Глава 27

Пятого декабря в четыре утра началась артподготовка.

Я не спал — не потому что знал точно это время, а потому что в последние дни спал мало вообще. Лежал, думал, слушал мороз за стеной блиндажа. Потом артиллерия ударила — сначала далеко, потом ближе, потом везде сразу — и я понял: вот оно.

Встал, оделся, вышел.

На улице было темно и холодно — минус двадцать два, я определил по тому, как прихватывало лицо немедленно. Небо на западе светилось — не рассветом, артиллерией. Вспышки уходили за горизонт, сливались в неровную полосу.

Огурцов стоял у стены.

— Слышишь? — сказал он.

— Слышу.

— Наши?

— Наши, — сказал я. — Началось.

Он смотрел на вспышки.

— Значит, правда знал.

— Знал.

— Как?

— Потом объясню, — сказал я.

Он кивнул — принял, как всегда принимал то, что не объяснялось немедленно.

Рудаков собрал командиров в шесть утра.

Карта на столе, лампа, холодный воздух из щели в стене. Лица у всех — сосредоточенные, не радостные. Радость будет потом, если будет. Сейчас — задача.

— Контрнаступление началось по всему фронту, — сказал Рудаков. — Жуков. Задача нашего участка — не дать немцам организованно отходить по шоссе. Если они уйдут быстро и сохранят порядок — закрепятся на следующем рубеже. Наша работа — рвать колонны, задерживать, уничтожать арьергарды.

— Силами батальона? — спросил Воронов.

— Силами того, что есть, — сказал Рудаков. — Нас поддержит артиллерия, но точечно. Основа — пехота и засады.

Он посмотрел на меня.

— Ларин. Засады — твоё.

— Принято.

— Выходи сегодня. Смотри дороги, выбирай точки. К вечеру — доклад.

Я взял Петрова и Мельника — двух достаточно для разведки маршрутов.

Мы шли вдоль шоссе три часа. Немцы уже начали движение — отходили на запад, пока неорганизованно: отдельные машины, группы пехоты, лошади с повозками. Пока это был не отход — скорее разведка путей.

Я смотрел на дорогу и искал место.

Петров шёл рядом, тоже смотрел — он уже знал, что ищу. Учился читать местность раньше, чем я успевал объяснить.

— Вот, — сказал он через час.

Я остановился, посмотрел туда, куда он указывал.

Дорога делала поворот у перелеска. С обеих сторон — откос: слева обрыв метра полтора, справа насыпь. Колея сужалась — не сильно, но достаточно, чтобы два грузовика не разминулись. Метров за сто до поворота дорога шла прямо и открыто — машины шли полным ходом, не успевали притормозить.

Хорошее место.

— Видишь почему? — спросил я.

— Они войдут на полной скорости, — сказал Петров. — Остановить будет некуда — откос справа и слева. Первая машина встанет поперёк — перекрывает.

— Правильно. Ещё?

Он думал секунду.

— Лес с обеих сторон. Уйти после удара — легко.

— Ещё.

— Поворот — значит, водитель смотрит на дорогу, не по сторонам.

— Всё правильно, — сказал я. — Запомни логику. Засада — это не место, это совпадение нескольких факторов. Уязвимость цели плюс укрытие плюс отход. Все три — тогда хорошо.

Петров кивнул. Смотрел на дорогу — запоминал.

— Это здесь будет? — спросил Мельник.

— Здесь будет одна, — сказал я. — Но мне нужно ещё две точки. Едем дальше.

Доклад Рудакову вечером — три точки на карте, схема каждой. Он слушал, смотрел на карту.

— Силы?

— Для первой — двадцать человек плюс Харченко с пулемётом. Для второй — пятнадцать. Третья — десять, там скорее для задержки, не уничтожения.

— Это пятьдесят человек на трёх точках.

— Пятьдесят один, — поправил Воронов.

— У меня есть, — сказал Рудаков. — Когда?

— Завтра с утра, — сказал я. — Немцы начнут организованное движение к полудню. К тому времени мы должны быть на позициях.

— Хорошо. Первую точку — твоя, командуешь сам.

— Принято.

Утром шестого декабря температура упала до двадцати семи.

Это был настоящий мороз — тот, который прихватывает металл оружия к голой руке, если взять без рукавицы. Я предупредил: проверить рукавицы, держать оружие тёплым под шинелью, не ложиться прямо на снег — подстилать ветки.

Мы вышли до рассвета.

Двадцать два человека — я, Огурцов, Петров, Харченко с MG-34, Деревянко и ещё семнадцать. Шли молча, быстро, чтобы не замёрзнуть от неподвижности.

Позицию заняли за час до первой немецкой колонны.

Харченко устроился на правом склоне — хорошо, с пулемётом поперёк дороги. Деревянко с шестью людьми — левый фланг, за кустами. Основная группа — я, Огурцов, Петров и остальные — в перелеске справа от дороги, за поворотом.

Ждали.

Немцы пошли в одиннадцать.

Первая колонна — два грузовика с пехотой, броневик в хвосте. Небольшая. Я пропустил — слишком мало для такой позиции.

