Глава 5

Дорогу мы нашли на рассвете.

Я вышел на разведку в четыре утра — один, оставил Огурцова спать, сказал Капустину: «Пойду посмотрю, вернусь через час». Капустин кивнул. Он уже перестал спрашивать, зачем и почему — просто кивал и ждал результата. Это была хорошая рабочая договорённость.

Лес здесь был другой — светлее, берёзы вперемешку с елью, подлесок реже. Я шёл быстро, ориентируясь по светлеющему небу на востоке. Минут через двадцать почувствовал запах — солярка, выхлоп, резина. Не сейчас, не живой запах проезжающей машины, а пропитавший дорогу за сутки движения. Значит, дорога близко и по ней ходят часто.

Вышел к краю деревьев и лёг.

Дорога была хорошая — гравийная, не просёлок. Метров пять шириной, по краям кюветы, за кюветами луг. Слева, метрах в трёхстах, мост через речку — деревянный, старый, настил из толстых досок. Справа дорога уходила на запад и скрывалась за пологим холмом.

Я лежал и смотрел.

Мост — вот это интересно. Деревянный мост через речку это горлышко: тяжёлая техника идёт медленно, настил гремит, водитель смотрит на доски, а не по сторонам. Перед мостом дорога чуть сужается — кювет с одной стороны глубже, с другой насыпь. Пространство для манёвра минимальное.

Идеальная точка.

Я осмотрел позиции. Слева от дороги, на краю луга — несколько старых ив, наклонённых над кюветом. Густые, низкие, ветви до земли. Хорошее укрытие метрах в двадцати от моста, немного под углом — сектор обстрела открытый, отход в сторону луга, потом через кусты к лесу.

Справа — насыпь, за ней поле. Хуже: открыто, отходить некуда.

Значит, левая сторона. Два человека под ивами.

Я пролежал ещё минут двадцать. За это время по дороге прошло трое: сначала мотоцикл-одиночка на запад — молодой, без коляски, торопится. Потом небольшая колонна на восток: два грузовика и между ними лёгкий броневик. Потом тишина.

Броневик — это слишком. С нашим вооружением броневик не взять, а если он остановится, у экипажа будет пулемёт и броня. Нужен мотоцикл с коляской: два человека, лёгкие, уязвимые. Такие ходят постоянно — связь между частями, курьеры, разведка.

Я запомнил ритм движения и пошёл назад.

Огурцов ждал уже на ногах. Стоял у берёзы, курил, смотрел в небо.

— Нашёл? — спросил он.

— Нашёл. Мост через речку, метрах в трёхстах. Позиция хорошая.

— Когда идём?

— Сейчас. Рота пойдёт в обход, вдоль реки на восток — там должен быть ещё один брод, километра два выше. Мы с тобой остаёмся у моста. Берём мотоцикл и догоняем.

— Если берём.

— Если берём, — согласился я.

Капустин слушал стоя, руки за спиной. Я изложил план — коротко, без лишних слов: позиция, сектора, отход, точка встречи. Он задал два вопроса: где именно находится брод выше по реке, и как мы найдём роту после.

— Брод там, где река делает поворот и берег низкий с обеих сторон, — сказал я. — Это заметно. Ждите нас там до полудня. Если не придём к полудню — уходите.

— Куда.

— На восток. По карте. Там уже прямо.

Он помолчал секунду.

— До полудня, — сказал он. — Потом уходим.

— Да.

— Ларин.

— Да.

— Не геройствуй, — сказал он. — Если что не так — уходишь. Нам ваши трупы не нужны, нам нужны ваши ноги.

Это была самая длинная речь о ценности жизни, которую я от него слышал. Я кивнул.

Мы с Огурцовым вышли к дороге, когда уже совсем рассвело.

Легли под ивами. Ветви опускались до земли — густые, июньские, в полной листве. Нас не было видно с дороги ни под каким углом. Я проверил: вышел на дорогу, посмотрел в сторону ив — трава, ветви, тень. Ничего.

Вернулся, лёг рядом с Огурцовым.

— Слушай, — сказал он тихо. — А ты точно знаешь, что делаешь?

— Точно.

— Ты уже делал такое?

Я подумал секунду.

— Делал, — сказал я. Это была правда.

— Где?

— Далеко, — сказал я. — Неважно.

Он помолчал.

— Ладно, — сказал он. — Командуй.

Мы лежали молча. Солнце поднималось, становилось теплее. Где-то в кустах за рекой пел дрозд — методично, с чувством собственного достоинства. Мост в тридцати метрах поскрипывал на ветру.

