Глава 4

Капустин брился каждое утро.

Я заметил это на второй день — мы стояли на привале у ручья, люди пили, наполняли фляги, кто-то стирал портянки. Капустин достал из планшета маленькое зеркальце, прислонил его к стволу берёзы, намылил щёки из маленького кожаного мешочка и начал скрести лицо опасной бритвой. Методично, без спешки, как будто стоял у умывальника в казарме, а не в белорусском лесу на третий день войны.

Я смотрел на него и думал: вот человек, у которого внутри есть стержень. Не показной, не для публики — Капустин брился не на виду, я увидел случайно. Просто привычка, которая держала его в вертикальном положении, когда всё вокруг рассыпалось.

Хороший знак. Третий по счёту.

Мы шли уже второй день. Первую ночь провели в ельнике — спали по очереди, я и Капустин держали первую вахту. Он не предлагал, я не напрашивался — просто в какой-то момент мы оба оказались у края лагеря и сидели молча, слушали темноту. Это был хороший тип молчания — рабочий, без напряжения.

Потом он сказал:

— Расскажи про себя, Ларин.

Я ждал этого. Готовился.

— Воронежская область, Рамонский район. Деревня Прилепы. Отец — тракторист, мать — доярка. Братьев нет, сестра есть, младшая. Школу закончил в тридцать восьмом, работал на заводе — литейный цех. Призван в апреле этого года.

Всё это было в документах. Я просто пересказал документы — и добавил одну деталь, которую придумал сам: литейный цех. Объясняет физическую силу и объясняет мозоли.

— Дед-охотник, — сказал Капустин без выражения.

— И дед тоже, — согласился я. — Он меня с восьми лет в лес водил. Следы читать, ориентироваться. Зверя брать.

— Какого зверя?

— Кабан в основном. Один раз лося.

— Лося с какого расстояния?

— Метров с семидесяти.

— Из чего?

— Из отцовского ружья. Тулка, шестнадцатый калибр.

Капустин молчал. Я чувствовал, что он проверяет — не детектором лжи, а чем-то более тонким. Тем чутьём, которое появляется у командира после нескольких лет службы: ощущение, когда человек говорит правду, а когда складывает слова в правильном порядке, но за ними пусто.

Я говорил правду о деревне, об отце и матери, о сестре — это было в документах, я не знал, правда ли это для того Ларина, в чьём теле сидел. Об охоте я придумывал, но придумывал связно, с деталями — шестнадцатый калибр тулки, следы кабана на мягком грунте, как читается лёжка. Всё это я знал — не из охоты, но из других источников.

— Немецкий где выучил? — спросил он наконец.

Я помолчал секунду — ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ не был заготовленным.

— В библиотеке у нас был немец. Герман Карлович, учитель — ещё с царских времён осел. Давал уроки за еду — мать ему молоко носила, он меня учил. Три года, с десяти до тринадцати.

Капустин ничего не сказал. Это была самая уязвимая часть легенды, я понимал. Деревенский мальчик, учивший немецкий у ссыльного немца в Воронежской области, — звучит экзотично, но не невозможно. В тридцатые годы по стране было рассыпано столько «бывших людей» и иностранцев, что в любой глуши мог оказаться Герман Карлович с хорошим произношением и голодным желудком.

— И что ты знаешь по-немецки? — спросил Капустин.

— Разговорный, — сказал я. — Читаю нормально. Пишу хуже.

— Разговорный — это сколько?

— Могу объясниться. Допросить кого-нибудь, если что.

Тишина.

— Ты понимал, что они говорили? В колонне — когда мы лежали в траве?

— Кое-что, — сказал я осторожно. — Один сказал другому, что дорога плохая. Второй ответил что-то про Минск.

— Про Минск что?

— Что там уже всё. Что они закончили.

Капустин посмотрел на меня в темноте. Я видел только силуэт и белые зубы — он сжал губы.

— Минск они взяли, — сказал он. Не вопрос.

— Скорее всего.

— Это три дня войны.

— Да.

Он замолчал надолго. Я не пытался его утешить — это было бы неуместно и он бы это почувствовал. Просто сидел рядом и смотрел в темноту.

— Ты не удивился, — сказал он наконец. — Утром, в вагоне. Когда загремело. Ты не удивился.

— Нет.

— Почему?

Я подумал, что ответить. Самый близкий к правде ответ: потому что я знал, что так будет. Но этого говорить было нельзя.

— Гром пришёл с запада, — сказал я. — С запада у нас — граница. Была ночь, тихо, потом сразу много орудий. Что ещё это могло быть?

— Остальные не поняли.

— Остальные не думали об этом заранее.

— А ты думал?

Я секунду помолчал.

— Я всегда думаю о том, что может пойти не так, — сказал я. — Привычка.

Капустин ничего не ответил. Мы сидели ещё с полчаса молча, потом он сказал: «Ложись, я покараулю» — и я лёг.

Но не сразу уснул.

