Глава 11

Своих мы нашли на двадцать третий день.

Не вышли — именно нашли: наткнулись в лесу на разведчиков отдельного стрелкового батальона, которые сами искали хоть кого-нибудь своих в этом лесу. Два молодых бойца, перепуганных, с трёхлинейками наперевес — увидели нас и чуть не открыли огонь.

Огурцов среагировал раньше:

— Свои! — крикнул он. — Не стрелять, мать вашу!

Они не выстрелили. Стояли, смотрели на колонну, которая выходила из леса — пятьдесят один человек, потому что к нам за две недели в пуще прибилось ещё трое. Смотрели с тем выражением, с которым смотрят на то, чего не ожидали.

— Сколько вас? — спросил один.

— Пятьдесят один, — сказал Огурцов.

— Вы откуда?

— Из пущи. А вы куда?

— К Смоленску, — сказал боец. — Там наши.

Смоленск.

Я стоял и слушал, и думал: Смоленское сражение. Июль-сентябрь сорок первого. Самое длинное и кровопролитное сражение начального периода. Немцы возьмут город — но потеряют при этом больше, чем планировали, и это задержит их на семь недель. Эти семь недель спасут Москву.

Я знал это в цифрах и датах.

Сейчас мне предстояло узнать это иначе.

Батальон стоял в лесу восточнее Смоленска — отрезанный, без связи со штабом дивизии, но живой и вооружённый. Командовал майор Рудаков — невысокий, быстрый, с лицом человека, который давно перешёл ту черту, за которой удивляться нечему.

Он вышел навстречу, когда нас привели.

Посмотрел на Капустина. Потом на меня. Потом на людей.

— Сколько? — спросил он.

— Пятьдесят один, — сказал Капустин. — Тридцать четыре моих, остальные — разные части.

— Оружие?

— Трёхлинейки, три ППД, немецкий пулемёт MG-34, MP-38, карабины трофейные.

— Боеприпасы?

— Достаточно.

Рудаков поднял взгляд на Капустина — «достаточно» это не военный ответ.

— Сколько в цифрах?

— По сорок патронов на ствол, — сказал я.

Рудаков посмотрел на меня.

— Это кто?

— Ефрейтор Ларин, — сказал Капустин. — Командир первого отделения.

— Ефрейтор знает расход боеприпасов?

— Этот — знает, — сказал Капустин без интонации.

Рудаков смотрел на меня секунду. Потом кивнул — принял как данность, не стал разбирать.

— Хорошо, — сказал он. — Становитесь. Места хватит.

Батальон Рудакова — около трёхсот человек, когда-то было четыреста с лишним. Потеряли в первые дни, потом при отходе. Держались в лесу уже неделю, ждали приказа или возможности выйти к своим.

Я осмотрелся за первый вечер.

Хорошее: дисциплина есть, оружие в порядке, командиры на местах. Рудаков управляет — жёстко, без сентиментальности, но справедливо.

Плохое: разведки почти нет. Рудаков не знал, что происходит в радиусе пяти километров. Ходили редко, осторожно, возвращались с минимумом информации. Это значило — батальон стоял вслепую.

Я подошёл к Капустину после ужина.

— Нам нужно поговорить с Рудаковым.

— О чём?

— О разведке. Он не знает, что вокруг.

Капустин помолчал.

— Ты хочешь предложить ему разведку?

— Хочу предложить выйти на позиции немцев и посмотреть, что там. Это нужно сделать до того, как они нас найдут.

— Мы только пришли.

— Именно поэтому и надо, — сказал я. — Пока нас не знают и не ищут — можно ходить. Потом — сложнее.

Капустин думал.

— Хорошо, — сказал он. — Я поговорю.

Рудаков слушал коротко. Капустин излагал — я стоял рядом, молчал. Рудаков смотрел на карту — у него была нормальная карта, армейская, с масштабом один к пятидесяти тысячам.

— Кто пойдёт? — спросил он.

— Ларин, — сказал Капустин.

— Ефрейтор?

— Ефрейтор.

Рудаков поднял взгляд на меня.

— Ты ходил в разведку?

— Ходил, — сказал я.

— Где?

— В пуще. Двадцать три дня.

— Один?

— С напарником. Иногда с третьим.

Он смотрел на меня с тем профессиональным взглядом, которым смотрят люди, умеющие оценивать быстро.

— Задание: выяснить расположение немецких позиций вот здесь и вот здесь, — он показал на карте два района. — Силы, вооружение, маршруты снабжения. Срок — двое суток.

— Принято, — сказал я.

— Если не вернёшься через двое суток — считаем потерянным.

— Понял.

— Вопросы?

— Один, — сказал я. — Мне нужна эта карта на двое суток.

Рудаков посмотрел на карту. Потом на меня.

