Глава 3

Лес кончился неожиданно.

Мы шли уже четыре часа, и я успел привыкнуть к ритму: мох под ногами, еловые ветки на уровне лица, солнце просвечивает справа сквозь кроны — значит, держим север. Потом деревья расступились, и впереди оказалась грунтовая дорога. Нешироная, две колеи, между ними трава по колено. За дорогой — поле, за полем — снова лес.

Я поднял руку. Колонна встала.

Сам вышел к краю деревьев и осмотрелся. Дорога пустая. Слева — метров через триста деревня: десятка три хат, огороды, над одной крышей дым. Справа дорога уходила на запад и терялась за поворотом. Тихо — птицы, ветер в траве, где-то мычала корова с деревенской методичностью человека, которому нет дела до истории.

Я прислушался.

Двигатели. Далеко, на западе, но отчётливо — не один, несколько, и характерный металлический лязг, который я узнал бы из тысячи других звуков: гусеницы. Бронетехника на марше.

Капустин встал рядом.

— Слышишь? — спросил я.

— Слышу. — Он помолчал. — Наши отходят?

— Если бы отходили — был бы шум другой. Паника, стрельба, крики. Это организованный марш. Колонна идёт спокойно.

— Немцы, — сказал Капустин. Не вопрос — вывод.

— Немцы.

Он смотрел на запад. Лязг нарастал — медленно, но верно.

— Сколько у нас времени?

Я прикинул скорость звука, расстояние, среднюю скорость колонны на грунтовке.

— Минут десять. Может, чуть больше.

— Переходим дорогу?

— Переходим. Быстро, по одному, перебежкой. С той стороны ложимся в траву и ждём, пока они пройдут.

Капустин обернулся к роте, которая стояла у деревьев — тридцать четыре человека, вытянутые в цепочку, смотрели на нас с тем выражением, которое я хорошо знал: ждут, что скажут, и немного боятся услышать.

— Слушать мою команду, — сказал он негромко. — Переходим дорогу. Бегом, дистанция пять метров, не останавливаться. На той стороне — в траву, не вставать. Кто упадёт — сам встаёт, помогать некогда. Ясно?

Ясно было написано на лицах — разное. У кого-то — сосредоточенность. У кого-то — та самая управляемая паника, которая хуже настоящего страха, потому что непредсказуема. Петров Коля стоял прямо и смотрел на дорогу. Ухо у него уже не кровило — заткнул тряпкой.

— Первым иду я, — сказал я Капустину. — Последним — вы.

Он снова посмотрел на меня с тем выражением — аналитическим, без эмоций. Потом кивнул.

Я перебежал дорогу. Двадцать метров, грунт, колдобины, трава хлещет по ногам — тело молодое, лёгкое, я почти не почувствовал усилия. Лёг в траву на той стороне. Обернулся — показал рукой: давайте.

Пошли.

Огурцов — первым из бойцов, за ним Петров, за ним ещё двое, ещё. Я лежал и считал. Лязг с запада становился громче. Пятнадцать человек перешли, двадцать, двадцать пять. Лязг уже не просто звук — вибрация, её чувствует земля под тобой.

Двадцать восемь, двадцать девять.

Боец спотыкается на колдобине, падает, трёхлинейка летит в сторону. Встаёт — медленно, слишком медленно. Я вцепился взглядом. Встал. Побежал. Лёг рядом со мной, дышит часто.

Тридцать два, тридцать три, тридцать четыре.

Капустин перебегает последним — спокойно, не торопясь, но и не мешкая — и ложится рядом.

— Все? — спрашиваю я.

— Все.

За поворотом на западе появился первый мотоцикл.

Они шли медленно — дорога грунтовая, колдобины. Впереди два мотоцикла с колясками, в колясках пулемёты, за рулём — молодые, в пыльных очках. За ними три грузовика — крытые, в кузовах мотопехота, я видел каски над бортами. Потом пауза — и бронеавтомобиль, приземистый, угловатый. Потом снова грузовики.

Я лежал в траве и смотрел.

Это были первые живые немцы в этой войне, которых я видел близко. В моей прежней жизни немцы были в книгах, в документальных фильмах, в аналитических материалах — сухие факты, цифры, карты операций. Здесь они были живыми: разговаривали в кузовах, кто-то смеялся, кто-то курил, один высунулся через борт и что-то крикнул мотоциклисту. Молодые. Большинству не больше двадцати пяти.