Я прикидывал. MP-38 у меня, трёхлинейка у Огурцова. С такой дистанции — верный выстрел, если не дёрнуться раньше времени. Первым стреляю я — по мотоциклисту, он за рулём, главная угроза движения. Огурцов бьёт по пулемётчику в коляске. Если оба работают чисто — всё заканчивается за две секунды. Если кто-то промахивается — начинается то, чего хотелось бы избежать.

Я думал об этом спокойно. Не потому что жестокий — просто это работа. В моей прежней жизни я делал подобное, и каждый раз думал об этом именно так: работа, которую надо сделать правильно. Думать о другом — о том, что там живые люди со своими Германами Карловичами и фотографиями жён, — это всё потом. После. Сейчас только — дистанция, сектор, момент.

— Огурцов, — сказал я тихо.

— М?

— Бьёшь по тому, кто в коляске. Только по моей команде. Не раньше, не позже.

— Говорил уже.

— Повторяю, чтобы в голове осело.

— Осело, — сказал он. — Не учи учёного.

Я чуть усмехнулся. Хорошо иметь рядом человека, который не нервничает.

Ждать пришлось долго.

Прошёл одиночный мотоцикл — без коляски, я его пропустил. Потом большая колонна на запад: пять грузовиков, гружёных чем-то тяжёлым под брезентом. Не наш вариант — слишком много людей в кузовах. Потом снова тишина.

Огурцов начал потихоньку клевать носом — я видел, как его голова слегка опускалась и поднималась.

— Не спать, — сказал я.

— Не сплю, — ответил он немедленно. — Думаю.

— О чём?

— О корове.

— О какой корове?

— Дома корова есть, Маруська. Её небось кормить надо, а я тут лежу.

Я посмотрел на него. Круглое лицо, спокойные глаза, думает о корове под ивой в трёх метрах от немецкой дороги. Удивительный человек.

— После войны покормишь, — сказал я.

— После войны она уже старая будет.

— Коровы долго живут.

— Откуда знаешь?

— Читал, — сказал я.

Он хмыкнул и замолчал.

Мотоцикл с коляской появился из-за холма в начале девятого.

Я услышал его раньше, чем увидел — характерный звук, два такта, не грузовик. Толкнул Огурцова локтем. Он мгновенно собрался — я видел, как изменилась его осанка, как руки легли на трёхлинейку правильно.

Хороший солдат.

Мотоцикл шёл со стороны запада. BMW R71, я узнал по силуэту — немцы их любили. В коляске — пулемётчик, MG-34 на турели. Водитель — один. Оба в касках и очках. Ехали спокойно, не торопились — разведывательный дозор, судя по манере, или курьеры.

Я следил за ними поверх ствола.

Скорость около сорока. До моста — двадцать метров. На мосту они чуть притормозят — настил гремит, водитель инстинктивно сбрасывает. Вот этот момент.

Пятнадцать метров до моста.

— Готов? — сказал я почти беззвучно, одними губами.

Огурцов не ответил — просто прижал приклад к щеке. Готов.

Десять метров. Мотоцикл въезжает на настил, доски грохочут. Водитель смотрит вниз. Пулемётчик смотрит вправо — там поле, там открытое, там логичнее ждать засады.

На нас он не смотрит.

— Огонь, — сказал я.

Я выстрелил в то же мгновение, как произнёс слово. MP-38 — три патрона в водителя, дистанция двадцать метров, промахнуться невозможно. Краем глаза увидел, как Огурцов выстрелил — один раз, точно.

Мотоцикл пересёк мост и съехал в кювет. Не упал — просто съехал, потому что руки водителя уже не держали руль. Ткнулся передним колесом в откос и встал.

Тишина.

Дрозд за рекой замолчал.

Я встал из-под ивы, вышел на дорогу, подошёл к мотоциклу. Водитель лежал поперёк руля. Пулемётчик — в коляске, откинулся назад. Оба готовы — Огурцов стрелял хорошо.

Я работал быстро. Снять MG-34 с турели — тяжёлый, килограммов двенадцать. Ленту патронов — отдельно. Обыскать водителя: пистолет, документы, карта района. Обыскать пулемётчика: запасная лента, паёк — галеты, консервы. В коляске под сиденьем — ящик, я открыл: гранаты, M24, восемь штук.

