышу. Как никогда не дышала — благодарно, жадно, со слезами.
Постепенно прихожу в себя.
Мама плачет, обнимает меня, дрожит.
— Сима… Сима… — вздохами облегчения.
Я лежу на ней и заторможенно хлопаю ресницами, глядя в потолок. Остаточный кашель сходит на нет. Успокаиваюсь.
Мы долго сидим вот так на полу. Мои слезы беззвучные, а мама всхлипывает безостановочно. Хорошенько ее приложило. Считай, карма не отходя от кассы: она жаловалась на меня куда-то Наверх и получила то, чего хотела — возможность не иметь такую падшую дочь.
«Счастье для нее было так близко», — иронизирую мысленно.
Не думала, что мне когда-либо доведется пройти через изматывающую паническую атаку. Не думала, что моя психика после всех испытаний в прошлом еще способна на такие выкрутасы. И не думала, что именно паническая атака вычистит из меня отголоски манипулятивной дури.
Да что мне кто сделает? Что мне — чужое осуждение?
Я себя сама казнила. Сама воскрешала. Сама истязала. Сама залечивала. Сама разбивала. Сама склеивала.
Я себя сама добровольно растрачивала. Сама превращала в пустошь.
Я себя сама таскала за волосы. Сама в труху выбивала.
Но я сама… себя… еще не любила никогда.
А любить себя — это быть свободной. Где свобода — это жить комфортно с мыслью, что для кого-то ты плохая, уродливая и неправильная.
Ничье осуждение извне не может быть сильнее моего собственного.
Так какого черта?..
— Домой иди, — я отползаю от мамы, медленно управляя конечностями, — можешь проклинать и дальше, если тебе это так необходимо. Артема только не трогай, мам. Не трогай.
Так и не взглянув на нее, бреду в ванную.
Забираюсь под душ.
Легкие жжет нещадно, но эта боль странным образом… приятна.
Я живая.
Отныне я — подлинно живая.