Глава 10. Старуха с метлой

– Ты что, думаешь, я тебе по телефону расскажу, что делать? – удивился дед. – Смотреть надо. Щупать. Может быть, пилить. Может быть, топориком рубить. Заговоренным. – Давай я тебе фотки скину? – предложил Федор. – На них лозу не видно, но я ее словами опишу. Дед Капа помолчал, а потом одарил Федора залпом уничижительных выражений. Суть речи сводилась к тому, что здоровый лоб, который сам должен деду помогать, дергает его по пустякам и не желает приложить капельку усилий, чтобы привести в порядок свою собственность. И брат у Федора такой же, постоянно названивает из Мурманска с глупыми вопросами. В конце отповеди дед выразил надежду, что они повзрослеют и возьмутся за ум, и нажал на отбой. Федор посидел, слушая потрескивание и короткие гудки в трубке, и понял, что помощи от деда не будет. Недаром их напутствовали словами: «Привыкли называться кудесниками без испытаний, как будто науз это право дает. Пришло время сдавать экзамен». Проблема была в том, что Федор отлично знал сельскохозяйственные заклятья, знал, как изничтожить или изгнать полевую, да и лесную нечисть, даже знал, как справиться с упырем, если тот забредет в его владения. Но в архитектурной волшбе не смыслил ровным счетом ничего. Как и в уничтожении старой упыриной лозы. В принципе, прав Арсений, по-хорошему бы сжечь. Однако сделать это в центре Чернодара без последствий было невозможно. Он пометался по номеру. Спать не хотелось. Клокотала обида на деда – мог бы выслушать жалобы, подбодрить, даже не давая совета, а вместо этого… Федор понял, что до утра изведет себя дурными мыслями и гипотезами, и решил пойти в квартиру прямо сейчас. Ночью видно больше, а если лист омелы и спланирует, как нибудь отцепится, большой беды не будет. «Можно превратиться и пройтись по дому и двору на лапах. Убедиться, что дядя Гена на скамейке не заседает, хорошенько проверить все углы». Сказано – сделано. Федор переоделся в удобные вещи и отправился в усадьбу. Город-праздник не собирался отходить ко сну: сияли опутанные гирляндами деревья, светились вывески магазинов и кафе, музыки было чуть меньше, зато местами – возле баров и пабов – она оглушительно гремела, перемешиваясь с футбольными трансляциями. Около одного из таких заведений, возле веранды, полыхавшей разноцветьем фонарей, Федор увидел компанию кривляющихся пустодомок. Утерявшие жилища духи водили незаметный простому взору хоровод вокруг столиков, подставляли подножки посетителям и официантам, опрокидывали стаканы, сыпали пригоршни мусора в тарелки. Федора они не заметили, а он не сделал попытки их приструнить. Нечего было предложить взамен, некуда заселить или переселить. А просто нотации читать – зачем? Да и без толку. Он благополучно добрался до усадьбы, огибая группы взбудораженной молодежи. Неслышно открыл кодовый замок, дошел до подъезда – темнота, тишина, только шум машин с улицы доносится – и поднялся на второй этаж. Замок провернулся с трудом. Несмотря на открытый балкон, в квартире было душно. – Сквозняка нет, – сам себе пробормотал Федор и покосился на мелькнувшее отражение в зеркале – вроде бы его, не гость из потустороннего мира. Осмотр квартиры в темноте дополнительных открытий не принес. Не светились нити старых заклинаний, не мерцали потолочные балки – не было чьей-то ворожбы, сыграла роль прохудившаяся крыша и возраст особняка. Федор ощупал мебель, убедился, что в ней нет тайников, расчистил себе местечко, куда можно сложить вещи, и перекинулся. Медведь побродил, суя нос в углы, расчихался от пыли и вышел на балкон. Прохладный ветерок взъерошил шкуру, разноцветный фонтан и россыпь фонарей в скверике потухли и снова засветились. Федор сел, почесал подбородок задней лапой, и уставился на темную вывеску осетинских пирогов. Над ступеньками порожка и пекарней явно кто-то поворожил. Или освежил старые заклинания. Не видоизмененное «муха-муха-замануха», которое до сих пор кое-где держалось на туалетах вдоль трассы, а добротная волшба на спокойных прибыток – «нам копейку каждый день, в дождь и зной и полутень». Не зря дядя Гена о ведьмах говорил. Если сами не ворожат, то знают, кого пригласить. Федор сообразил, что его могут