Я почувствовал нечто похожее на профессиональное удовлетворение. Именно такое ощущение бывает, когда задача выполнена чисто и результат лучше, чем ожидалось.

Огурцов подошёл, встал рядом, смотрел на трофеи.

— Нормально, — сказал он.

— Нормально, — согласился я.

— Первый раз убил, — сказал он вдруг. Спокойно, без надрыва — просто констатация, как «сегодня пасмурно».

Я посмотрел на него.

— Как ты?

— Никак, — сказал он. — Думал, будет что-то. А ничего нет. Просто выстрелил и всё.

— Это нормально, — сказал я.

— Точно?

— Точно. Потом бывает по-разному. Но то, что сейчас — нормально.

Он кивнул.

— Ладно. Что с мотоциклом делаем?

Я осмотрел мотоцикл. Целый, ни царапины — съехал в кювет аккуратно. Полный бак. Работающий.

— Едем, — сказал я.

— Куда?

— К броду. Нас ждут.

Огурцов посмотрел на меня с сомнением.

— На немецком мотоцикле.

— На трофейном, — поправил я. — Садись в коляску. Держи пулемёт под рукой, но не на виду.

— А ты умеешь его водить?

Я сел на мотоцикл, запустил двигатель. Двигатель завёлся сразу — немцы держали технику в порядке.

— Умею, — сказал я.

— Откуда?

— Дед учил, — сказал я и выжал сцепление.

Огурцов посмотрел на меня с выражением человека, который давно перестал удивляться, но ещё не до конца.

— Удивительный у тебя был дед, — сказал он. И сел в коляску.

До брода было около двух километров — по бездорожью, вдоль реки, через кусты. Я съехал с дороги сразу после моста, пока не появилась следующая машина, и повёл мотоцикл по краю луга, держась ближе к деревьям.

Рота ждала у брода.

Я услышал их раньше, чем увидел — тихий гул голосов, кто-то кашлял. Остановил мотоцикл у кустов, заглушил двигатель.

— Стой, — сказал Огурцов вдруг.

— Что?

— Подожди.

Он выбрался из коляски, зашёл в кусты, вернулся через полминуты. Я посмотрел вопросительно.

— Нервы, — сказал он. — Всё-таки первый раз.

Я молча кивнул. Это тоже нормально.

Мы вышли к роте.

Капустин стоял у реки, смотрел в воду. Когда услышал двигатель — обернулся. Увидел мотоцикл, увидел нас. Лицо осталось ровным — только в глазах что-то сдвинулось.

— Управились, — сказал он.

— Управились, — сказал я.

Он подошёл, осмотрел трофеи. Пулемёт поднял, взвесил в руках. Посмотрел на гранаты.

— Восемь штук.

— Восемь. И лента к пулемёту — двести пятьдесят патронов.

Он поставил пулемёт обратно. Посмотрел на меня.

— Потери?

— Нет.

— Шум?

— Два выстрела. Коротко.

Он кивнул. Помолчал секунду.

— Документы смотрел?

— Смотрел. Сорок пятый пехотный полк, четвёртая армия. На карте — пометки: маршруты движения и места дислокации. Штаб полка — вот здесь. — Я развернул трофейную карту, показал точку. — Это восточнее нас километров на сорок. Туда нам не надо.

— Куда надо?

— Вот сюда. — Я провёл пальцем. — Слоним. Там должны быть наши — штаб армии или корпуса. Если ещё не ушли.

Капустин смотрел на карту долго. Потом поднял взгляд.

— Если ещё не ушли, — повторил он.

— Да.

— А если ушли?

— Идём дальше на восток. До Барановичей, до Минска — куда-нибудь да выйдем.

Это было не очень убедительно, я понимал. Минск к этому времени скорее всего уже был занят. Но Капустин не стал развивать тему — принял как есть.

— Хорошо, — сказал он. — Выдвигаемся.

Я отдал пулемёт Харченко — тому самому, который уронил магазин в реку. Пусть несёт, раз потерял своё. Харченко принял без слова, только поморщился от веса.

— Тяжёлый, — сказал он.

— Война тяжёлая, — сказал я. — Привыкай.

Гранаты распределил по четыре — мне и Огурцову. Немецкие M24, «колотушки» — длинная рукоять, запал на шнурке. Простая механика, надёжная. Я проверил каждую — целые, боевые.

Патроны к трёхлинейкам взять было неоткуда — немецкий калибр не подходил. Это оставалось проблемой. Но пулемёт и гранаты — это уже другой разговор. Это уже не беглецы с двумя патронами на брата. Это маленький боевой отряд.