— Это единственная нормальная карта в батальоне.

— Знаю, — сказал я. — Поэтому прошу — понимаю ценность.

Пауза.

— Перерисуй нужный участок, — сказал он. — Карту не отдам.

— Хорошо.

Я перерисовал за двадцать минут — нужный квадрат, с рельефом, дорогами, отметками высот. Рудаков смотрел, как я рисую. Не мешал.

Когда я закончил, он сказал:

— Ты хорошо рисуешь карты.

— Стараюсь.

— Где научился?

— Читал, — сказал я.

Он посмотрел на Капустина. Капустин не изменился в лице.

— Понятно, — сказал Рудаков без иронии. — Иди.

Мы вышли ночью — я и Огурцов. Петров Коля попросился третьим. Я подумал и взял — он уже умел ходить тихо, умел ждать, умел не двигаться когда надо.

Шли на запад — туда, где по логике должны были стоять немецкие передовые позиции.

Нашли их на рассвете.

Позиция у деревни — я видел её с холма через лес. Немцы стояли грамотно: пулемётные гнёзда на высотках, окопы полного профиля, колючая проволока по периметру. Два орудия — семидесятипятимиллиметровые, я опознал по силуэту. Миномёты — видел три расчёта.

Я лежал и считал. Огурцов лежал рядом, смотрел.

— Сколько народу, думаешь? — спросил он тихо.

— Рота, может полторы, — сказал я. — Плюс артиллерия. Усиленная позиция.

— Зачем им здесь так много?

— Прикрывают дорогу, — сказал я. — Вон та дорога — она на Смоленск. Это опорный пункт.

— Наши её хотят перекрыть?

— Хотели бы, — сказал я. — Но пока не могут.

Мы лежали ещё два часа. Я запоминал — расположение позиций, маршруты патрулей, смену часовых. Это была не просто разведка — это была работа, которую я умел делать хорошо: видеть систему в наборе деталей.

Потом — второй район. Там оказалось проще: небольшой заслон, человек сорок, временные позиции. Они собирались уходить — сворачивали полевую кухню, грузили в машины. Куда — непонятно, но явно меняли дислокацию.

К вечеру первых суток у меня было то, что просил Рудаков.

Вернулись на следующий день к полудню. Рудаков принял сразу — ждал.

Я докладывал по схеме, которую нарисовал прямо в лесу на листе из тетради. Рудаков смотрел, не перебивал. Рядом стоял его начальник штаба — капитан Воронов, молчаливый, с карандашом в руке.

— Орудия вот здесь и вот здесь, — говорил я. — Пулемётные гнёзда — здесь, здесь и здесь. Проволока по периметру, но с севера — разрыв метров десять, там они сами ходят. Патруль — каждые сорок минут, двое, маршрут вот этот.

— Слабое место? — спросил Рудаков.

— Северный фланг, — сказал я. — Там лес подходит близко, разрыв в проволоке, пулемёт смотрит на восток. С севера — мёртвая зона метров тридцать.

— Тридцать метров мёртвой зоны.

— Тридцать, — подтвердил я. — Если подойти ночью, между патрулями — можно снять пулемётное гнездо раньше, чем они поймут.

Рудаков смотрел на схему долго.

— Ты предлагаешь атаку?

— Предлагаю ночной налёт на пулемётную точку, — сказал я. — Не атаку позиции — это другое. Точечный удар: снять пулемёт, уйти. Они потеряют пулемёт и не поймут откуда.

— Зачем?

— Потому что этот пулемёт перекрывает дорогу к деревне, — сказал я. — Если его нет — у вас открывается проход. Можно выйти из леса в сторону Смоленска.

Рудаков поднял взгляд.

— Нам приказано держать позицию в лесу.

— Знаю, — сказал я. — Но если немцы начнут прочёску — в лесу вы будете заперты. Нужен запасной выход.

Рудаков смотрел на меня. Долго, без выражения.

— Ты ефрейтор, — сказал он наконец.

— Так точно.

— Говоришь как командир полка.

Я промолчал.

— Воронов, — сказал Рудаков не оборачиваясь.

— Я, — отозвался капитан.

— Что думаешь?

Воронов смотрел на схему. Карандаш в руке не двигался.

— Логично, — сказал он. — Если данные разведки верны.

— Верны, — сказал я.

— Ты уверен?

— Лежал там шесть часов, — сказал я. — Считал смены патруля трижды. Один раз — ошибка, два раза — случайность, три раза — закономерность.

Воронов посмотрел на меня. В его взгляде было что-то, чего я не ожидал — не скептицизм, а интерес. Профессиональный, чистый.

— Где ты служил раньше? — спросил он.

— Нигде, — сказал я. — Это первая служба.

