27 глава

Катя

Стас всё ближе и ближе — улица наша слишком узкая, потому ему достаточно пяти шагов. Руки в карманах, лицо непроницаемое, а я смотрю на него, не отрывая взгляда. Вот зачем он здесь нужен? Хотя так Марк больше не будет ко мне ручонки свои тянуть загребущие.

— Добрый вечер, — Стас останавливается рядом с Марком, и я невольно сравниваю их. И да, сравнение не в пользу последнего. — Катрин, помощь нужна?

— С чего бы это? У меня всё хорошо, спасибо.

Интересно, как долго он наблюдал за нами и как много видел.

— Я Марк, — протягивает ладонь для рукопожатия, но Стас её игнорирует. Даже не смотрит в сторону моего нового знакомого.

Зато смотрит в упор на меня, а я умру лучше, чем покажу, что меня смущает его взгляд.

— Приятель, я не знаю, кто ты такой, но мы вообще-то здесь разговаривали.

— Заглохни, — почти ласково просит Стас, а Марк хмурится.

— Стас, я не знаю, зачем ты здесь, но у меня всё хорошо.

— Ага, я видел.

Мне не нравится его тон, не нравится тяжёлый мрачный взгляд, от которого у меня мурашки по коже.

— Стас, иди домой, я сама…

— Приятель, девушка же попросила.

Нет, Марк определённо герой не моего романа.

— Тебя я тоже вообще-то попросила отойти, — говорю, а Марк округляет глаза до размеров блюдца. Честное слово, сейчас выпадут и по земле покатятся.

Стас поворачивается к Марку, и на мгновение мне мерещится, что он сейчас разобьёт ему нос. Даже будто бы запах крови в воздухе ощущаю. Только петушиных боёв мне не хватает для полного счастья.

— Если ещё раз к ней сунешься, я тебя кастрирую. У меня рука набита, даже ойкнуть не успеешь.

— Быдло оно и есть быдло, — выплёвывает Марк и, даже не посмотрев на меня, стремительно уходит.

Пара мгновений, а его и след простыл.

— Взял и такого парня спугнул, — замечаю, а голос больше на писк полевой мыши похож.

— Могу догнать и вернуть, если он тебе очень дорог, — усмехается Стас, а я отрицательно машу головой. Ни в коем случае!

— На надо, пусть катится подальше, небыдло.

Ёжусь, хотя на улице тепло, но меня почему-то знобит.

— Насчёт кастрации я не шутил, кстати, — Стас смотрит на меня, внезапно став серьёзным.

— Ты всех девушек готов таким образом обезопасить?

— Нет, только тебя.

В его словах убеждённость, которой невозможно не поверить. Да только воспоминания, как та девушка висела на нём в коридоре, не дают покоя. Ну не могу я выкинуть это из головы, не получается. Хотя я очень стараюсь.

— Ты злишься на меня, — не спрашивает, утверждает, а я берусь за круглую ручку, чтобы наконец попасть уже сегодня домой.

— С чего бы это вдруг?

— Я же вижу, — снова эта его усмешка, от которой я таю и психую одновременно. — Просто признайся, что тебе не всё равно. Кем меня считаешь? Кобелём? Одну в кабинете целу́ю, вторую в коридоре зажимаю. Так думаешь? Я же по глазам вижу.

Экстрасенс чёртов, видит от всё.

— Я никем тебя не считаю. Я даже не думаю о тебе вообще. Вот даже сейчас стою тут, вижу тебя, и не думаю о тебе.

— Ты же смелая, Катрин. А сама боишься. Как зайчонок трясёшься.

— Хватит твоих животноводческих аналогий! — почти кричу, потому что от самомнения уважаемого ветеринара у меня никакого терпения не остаётся. — Просто смирись, что о тебе не думают и твои обжиманцы с бабами могут волновать далеко не всех. Меня не волнуют. Всё, смирись! Можешь хоть всех женщин в мире перещупать, мне всё равно.

Все мои слова отлетают от Стаса, как горох от стенки, а усмешка на его губах превращается в самую настоящую улыбку.

— Я так и знал, — заявляет, а я дёргаю на себя ручку, пытаясь поскорее сбежать от него и этого дурацкого разговора.

