41 глава

Катя

Стас возвращается примерно минут через тридцать, когда Настя, сидя под раскидистым орехом, и уплетает за обе щёки бабулины оладьи.

— Сделал своё важное дело? — интересуюсь, параллельно жменями бросая молотую кукурузу вечно голодным курицам.

Важный хозяин курятника — петух Арнольд — зорко следит за тем, чтобы никто в его гареме не остался голодным. А я ступаю аккуратно, стараясь не тревожить обедающих. Главное, чтобы этому властному самцу чего не померещилось и он не клюнул меня со всей дури — он это умеет. Очень беспокойный тип, зато у него есть одно преимущество: он никого не будит своим криком. Наверное, считает это ниже своего достоинства.

— Ага, сделал, — кивает Стас, облокачиваясь на верхний край сетчатого заборчика. — Осталось дождаться результата. Но прямо чувствую, что ждать осталось недолго.

Пожимаю плечами, мол, мне вовсе неинтересно, а саму аж разрывает от любопытства.

Когда последняя жменя ярко-жёлтой кукурузной крошки рассыпается под ногами у белоснежных куриц, я отряхиваю руки и пулей вылетаю из курятника. С детства испытываю глухой страх перед пернатыми — однажды меня ущипнул за попу гусь, и с тех пор я всегда настороже.

Стас следит за моим побегом и приглушённо смеётся, а я успокаиваюсь лишь, когда крепко запираю летник. Фух, справилась.

— Пойдём есть оладьи, — предлагаю, снова отряхивая руки от остатков зерна. — Бабуля напекла обалденные оладушки. Пальчики оближешь!

— Только если твои облизать предложишь, — усмехается, а я щипаю его за плечо, чтобы оставил за пределами этого двора свои пошлые шуточки.

— Иди к столу, я сейчас руки помою и тоже подойду.

Но Стас не торопится оставлять одну: следит своими голубыми глазищами, от которых у меня поджилки мелко-мелко вибрируют, а в животе сжимается тугой комок эмоций. Ладно, хочет смотреть, как я руки мылю, пусть смотрит.

Яростно откручиваю кран летнего умывальника и подставляю тонкой струйке прохладной воды свои ладони. Она практически ледяная — даже суставы ныть начинают. Стас же подходит сзади, становясь вплотную ко мне, и тоже принимается мыть руки. Со мной одновременно. Мы отражаемся в стареньком зеркале над рукомойником, и Стас кладёт подбородок мне на плечо, заглядывая в глаза сквозь отражение.

Удивительное ощущение.

— Ты невероятная, — говорит хриплым шёпотом, от которого у меня колени в желе превращаются.

Я молчу и всё мылю, и мылю руки, хотя они давно уже чистые до скрипа, а пена попадает на ладони Стаса, и такое простое действие превращается в священное таинство — одно из тех воспоминаний, которыми я буду дорожить вечно.

Простое и незамысловатое, оно навсегда останется во мне, как крошечный огонёк, благодаря которому всегда смогу выбраться даже из самой глухой тьмы.

Мы моем руки, пока в баке не заканчивается вода. Эмоции окутывают меня плотным коконом, и я понимаю, что готова сбежать со Стасом хоть на край света. Чтобы узнать его лучше и никто не мешал. Это то, в чём нуждаюсь, словно в воздухе, и очень надеюсь, что Стас не передумал и всё это не было дурацкой шуткой.

Молча идём к столу, но чей-то окрик доносится с улицы, и я прислушиваюсь. Стас усмехается и, не проронив ни слова, идёт к калитке. К нему гости? Или что?

Я слишком любопытная, чтобы не пойти следом, а когда вижу посетителя, столбенею.

Игорь.

— Пришёл всё-таки, — Стас не спрашивает, утверждает, а Игорь хмурится, но кивает.

На нём относительно чистая футболка, волосы вымыты и причёсаны, и он даже побрит. На лице отражается мрачная решимость, а носок серого кроссовка ковыряет мелкие камушки возле калитки. Игорь будто бы не решается переступить порог, а я беспокоюсь, как отреагирует Настенька. С одной стороны, он её отец. Но с другой… он напугал её всё-таки.

— Пришёл, — кивает Игорь и отрывает мрачный взгляд от земли, переводя его на Стаса, а потом на меня. Но молчит, хотя я подспудно ожидаю от него какой-то грубости. — Твоё предложение в силе?

Он обращается к Стасу, а тот кивает. Меня так и подмывает влезть в их молчаливый диалог взглядами, чтобы разобраться в происходящем, но меня это, чувствую, не касается. Какие-то мужские тёрки, в которые женщинам дверь закрыта.

Но всё-таки любопытно до ужаса, что же там за предложение такое, что Игорь даже в порядок себя постарался привести.

— В том лагере… там точно Настю не обидят? Я должен точно знать!