— Первая, — повторил он без интонации.

— Так точно.

Рудаков закрыл разговор:

— Думаю до вечера. Свободен, ефрейтор.

Вечером пришёл Зуев.

Он провёл эти двое суток в батальоне — разговаривал с людьми, как всегда. Но сейчас лицо у него было другим — не рабочим, а задумчивым.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Я поговорил с бойцами Рудакова. Про то, что было до.

— И?

— Они из-под Минска, — сказал он. — Они видели первые дни. — Он помолчал. — Там было очень плохо.

— Знаю.

— Они рассказывают — люди бежали, бросали оружие. Командиры исчезали. — Он смотрел на огонь. — Один говорит — видел, как полковник снял петлицы и пошёл в сторону немцев.

Я молчал.

— Вы не удивляетесь, — заметил Зуев.

— Нет.

— Почему?

— Потому что когда система рушится быстро — люди реагируют по-разному, — сказал я. — Большинство держатся. Некоторые — нет. Это не трусость только, это ещё и растерянность. Когда не понимаешь, что происходит — трудно держаться.

— Вы понимали, что происходит?

— С первого дня, — сказал я.

— Как?

Я думал, что ответить. Правда: потому что знал. Неправда: потому что логика.

— Потому что смотрел на факты и складывал их, — сказал я. — Немцы идут быстро, наши отступают. Это значит — надо уходить от дорог и думать о том, что будет через неделю, а не сегодня.

Зуев слушал.

— Вы думаете через неделю, — сказал он. — Большинство людей — только сегодня.

— Это не достоинство, — сказал я. — Это просто — как устроена голова.

— Нет, — сказал он. — Это достоинство. — Он помолчал. — Я думал о вас эти двое суток.

— И что надумали?

— Что у вас есть ответы, которых вы не даёте, — сказал он. — И что у меня нет способа их получить. — Пауза. — И что это, возможно, правильно.

Я посмотрел на него.

— Почему правильно?

— Потому что человек имеет право на то, что его. — Он говорил медленно, как будто формулировал для себя. — Я политрук. Моя работа — люди, их убеждения, их состояние. Но не их тайны. Тайны — это другое.

— Зуев, — сказал я.

— Да?

— Вы хороший политрук.

Он смотрел на меня — с удивлением. Искренним.

— Почему вы так говорите?

— Потому что вы только что провели границу между своим делом и чужим, — сказал я. — Это редкое качество для любой должности.

Он думал.

— Я запишу это в блокнот, — сказал он наконец. — Что вы так думаете.

— Зачем?

— Для отчёта, — сказал он. — Когда выйдем к своим.

— Там будет странный отчёт, — сказал я.

— Там будет честный отчёт, — поправил он.

Рудаков принял решение к ночи.

Налёт — да. Группа — десять человек. Командир группы — Ларин.

Это последнее я услышал и поднял взгляд на Рудакова.

— Я?

— Ты, — сказал Рудаков. — Ты разрабатывал. Ты знаешь позицию. Кому ещё?

— Есть командиры.

— Командиры нужны мне здесь, — сказал он. — Ты пойдёшь. Вопросы?

— Нет, — сказал я.

— Люди — твои и трое от меня. Кого хочешь из моих — скажи Воронову.

Я сказал Воронову. Он выделил троих — проверенных, из тех, что уже были в вылазках. Хорошие люди, я убедился за час разговора.

Группа: я, Огурцов, Петров Коля, Деревянко — и трое от Рудакова: Мельник, Сашко, Тищенко. Семь человек — я прибавил ещё двоих, получилось девять. Десятого Рудаков дал сам — сержанта Горобца, молчаливого украинца с наганом и ножом на поясе.

Десять человек. Ночной налёт на пулемётную точку.

Вышли в полночь.

Лес в полночь — это не то, что лес днём. Это пространство без ориентиров, где каждый шаг это решение. Я шёл по памяти — помнил маршрут по двум дням наблюдения: этот дуб, этот овраг, эта поляна. Память работала хорошо.

Огурцов шёл вторым, держал дистанцию три метра — правило, которое я ввёл ещё в пуще: не ближе трёх и не дальше десяти. Ближе — одна мина кладёт двоих. Дальше — теряешь человека в темноте.

До позиции — четыре километра. Шли два с половиной часа: медленно, с остановками, я прослушивал лес каждые двадцать минут.

Встали у края леса в три ночи.

Впереди — поле метров двести. За полем — немецкие позиции, тёмные, тихие. Пулемётное гнездо — вон там, на небольшом бугре. Я видел его силуэт — угловатый, неестественный для поля.

Патруль прошёл в три пятнадцать — двое, фонарик прыгал. Я засёк время.

— Сорок минут, — сказал я тихо.