Но Стас реагирует молниеносно: ставит руку на прохладную сталь, и калитка грохает, закрываясь. Дёргай или нет, пока он не уберёт ладонь, все попытки попасть во двор будут бесполезны.

— Катрин, рано или поздно ты поймёшь, что врать самой себе — путь в никуда.

И убирает ладонь так же резко, как поставил её. Не оборачиваясь, вхожу во двор, и калитка хлопает за спиной, а я улепётываю со всех ног. От кого только? От Стаса, своей почему-то слишком сильной обиды или от самой себя?

Наспех умывшись, я ухожу в свою комнату. Балконная дверь распахнута, и комната наполнена свежестью и запахами лета. Но мне всё равно жарко, хотя это нервное, наверное. То холодно, то жарко — никакой температурной стабильности. Надо бы подумать над словами Стаса, надо бы понять уже наконец-то, почему поцелуй Марка показался таким противным, а губы его ощущались мерзкой холодной жабой на моих. Бр-р, даже протереть их лишний раз хочется. Спиртом.

Я сбрасываю с себя ставшее почему-то неудобным платье — надевая настолько откровенную одежду нечего удивляться, что всякие Марки стремительно переходят черту. Вот любимая просторная футболка, спадающая с одного плеча, и короткие льняные шорты — лучшее, что придумало человечество. Удобно, свободно и слегка дерзко — как раз по мне.

Выхожу на балкон, потому что вряд ли этой ночью получится заснуть. Слишком взбудоражил меня разговор со Стасом и его неприкрытые намёки. И да, я не понимаю, почему он требует от меня каких-то признаний. Зачем ему это? Что для него лично изменится, если я скажу, что он мне нравится, а его баба меня бесит?! Он перестанет с ней обниматься?

Чёрт, заклинило-то как, прям спасу от этих мыслей никакого нет.

Балкон маленький, но здесь стоит удобный стульчик, и я присаживаюсь на него, готовая до утра думать и наслаждаться тёплой южной ночью.

Взгляд нет-нет да и зацепится за дом Стаса. С высоты второго этажа мне хорошо его видно, и видно горящий в окне свет. Стас там, в этой комнате? Я знаю, что это спальня — во всяком случае, прежняя хозяйка в ней отдыхала. Что он сейчас делает? Читает, может быть, какой-нибудь «Вестник зоотехника» или порно смотрит через интернет? Неважно. Пусть делает, что хочет — мне нет до этого никакого дела.

Вдруг окно распахивается настежь, и я вижу Стаса. Голый по пояс, — а может, и совсем голый — он высовывается наружу. Крошечный огонёк освещает его лицо, и вверх тянется струйка дыма. Курит. Хм, я и не знала, что у него есть такая привычка. Хотя, в сущности, мы вообще мало знаем друг о друге.

Я слежу, как тлеет сигарета в его красивых руках, совсем забыв, что он точно так же может увидеть меня сейчас. А когда вспоминаю, уже слишком поздно: Стас замечает меня, и убегать нет никакого смысла. Потому сижу, как гордая принцесса сгоревшего государства, а товарищ ветеринар посылает мне воздушный поцелуй. Улыбаюсь так широко, что болят скулы, и ничего не могу с этим поделать, а Стас перемахивает через подоконник и садится на него, свесив ноги на улицу. Закуривает снова, а мне кажется, что ни разу не видела, чтобы мужчине настолько шло это действо. Вроде бы, плохая привычка, но я готова любоваться вечно.

Эх, это преступление — быть настолько красивым.

Но нет в этом мире ничего вечного, и Стас исчезает в комнате. Наверное, спать пошёл или просто надоело в гляделки играть, но я остаюсь на балконе. Когда так легко дышится полной грудью, грех куковать в маленькой комнате.

Обращаю лицо к небу, закрываю глаза, а лёгкий ветерок щекочет кожу и ерошит мои волосы. Он пахнет клубникой и липой, и я вдыхаю его сладость, как аромат самого лучшего парфюма. И я бы, наверное, так и уснула сидя, но снизу раздаётся заливистый свист, и я вздрагиваю, распахнув глаза.

А Стас стоит за моим забором в одних шортах, а в руках две большие белые чашки.

— Катрин, выходи кофе пить.