заметить с улицы – и машин, и прохожих достаточно – лег, зажмурился и начал вслушиваться в городской шум, надеясь уловить голос камня. Он дрейфовал среди резких звуков и далекого журчания воды, пытаясь выудить хоть что-то волшебное. Дом молчал. Недовольно трещала упыриная омела, изнывая от невозможности разом сбросить все сухие листья и отрастить новые. В древесную жалобу вплелись странные звуки – «ш-шурх-цок-цок-ш-шорх». Медведь поднял голову, просунул нос в дыру кованого орнамента балконной решетки. Ш-шурх. Цок-цок. Ш-шорх. Из-за дерева на противоположной стороне выплыла темная фигура и ворчливо спросила: – Чего застыл? Чего смотришь? Седая старуха с распущенными волосами цокала подковками высоких ботинок, сметала мусор, сбрасывая его с тротуара на проезжую часть. Федор съежился – из-за того, что на него обратили внимание, а он не может ответить – и бабка потеряла к нему интерес. Что-то забормотала себе под нос, поддела метлой скомканную бумажку и ловко отправила ее в урну. Медведь присмотрелся к странной дворничихе, растерял спокойствие и встал, упираясь лапами в перила. Метла-то непростая! Кончики светятся, после каждого движения за прутьями тянется сноп искр. Бабка посмотрела в сторону усадьбы, зашипела, пошла через улицу, не обращая внимания на визг тормозов и сигналы автомобилей. Из-за дома вылетел и медленно спланировал на тротуар бурый съежившийся лист. Метла, соприкоснувшаяся с порождением упыриной злобы, заискрилась, затрещала. Несколько ловких ударов превратили лист в пыль – завертевшуюся волчком, вспыхнувшую и сгоревшую. Федор, позабывший, что он не у себя в поселке, помчался на улицу, чтобы выяснить, откуда среди Чернодара взялась ведьма, способная справиться с листьями упыриной омелы. Он не подумал о том, что медведь в центре современного города привлечет к себе ненужное внимание, и – сообразил, только когда ловко открыл замок калитки лапой – поговорить и договориться будет невозможно. Медвежья пасть к разговорам не приспособлена. Он почти решился вернуться, но побоялся, что старуха исчезнет. Подбежал поближе, прячась в тени дерева и балкона, заскулил, жалуясь на проблемы, прося не уходить. Бабка поняла его без слов. Возмутилась: – Куда я уйду? Не видишь, что ли, ступеньки не обмела, дверь не чистила! На том квартале еще смотреть надо, листья туда ветром несет. Дверь пекарни приоткрылась, из нее выглянул настороженный бородач, посмотрел на медведя, спросил: – Чего надо? Бабка ухитрилась замахнуться метлой на них обоих одновременно. Внуку велела молчать – «сам не можешь делать, другим делать надо!» – а медведя Федора выругала за все сразу: и за омелу, и истлевшее заклинание на парадном крыльце. – Не знала! – бубнила она, обметая ступеньки, снимая с них налипшие клочья обиды, голода и разочарований. – Этот остолоп пекарню купил, не советовался, прибежал радостный: "Баба, дешево хорошее место взял!" Я приехала смотреть, чуть в обморок не упала! Омела сохнет, листья летят, улицу и дверь поганят. Говорю – продавай. А он мне – не могу, место торговое, будем тут печь-продавать, прибыль получать. И ночью мету, и утром мету, чтобы ни один прутик не долетел, ни один листок не прицепился. Ой, что делать, что делать? «Убрать омелу надо, – подумал Федор. – Но как?» – Пилить нет, нельзя! – заявила бабка. – Рубить тоже нельзя. Ой, что делать, горе горькое, ни дня покоя, мети-убирай, чужую злобу изничтожай. Дверь пекарни снова приоткрылась. Хмурый внук подслушивал в щелочку. Бабка оперлась на метлу, цепко осмотрела Федора и сообщила: – Сын мой ничего не может, внук не может – не по силам. У нас только женщинам волшба дана. Мужчины – нет, не годятся. Дочки могут мешки шить – листья убирать, чтобы в заговоренных мешках сжигать. Понял? Федор закивал, подпрыгивая от радости – неожиданная помощь с уничтожением листьев была как луч солнца среди грозовых облаков. Беседу – если это можно было назвать беседой – прервал приближающийся звук полицейской сирены. Бабка подхватила метлу и скрылась в пекарне. Федор отбежал к воротам, спрятался в приоткрытую калитку, захлопнул ее, привалившись боком, и навострил уши – было интересно: из-за медведя кто-то вызвал полицию или нет?