Хорошо кормленые, хорошо снаряжённые, уверенные в себе люди, которые ехали на восток и совершенно не сомневались в том, что всё идёт по плану.

Рядом со мной тихо двинулся Огурцов — я почувствовал движение краем зрения. Обернулся. Он тянул трёхлинейку к плечу, смотрел на колонну.

Я положил руку ему на ствол. Тихо, без слова.

Он посмотрел на меня — в глазах что-то горело, злость или страх, они иногда выглядят одинаково.

Я покачал головой. Медленно, один раз.

Он понял. Отпустил винтовку. Лёг обратно.

Колонна прошла минут за семь. Последним проехал ещё один мотоцикл — замыкающий, пулемётчик в коляске крутил головой по сторонам. Я не двигался. Не дышал, считай. Он посмотрел в сторону поля — прямо туда, где мы лежали, — и ничего не увидел. Трава высокая, люди не двигались.

Проехал.

Лязг стал удаляться. Деревня впереди снова замычала коровой.

Капустин поднялся первым.

— Встать. Выдвигаемся.

Огурцов поднялся, отряхнулся, посмотрел на меня.

— Почему не стрельнули? — спросил он. Без злости уже — просто вопрос.

— Потому что нас тридцать четыре, — сказал я. — А их было раза в три больше, и у них пулемёты. Через десять секунд после первого выстрела нас бы положили всех.

— Но они же враги.

— Враги никуда не денутся, — сказал я. — А нам надо дойти.

Он думал секунду. Потом кивнул — не соглашаясь, а принимая. Разница есть, но сейчас она не важна.

Деревня называлась Малые Липы, и она была почти пустая.

Мы вошли в неё осторожно — я шёл первым, Капустин держал людей на опушке. В деревне осталось человек двадцать — в основном пожилые, несколько женщин с детьми. Мужчины призывного возраста ушли — кто куда, одна старуха объяснила по-белорусски вперемешку с русским: кто мобилизован, кто сбежал в лес, кто подался на восток.

Немцы уже были. Час назад прошли, взяли двух лошадей и уехали. Не стреляли, не жгли — пока.

Пока.

Я знал, что будет с такими деревнями дальше. Не сразу — немцы на марше обычно не зверствовали, экономили ресурс. Но через месяц, через два, когда фронт уйдёт дальше и придут зондеркоманды — тогда другой разговор.

Я не стал об этом думать. Нельзя думать обо всём сразу.

Капустин договорился со старостой — немолодой мужик с деревянной ногой, не призывной. Тот дал хлеб, молоко в двух бидонах, показал колодец. Взамен не просил ничего — только сказал: «Вы бы шли отсель поскорее, хлопцы. Немцев тут много ходит.»

Мы ели быстро, стоя. Хлеб грубый, молоко парное — я пил и думал, что давно не ел ничего такого простого и такого хорошего. Или это тело так чувствует. Молодой желудок, молодые вкусы.

Петров Коля стоял рядом, держал кружку двумя руками, пил маленькими глотками.

— Как ухо? — спросил я.

— Гудит меньше, — сказал он. — Я вообще не думал, что так бывает. Взрыв — и как будто ватой заложило.

— Пройдёт.

— Вы уверены?

Я посмотрел на него. Восемнадцать лет, веснушки, уши торчат, кружку держит двумя руками, как ребёнок.

— Уверен, — сказал я. — Я видел такое.

— Где видели?

— В книжке, — сказал я.

Он немного помолчал.

— Вы странный, Ларин, — сказал он наконец. — Все бегали, кричали. Вы встали и пошли командовать. Вы не боитесь?

Хороший вопрос. Честный.

— Боюсь, — сказал я. — Просто умею с этим работать.

Он обдумал это с серьёзностью, которая бывает только у очень молодых людей.

— Научите?

Я посмотрел на него.

— Ты сам научишься, — сказал я. — Если выживешь первые три боя.

Это было жестоко. Я знал, что жестоко — и не мог сказать иначе, потому что это было правдой, и сахарить правду здесь не имело смысла. Он должен был понять, что выживание — это навык, а не удача. Что этому можно учиться.