— До следующего, — уточнил Огурцов.

— Да. Нам нужно двадцать — дойти, сделать, уйти. Остаток — запас.

— Запас маленький.

— Хватит.

Огурцов помолчал.

— Ладно, — сказал он.

Мы ждали ещё пятнадцать минут — дать патрулю отойти подальше. Потом я поднял руку: вперёд.

Поле мы шли медленно — не перебежкой, а пригнувшись, равномерно, без резких движений. Трава по колено — хорошо, скрывает ноги. Луны нет — хорошо, темно.

Разрыв в проволоке нашёл точно — помнил откуда смотрел. Метр с небольшим, края прижаты к земле — немцы сами ходили здесь. Я прошёл первым — осторожно, не задев проволоку. За мной — Огурцов, Горобец, Деревянко.

Пулемётное гнездо было в двадцати метрах.

Я видел двух человек — один сидел за щитком пулемёта, другой лежал рядом, спал. Спящий — плохо: он неуправляем, может среагировать неожиданно.

Я показал Огурцову — спящий его. Горобцу — тот, что за пулемётом.

Считал до трёх в голове.

Три.

Это заняло меньше времени, чем прошло с тех пор.

Пулемёт — MG-34, хороший. Я снял его с треноги — тяжёлый, но унести можно. Огурцов взял коробку с лентой. Горобец забрал карабины.

— Уходим.

Обратно через поле — быстрее, уже не так осторожно, потому что времени меньше. Я считал: ушли семь минут назад, патруль через тридцать три. Успеваем.

Успели.

Лес принял нас обратно — темнота, запах хвои, тишина.

Петров Коля, который ждал у края с тремя другими, увидел нас — выдохнул. Я видел, как он выдыхал, и понял: он не показывал, что нервничает, но нервничал.

— Всё? — спросил он.

— Всё, — сказал я. — Идём.

Рудаков ждал.

Когда я доложил — коротко, без деталей — он смотрел на пулемёт, который Мельник положил перед ним на землю.

— Чисто?

— Чисто, — сказал я.

— Потери?

— Нет.

Он помолчал.

— Воронов, — позвал он.

— Я, — отозвался капитан из темноты.

— Оформи представление. Ларин Сергей Иванович, ефрейтор. За успешно проведённую разведку и ночной налёт на огневую точку противника. Медаль «За отвагу» и представление к младшему сержанту.

Я стоял и слушал.

— Кроме того, — продолжал Рудаков, не меняя тона, — запиши в журнал: ефрейтор Ларин назначается командиром разведывательного отделения батальона.

Воронов что-то писал в темноте.

— Это официально? — спросил я.

— Официально, — сказал Рудаков. — Вопросы?

— Один, — сказал я.

— Говори.

— Тот проход на севере, который освободился, — сказал я. — Нужно им воспользоваться завтра. До того, как немцы поставят новый пулемёт.

Рудаков смотрел на меня секунду.

— Завтра с утра выдвигаемся, — сказал он. — Ты пойдёшь авангардом.

— Принято.

— Иди спать, ефрейтор.

Я пошёл.

Огурцов нагнал меня через десять шагов.

— Слышал? — сказал он.

— Слышал.

— Медаль.

— Медаль, — согласился я.

— За отвагу, — сказал он. — Это хорошая медаль.

— Хорошая.

— Первая?

— Первая, — сказал я.

Он помолчал.

— Поздравляю, — сказал он. — Хоть и ефрейтор пока.

— Спасибо.

— А то, что младший сержант скоро — это тоже хорошо.

— Хорошо.

— Слушай, — сказал Огурцов. — А ты вообще думал когда-нибудь, что так выйдет? Что ты будешь тут — медали, отделения, разведка?

Я думал секунду.

— Нет, — сказал я.

— И я нет, — сказал он. — А вот — вышло.

Он остановился у своей лёжки, лёг, закрыл глаза.

— Спокойной ночи, товарищ командир разведки, — сказал он.

— Спокойной, — сказал я.

Лёг.

Над лесом было то же небо — тёмное, звёздное, равнодушное ко всему, что происходило внизу. Медведица на севере, Полярная в центре. Мы завтра идём на восток — от неё.

Медаль. Младший сержант. Командир разведки.

Двадцать три дня назад я проснулся в теплушке у Бреста с красноармейской книжкой и семью классами образования.

Двадцать три дня.

Я думал о Дёмине. О том, как он сказал: обуза. О феврале, о кухне, о мокром снеге за окном. О мальчишках, которые воевали там, пока я сидел на пенсии.

Здесь никто не сказал обуза.

Здесь — медаль и разведка.

Я закрыл глаза.

Завтра — выход из леса. Потом — Смоленск. Потом — всё, что будет после Смоленска.

Работы хватало.