— Само собой, ты её отец, тебе нужно знать. — Стас удивительно спокоен, хотя совсем недавно на моих глазах чуть не расквасил нос Игорю. Тот, вон, до сих пор розовеет, как фонарик новогодней гирлянды. — Пойдём, я тебе дам номер телефона директора, обо всём пообщаетесь.

— Мне надо Настю увидеть, — спохватывается Игорь и решительно входит во двор.

Инстинктивно подбираюсь, готовая крыльями накрыть ребёнка, если ему решат причинить вред, но потом одёргиваю себя — всё будет хорошо. Вместо споров и возражений указываю рукой в направлении ореха, и Игорь, буркнув благодарность, пулей пролетает мимо.

Но я всё равно не рискую оставить их одних, потому споро следую за Игорем.

— Папа! — взвизгивает Настя и, чуть не скинув со стола остатки завтрака, спрыгивает со стула.

Но не торопится бросаться отцу на шею — наверное, даже у всепрощающих святых детей бывает предел терпимости, за которым их родителей ждёт страх и недоверие.

Игорь тяжело вздыхает и присаживается на корточки, чтобы быть вровень с дочерью. Но рук не тянет и обнять не пытается — наверное, протрезвев, понял что-то важное.

— Настюша, папе нужно будет уехать, — говорит он тихо, а Настя крепче прижимает к себе Кляксу.

— Как маме?

Её вопрос такой простой и сложный, и я всхлипываю чуть слышно.

— Нет, не как маме, — говорит Игорь, а голос надломленный. — Я обязательно вернусь и очень скоро.

— Хорошо, — пищит Настя, а глаза огромные-огромные. — Но ты точно вернёшься?

— Обещаю.

— И не будешь больше кричать? Совсем не будешь?

Игорь мотает головой, а Настя улыбается, но вдруг морщится, становясь очень похожей на своего отца.

— А я где буду? Одна?

Бросаю взгляд на Стаса, а тот сверлит взглядом затылок Игоря, будто пытается на ход его мыслей повлиять.

— А ты поедешь в детский лагерь, — откашлявшись, отвечает Игорь, и в голосе слышится улыбка. — Хочешь?

— А с тобой нельзя?

— Нет, дочка, со мной нельзя. Если хочешь, чтобы папа больше не кричал…

— … и не пил, — подсказывает Настя.

— Да… потому я по своим делам поеду, а ты в детский лагерь.

Настя думает невыносимо долго, закусив губу, хмурится, и кажется сейчас очень взрослой. Потом важно кивает и говорит:

— Хорошо. Если мне можно будет взять с собой Кляксу, я согласна.

Кажется, мы все трое синхронно выдыхаем, и в воздухе становится больше углекислого газа. А Настя улыбается и возвращается к столу.

— Папа, хочешь оладик? — спрашивает и протягивает Игорю густо намазанный клубничным вареньем надкусанный румяный кругляшок.

Игорь съедает его, и Настя кажется совсем счастливой.

Когда от горы оладьев не остаётся и крошки, Стас уводит куда-то Игоря, и мы остаёмся один на один с Настей. Она наклоняется ко мне и спрашивает тихим шёпотом прямо на ухо:

— А вы будете ко мне приезжать? С дядей Стасом?

Киваю и принимаюсь переплетать её растрёпанные косички, а Настя блаженно жмурится, как котёнок, лежащий на солнце.

— Приедем, если хочешь.

— Хочу. А на свадьбу позовёте?

Смеюсь, потому что пока не только о свадьбе говорить рано, но и вообще толком непонятно, в каком статусе наши со Стасом отношения. Но Настя уже, кажется, всё решила за нас: принимается активно фантазировать вслух, какое у меня будет платье и как сама Настя поможет мне нести длинный шлейф почему-то по проходу церкви, а все вокруг станут восхищённо на нас смотреть и хлопать в ладоши.

— Я свадьбу принцессы видела. По телевизору, — заявляет, заговорщицки подмигнув. — Только вы красивее.

Не спорю с ребёнком, потому что приятно быть красивее принцессы. Почему и нет? Я и правда, симпатичная — вон, Стас такими глазами восхищёнными смотрит, что у меня весь скелет каждый раз в студень превращается.

— Я схожу к Рагнару, можно? — спрашивает Настя, а в глазах надежда и слепое обожание.

Всё-таки этот пушистый рецидивист умеет покорять сердца.

Когда Настя убегает, я собираю со стола тарелки. Напеваю себе под нос глупую песенку, пританцовываю с подносом в руках, совершенно не замечая, что давно уже не одна.

— Обещай, что станцуешь для меня.

Я больше не пугаюсь, когда Стас вот так незаметно подкрадывается — привыкла. Мне даже нравится это — вот, что делает с людьми влюблённость. Никакого чувства самосохранения.

— И да, собирайся, вечером мы уезжаем, — напоминает Стас. — Никаких возражений я не принимаю и слышать ничего не хочу.

— Надолго?

— Хотелось бы навсегда, но пока три дня хватит, — усмехается и, поцеловав меня в губы — жарко и многообещающе, — покидает двор, насвистывая.