Он не обиделся. Только кивнул — медленно, как будто принял что-то внутрь.

Мы вышли из деревни и снова вошли в лес.

Я шёл и составлял в голове список того, чего у нас нет и что нам нужно. Карта — есть, одна, у Капустина, это нужно исправить, хотя бы перерисовать главное. Компас — нет ни одного. Медикаменты — у санитара Гришина маленькая сумка с бинтами и йодом, на серьёзное ранение не хватит. Еда — на один день, может на полтора. Вода — фляги полные после деревенского колодца, хорошо. Оружие — у всех трёхлинейки, у троих ППД, у Капустина пистолет. Патроны — по две обоймы на брата, это мало.

И у нас нет представления о том, где линия фронта. Потому что никакой линии фронта в классическом смысле сейчас нет — есть хаос, разорванные части, немецкие клинья, прорвавшиеся на пятьдесят-сто километров вглубь. Мы могли идти на восток и выйти прямо в немецкий тыл, не заметив этого.

Надо было думать иначе. Не «где фронт» — а «где свои».

Свои сейчас были везде и нигде. Окружённые группы в лесах, отдельные батальоны, потерявшие связь со штабами, госпитали на марше, тыловые части в панике. Если идти на восток и чуть севернее — к Слониму, там должен был быть штаб какого-то уровня, до него ещё не добрались.

Может быть.

Я прикинул маршрут ещё раз. Двести километров — при нашем темпе это восемь-десять дней, если без серьёзных задержек. За это время линия фронта уйдёт ещё дальше на восток. Значит, надо торопиться — не бежать, но держать темп.

Около полудня лес начал редеть. Я почувствовал это раньше, чем увидел — звуки изменились, эхо стало другим. Вышел на опушку и остановился.

Впереди была река. Неширокая — метров тридцать, — но с быстрым течением, берег низкий, дно каменистое, это было видно по цвету воды. На той стороне снова лес.

И у брода — мотоцикл.

Немецкий, без водителя. Просто стоит у воды. Я поднял руку, остановил колонну, сам лёг в траву и пополз вперёд. Осмотрелся. Мотоцикл один, без коляски. Рядом с ним — ранец, каска. Следы в грязи: один человек, ушёл к воде.

Я ждал.

Минуты через две из-за куста на берегу вышел немец. Молодой — лет двадцати, блондин, без куртки, в одной рубахе. Нагнулся к воде, умылся, что-то насвистывал. Один. Отстал от колонны, решил привести себя в порядок у реки.

Я вернулся к Капустину.

— Один немец у брода. Мотоцикл, без коляски. Вооружён — пистолет на поясе, автомат у мотоцикла.

Капустин смотрел на меня.

— Предложения?

— Взять тихо. Автомат нам нужен. Мотоцикл тоже — не ехать, но снять карту, если есть, посмотреть документы. Понять, какая часть, где штаб.

— Кто возьмёт?

— Я.

Он немного помолчал.

— Ты умеешь?

Я подумал, что ответить.

— Умею, — сказал я.

Я разулся — обмотки и ботинки снял, оставил у берега. Пошёл вдоль края воды, держась в кустах. Течение шумело достаточно, чтобы заглушить шаги.

Немец всё ещё стоял у реки — теперь он достал что-то из ранца, кусок хлеба, ел стоя, смотрел на воду. Спиной ко мне.

Я вышел из кустов за три метра до него.

Дальнейшее заняло около четырёх секунд — это долго, дольше, чем нужно, но тело было незнакомое, двадцатилетнее, и мышечная память сидела не здесь, а в том теле, которого больше нет. Пришлось работать головой быстрее обычного.

Захват сзади, левая рука на горло, правая фиксирует. Немец попытался рвануться — молодой, сильный — я не дал ему завершить движение. Давление на сонную артерию — не удушение, это долго, — а именно на артерию, на точку. Он потерял сознание секунд через восемь.

Я опустил его в траву. Проверил пульс — есть, ровный. Снял пистолет с пояса, автомат взял у мотоцикла — MP-38, магазин полный. Обыскал ранец: хлеб, консервы, письмо от дома, фотография — молодая женщина с ребёнком. Документы: рядовой Вермахта, 45-й пехотный полк, 4-я армия.

Карта. Небольшая, но подробная — район к востоку от Бреста, с пометками карандашом.