Петров Коля подошёл, пока я укладывал трофеи.

— Ларин, — сказал он.

— Что.

— Вы вдвоём взяли немецкий пулемёт?

— Взяли.

— Без потерь?

— Без потерь.

Он смотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинал узнавать — смесь удивления и чего-то похожего на решение, принятое про себя.

— Вы говорили — первые три боя, — сказал он.

— Говорил.

— Это уже второй?

Я подумал.

— Второй.

— Ещё один, значит, — сказал он. — И я научусь.

— Посмотрим, — сказал я.

Он кивнул и отошёл. Я смотрел ему вслед — восемнадцать лет, лопоухий, ухо ещё чуть припухшее. Чему-то учится у меня, сам не понимая чему.

Я тоже не до конца понимал.

Мы шли до вечера.

К полудню стало жарко — июньское солнце в Белоруссии не церемонится. Фляги опустели быстрее, чем я рассчитывал. Пришлось сделать незапланированный привал у лесного ручья — пить, наполнять, ждать, пока все напьются.

За это время Капустин отозвал меня в сторону.

— Ларин. Когда мы выйдем к своим — что ты им скажешь?

Я посмотрел на него.

— В смысле?

— В смысле — про себя. Документы у тебя рядового. Воевал ты не как рядовой. Тебя будут спрашивать.

— Скажу то же, что говорю вам. Дед, охота, читал много.

— Этого не хватит. Там будут особисты.

— Знаю.

— И что?

— И ничего, — сказал я. — Буду говорить одно и то же. Не поймают на противоречии — потому что противоречий нет. Я не делал ничего незаконного.

— Ты говоришь по-немецки, берёшь часовых руками и водишь мотоцикл, — сказал Капустин ровно. — При образовании семь классов.

— Дед действительно был удивительный человек, — сказал я.

Капустин помолчал.

— Я напишу рапорт о твоих действиях, — сказал он вдруг. — Подробный. Засада у дороги, переправа, мотоцикл. Всё.

— Зачем?

— Потому что такие вещи должны быть записаны, — сказал он просто. — Если тебя будут проверять — лучше, чтобы была бумага от командира. А если не будут — бумага не помешает.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Между нами было что-то вроде взаимного понимания: он не знает, кто я на самом деле, я не скажу ему правды, и оба мы принимаем это как рабочее условие. Дальше — смотрим.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — сказал он. — Ты работаешь хорошо. Было бы странно не записать.

Он ушёл. Я сел у ручья, опустил руку в воду — холодная, быстрая.

Рапорт Капустина. Первая бумага. Через штаб полка она пойдёт выше, потом ещё выше. Я не мог это ни ускорить, ни остановить. Просто делать своё дело и ждать, куда это придёт.

Огурцов сел рядом, достал кисет.

— Будешь?

— Буду.

Мы курили молча. Хорошее молчание — двух людей, которые вместе сделали одно дело и могут теперь помолчать.

— Семён, — сказал я.

— М?

— Ты хорошо стрелял сегодня.

Он затянулся, выдохнул.

— Знаю, — сказал он без ложной скромности. — Я всегда хорошо стреляю.

Это тоже правда. Я видел это утром — ни одного лишнего движения, приклад лёг как влитой, выстрел точный. Стрелял раньше, привычка в крови.

— Откуда?

— Отец на охоту брал, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Тоже дед? — сказал он с лёгкой усмешкой.

— Нет, отец.

— Ну хоть у одного из нас нормальная история.

Огурцов хмыкнул. Докурил, растоптал окурок.

— Ларин. Мы дойдём до своих?

— Дойдём.

— Точно?

— Точно. Я планирую дойти, а ты пойдёшь со мной. Значит, оба дойдём.

Он думал секунду.

— Логично, — сказал он.

Встал, отряхнул колени, пошёл к роте.

Я ещё немного посидел у ручья. Думал о Капустине и его рапорте. О Петрове Коле и его третьем бое. О Минске, который к этому часу уже, наверное, взят — двадцать шестого июня немцы войдут в город. Это был четвёртый день войны, и они прошли уже триста километров вглубь страны.

Впереди — долгий путь назад. Сначала на восток, к своим. Потом вместе с армией — обратно на запад. Это займёт три года. Три года, за которые погибнут миллионы — и некоторые из тех, кто идёт сейчас за моей спиной.

Я встал, надел вещмешок.

Некоторые. Но не все.

Постараюсь.