На второй день мы вышли к хутору.

Не деревня — именно хутор: один дом, сарай, огород, колодец. Хозяин — пожилой белорус, один, жена умерла, дети уехали в город. Звали его Степан Власович, и он смотрел на нас с тем белорусским выражением лица, которое я мысленно назвал «вижу всё, говорю мало».

Капустин с ним разговаривал — сам, я не лез. Стоял в стороне и слушал.

Власович сказал, что немцы прошли вчера. Много, на машинах и мотоциклах. Не останавливались. На восток.

— До Слонима далеко? — спросил Капустин.

— Если лесом — два дня, — сказал Власович. — Если дорогой — полдня, но дорога сейчас нехорошая.

— Нехорошая — это как?

— Немцы на ней, — сказал Власович просто.

Капустин попросил хлеба — Власович дал без разговоров, большой каравай и шмат сала. Я подошёл к Капустину, пока Власович ходил в дом.

— Нужно спросить про броды, — сказал я. — Он здесь всю жизнь, знает реки.

Капустин кивнул и спросил. Власович вернулся с хлебом и рассказал про три брода на Щаре — один из них немцы не знали, потому что к нему вела заросшая просека, не отмеченная ни на каких картах. Только местные знали.

Я записал — у меня не было бумаги, запомнил.

Пока рота коротко отдыхала у хутора — сидели в саду, ели хлеб с салом, — Капустин отвёл меня в сторону.

— Ларин, — сказал он. — Мне нужно тебя кое-что спросить.

— Спрашивайте.

— Ты в своей жизни командовал людьми?

Я посмотрел на него.

— Нет, товарищ старший лейтенант. Я красноармеец первого года службы.

— Я не про документы, — сказал он. — Я про тебя.

Это был тонкий вопрос. Капустин уже понял, что легенда — легенда, но он не знал, что за ней. И он не давил, не требовал объяснений. Он просто обозначил, что видит разрыв между тем, что написано в книжке, и тем, что видит своими глазами.

Я решил дать ему ровно столько, сколько нужно.

— Официально — нет, — сказал я. — Неофициально — бывало. В литейном цеху у нас была бригада, я в ней был старшим. Не по должности — просто так вышло.

— В литейном цеху, — повторил он.

— Да.

— И там учат — как правильно лечь под бомбёжку, как перейти дорогу под немецкой колонной, как снять часового без шума?

— Нет, — сказал я. — Этому учит дед.

Капустин посмотрел на меня долго. Потом сказал:

— У тебя удивительный дед.

— Был, — сказал я. — Умер в тридцать восьмом.

Он кивнул. Больше не спрашивал — не потому что поверил, а потому что принял решение: пока не мешает и помогает — пусть будет как есть. Разбираться потом.

Умный человек.

Тайный брод Власович не соврал.

Просека заросла так, что мы с трудом продирались — ветки хлестали по лицу, под ногами корни. Но через сорок минут вышли к реке, и брод оказался именно там, где он сказал: мелкий, по колено в самом глубоком месте, дно твёрдое, течение слабое.

Переходили быстро, без шума.

На том берегу я остановился и поднял руку.

— Стоп.

Все встали. Я прислушался.

Лес. Ветер. Вода за спиной.

И — очень далеко, едва слышно — голоса. Немецкая речь, несколько человек, судя по звуку — метров двести, может триста, выше по реке.

Я обернулся к Капустину, прижал палец к губам. Он кивнул и передал сигнал назад по цепочке. Рота замерла — хорошо, молча, без толкотни.

Голоса не приближались. Немцы стояли лагерем у реки — может, ждали переправу, может, просто привал. Нам это было безразлично, пока они не шли в нашу сторону.

Я ждал три минуты. Голоса оставались на месте.

— Тихо, вглубь леса, — сказал я вполголоса Капустину. — Метров пятьсот, потом уходим на восток.

Он кивнул. Мы ушли.

Вечером второго дня я окончательно понял, что у нас проблема с боеприпасами.

Я знал это с самого начала — два патрона на брата это катастрофически мало, — но теперь стало ясно, что даже те, что есть, распределены неравномерно. У троих — по одному патрону. Один боец — Харченко, грузный дядька лет тридцати пяти — признался, что потерял магазин при переходе реки: выскользнул, упал в воду.

Я не стал его ругать. Случается. Но проблему это не отменяло.

Немецкий MP-38 у меня — тридцать два патрона в магазине, запасного нет. Немецкий пистолет у меня же — восемь патронов. Это весь мой боезапас.

Я сидел у вечернего костерка — маленького, в яме, чтобы не давал света над деревьями — и смотрел в огонь. Рядом сел Капустин.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О патронах, — сказал я.

— И я о патронах.

— Нужно пополнить.

— Взять негде.

— Взять есть где, — сказал я. — Вопрос в цене.

Он посмотрел на меня.

— Объясни.