Я взял карту, документы, автомат, пистолет, консервы. Мотоцикл оставил — с ним не уйдёшь в лес. Привязал немца к дереву его же ремнём — не жёстко, через час-другой сам выберется. Заткнул рот его же пилоткой.

Посмотрел на него последний раз. Молодое лицо, чужое. Фотография жены и ребёнка в кармане.

Война — это когда у тебя нет времени думать об этом. Я развернулся и пошёл обратно.

Капустин рассматривал немецкую карту с таким видом, будто она написана на марсианском. Я присел рядом, начал объяснять — где мы, где немецкие пометки, что они означают.

— Вот это — их передовые позиции на сегодняшнее утро, — сказал я. — Вот это — маршруты снабжения. Видите — они идут строго по дорогам, в лесах пусто. Значит, нам — лесом.

— Ты читаешь немецкие карты, — сказал Капустин. Не обвинение, просто наблюдение.

— Карты везде одинаковые, — сказал я. — Условные обозначения стандартные.

— А немецкие надписи?

— В школе учил, — сказал я. — Хорошая была учительница.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом опустил взгляд на карту.

— Хорошо. Куда идём?

Я показал маршрут. Он слушал, не перебивал. Когда я закончил — кивнул.

— Принято. Идём.

Мы перешли реку вброд — вода холодная даже в июне, по пояс в самом глубоком месте. Я помогал переходить тем, кто ростом не вышел, держал за руку. Петров Коля переходил сам, но я видел, как его качнуло на середине — течение там сильное — и он устоял.

Молодец.

На том берегу Огурцов нагнал меня снова.

— Ларин. У брода — ты того немца убил?

— Нет.

— А что сделал?

— Спать уложил, — сказал я. — Он проснётся.

Огурцов помолчал.

— Жалко, что ли, было?

— Не жалко. Просто незачем. Он нам не мешал.

— Они нам все мешают.

— Мешают те, кто стреляет в тебя, — сказал я. — Тот спал. Пусть спит. Нам важнее было не шуметь.

Огурцов шёл рядом, думал.

— Вы с ним как — руками?

— Руками.

— Вас чему там учили, в Воронеже?

— Я же говорю, — сказал я терпеливо. — Дед охотник.

Огурцов хмыкнул. Не поверил — и правильно. Но дальше не спрашивал.

К вечеру мы прошли ещё километров двадцать.

Ноги гудели у всех — у меня тоже. Молодое тело выносливее, но не бесконечно. Несколько человек шли прихрамывая — мозоли, я предупреждал. Капустин поднял руку у большого ельника, разрешил привал.

Я сел на корень, вытянул ноги. Снял ботинок, осмотрел ногу — пока чисто. Намотал портянку поплотнее.

Петров Коля сел рядом — на расстоянии, но рядом.

— Ларин, — сказал он. — А мы дойдём?

Я посмотрел на него.

— До чего?

— До наших.

Я думал секунду. Можно было сказать: конечно дойдём, не переживай. Можно было сказать: не знаю. Оба ответа были бы неточными.

— Я дойду, — сказал я. — Постараюсь, чтобы ты тоже.

Он смотрел на меня. Потом кивнул — медленно, серьёзно.

— Ладно, — сказал он. — Договорились.

Где-то на западе снова гремело. Дальше, чем утром — фронт уходил, а значит, мы отставали. Надо было торопиться.

Я лёг на спину и смотрел в вечернее небо сквозь еловые ветки. В промежутках между ветками — первые звёзды. Тихо. Птицы угомонились.

Я думал о том, что за день мы прошли около тридцати километров. Что у нас появился немецкий автомат, пистолет и карта. Что никто из роты не погиб и не ранен. Что Капустин слышит аргументы и принимает решения быстро.

Неплохое начало.

Завтра будет хуже — это я знал точно. Немцы продвигались быстро, через два-три дня вся эта территория станет глубоким тылом. Мы будем двигаться по оккупированной земле, не зная, где свои.

Ничего. Я двигался по чужой земле и раньше.

Петров уже спал — свернулся клубком, подложил руку под голову. Молодость: лёг и уснул, как выключился. Я смотрел на него и думал — первые три боя. Если выживет.

Выживет, решил я. Постараюсь.

Закрыл глаза.