Я объяснил. Немецкие колонны идут по дорогам — это мы уже видели. У дороги колонна уязвима в точках замедления: повороты, мосты, спуски. Небольшой разъезд — мотоцикл с коляской, пара человек — можно взять неожиданно, тихо, если позиция выбрана правильно. Трофеи: оружие, патроны, еда, карты.

— Нас тридцать четыре человека, — сказал Капустин. — Мы не разведчики.

— Нам не нужно быть разведчиками, — сказал я. — Нам нужно взять один мотоцикл. Два человека, максимум три. Остальные уходят вперёд и ждут в условленном месте.

— Два человека против двух немцев с пулемётом.

— Один человек. Я.

Капустин смотрел на меня. Долго. Огонь в яме чуть потрескивал.

— Ты уже одного взял у реки, — сказал он наконец.

— Да.

— Тот был один и без пулемёта.

— Этих будет двое и с пулемётом, — согласился я. — Поэтому нужна позиция на повороте. Первый выстрел — по мотоциклисту. Второй — по пулемётчику. Если успею.

— А если нет?

— Тогда убегаю. У меня ноги молодые.

Капустин не улыбнулся. Я и не ожидал — это была не шутка, просто констатация.

— Нет, — сказал он.

— Товарищ старший лейтенант—

— Нет, Ларин. Не потому что мне жалко тебя потерять. Потому что у нас нет запасных дорог на восток, и если ты убит, мы идём вслепую.

Я понял, что он имеет в виду — не меня конкретно, а функцию. Навигатора. Переводчика. Того, кто принимает тактические решения быстро и правильно.

— Тогда со мной Огурцов, — сказал я. — Он не паникует.

Капустин думал минуту.

— Завтра, — сказал он. — Посмотрим на дорогу сначала. Потом решим.

Это было согласие, просто осторожное. Я принял.

Огурцов отреагировал просто.

Я нашёл его у костра — он чинил портянку при свете огня, лицо сосредоточенное, как у человека, занятого важным делом.

— Семён, — сказал я. — Завтра пойдёшь со мной.

— Куда? — спросил он, не поднимая головы.

— На дорогу. Возьмём немецкий мотоцикл.

Он поднял голову. Посмотрел на меня секунду.

— Убивать будем?

— Скорее всего.

— Ладно, — сказал он. И снова опустил голову к портянке.

Вот так. Никакого героизма, никакого страха, никаких лишних вопросов. Просто — ладно. Сказали, значит надо. Огурцов был хорошим солдатом в самом базовом смысле: он выполнял то, что нужно, и не тратил силы на то, что не нужно.

— Одно условие, — сказал я.

— Какое?

— Стреляешь только по моей команде. Раньше — нет. Позже — нет. Только по команде.

Он подумал.

— А если ты не успеешь скомандовать?

— Тогда сам смотришь. Но сначала жди команды.

— Хорошо, — сказал он. — Договорились.

Я пошёл было, но он снова поднял голову.

— Ларин.

— Что?

— Ты зачем в армию пошёл?

Странный вопрос для третьего дня войны.

— Призвали, — сказал я.

— Нет, я не про то, — сказал он. — Ты — вот такой. Ты мог бы, наверное, в тылу сидеть. Голова работает — нашёл бы место.

Я смотрел на него. Простое лицо, честные глаза. Он не хитрил — просто думал вслух, как думают люди, которые не привыкли скрывать мысли.

— Затем и пошёл, — сказал я. — Что есть для чего.

Он немного подумал.

— Понятно, — сказал он. И снова занялся портянкой.

Я лёг на еловые ветки, закрыл глаза. Прокручивал завтрашнее: дорога, поворот, позиция, сектора обстрела, отход. Тело молодое, реакция хорошая. Огурцов надёжный. Задача выполнимая.

Где-то далеко, на западе, снова гремело. Уже привычно — как гроза, которая не уходит, просто отодвигается за горизонт.

Я думал о Капустине. О том, как он брился у берёзы — аккуратно, методично, зеркальце прислонено к стволу. О том, как он слушал: не перебивал, не спорил, задавал точные вопросы. О том, как кивал, когда принимал чужой аргумент, — без театра, просто кивал и всё.

Хороший человек. Интересно, выживет ли.

Я поймал себя на этой мысли и слегка оторопел. Не от цинизма — я знал, что не циничный. А от того, что поставил вопрос так спокойно. Выживет ли. Как будто прикидывал погоду.

Вот что делает с человеком знание будущего. Начинаешь смотреть на людей и думать: ты доживёшь до сорок пятого, а ты — нет, а ты — может быть. И ничего не можешь поделать с этим знанием. Просто носишь его внутри, как камень в кармане.

Петров Коля уснул раньше всех. Свернулся у корня, дышит ровно. Восемнадцать лет. Ухо уже почти не беспокоит.

Выживет, решил я. Постараюсь.

Закрыл глаза.

Завтра — дорога, поворот, мотоцикл.

Начинается.