Вторая — через сорок минут — пять грузовиков, одна лёгкая пушка на прицепе, два мотоцикла с колясками впереди. Это уже работа.

Я ждал, пока мотоциклы войдут в поворот и скроются за перелеском. Потом — когда первый грузовик встал точно перед поворотом.

— Харченко.

Харченко ударил длинной очередью по мотоциклам. Одновременно — я из Mauser по водителю головного грузовика. Петров работал по второй машине, Огурцов — по кабине третьей.

Первый грузовик встал поперёк — точно как планировали. Второй ударил в него с хода. Пушка на прицепе перевернулась.

Пехота посыпалась из кузовов — немцы профессиональные, реагировали быстро. Рассыпались, залегли, начали стрелять в лес. Но стреляли в темноту — не видели нас толком.

Деревянко бросил гранаты по левому кювету — туда, куда залегла половина пехоты. Два взрыва, крики.

— Уходим, — сказал я.

Мы уходили через перелесок — быстро, не задерживаясь. Харченко снял пулемёт, нёс на плече. Немцы стреляли вслед, но в лесу и в темноте — мимо.

Тридцать минут до второй позиции.

К вечеру три засады дали следующее: восемнадцать убитых немцев, две машины уничтожены, одна перевёрнута, пушка выведена из строя. Наши потери — двое раненых, оба несерьёзно.

Рудаков слушал доклад молча.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра — продолжать.

Продолжали три дня.

К девятому декабря немцы откатились от Химок, от Красной Поляны, начали общий отход. Темп засад нарастал: я ставил точки каждый день, менял места, не давал привыкнуть. Счёт убитых рос — я вёл его в тетради, как всегда.

На третий день Огурцов сказал:

— Они уже боятся этой дороги.

— Откуда знаешь?

— Колонны идут с охраной по флангам, — сказал он. — Пехота пешком вдоль леса, машины по центру. Это значит — ждут.

— Правильно замечаешь.

— Значит, менять место.

— Значит, менять место, — согласился я.

Он кивнул — удовлетворённо, как человек, который проверил гипотезу и она подтвердилась.

Клин.

Четырнадцатого декабря Рудаков вызвал меня снова.

— Задача другая, — сказал он. — Клин берут наши части с севера. Немцы будут отходить на запад по единственной дороге. Нам нужно эту дорогу перекрыть на час-полтора — пока наши не замкнут кольцо с другой стороны.

— Сколько немцев?

— Полк, может больше. Отходящих — организованно, с техникой.

— Сколько у меня людей?

— Сорок.

Я смотрел на карту.

Сорок против полка. Это не засада в обычном смысле — это заслон. Держать дорогу час-полтора силами сорока человек против нескольких сотен с техникой — это другой разговор.

— Место? — спросил я.

Рудаков показал на карте. Я смотрел — лесная дорога, сужение между двумя болотами. Объездов нет: болота справа и слева, лесная дорога — единственный маршрут.

— Здесь они пойдут?

— Разведка говорит — да. Единственный путь на запад в этом секторе.

Сужение между болотами. Это меняло расчёт.

— Нам не нужно их уничтожить, — сказал я. — Нам нужно заткнуть горлышко. Головную машину — и они встанут. Пока разбираются — время идёт.

— Именно, — сказал Рудаков.

— Тогда сорок человек достаточно, — сказал я. — Если позиция правильная.

Мы вышли на позиции ночью.

Сорок человек в темноте, по морозу — двигались тихо, я гнал темп. Дорога знакомая, я ходил здесь два дня назад.

Место нашёл быстро: сужение между болотами, как говорил Рудаков. Но увидел то, что не было на карте — слева от дороги, за болотом, шёл сухой гребень. Невысокий, метра три над уровнем дороги, заросший елями.

— Харченко, — сказал я. — Гребень слева. Оттуда — весь участок как на ладони.

— Понял, — сказал Харченко. Без лишних слов, пошёл.

Деревянко с десятью людьми — в лесу справа, за болотом. Обстреливают хвост колонны.

Основная группа — я, Огурцов, Петров и двадцать человек — у самого сужения, в ельнике. Первый удар — по голове.

— Как долго держим? — спросил Петров.

— Пока не скажу отходить.

— А если скажешь поздно?

— Не скажу поздно.

Он кивнул. Лёг в снег — правильно, на ветки, как я учил.

Ждали два часа.

Немцы пошли в начале восьмого.

Я услышал их раньше, чем увидел — гул двигателей, лязг. Не маленькая колонна — большая. Головным шёл бронетранспортёр, за ним грузовики, за ними пехота — много, шли плотно, торопились.

Я считал: пятнадцать машин видно, пехота за — не меньше двухсот.

Рудаков говорил — полк. Полк это и есть.

Головной бронетранспортёр входил в сужение.

— Харченко.

Харченко ударил с гребня — очередью по бронетранспортёру. MG-34 бьёт по броне неэффективно, но не это было нужно: водитель инстинктивно дёрнул машину вправо. Бронетранспортёр съехал передними колёсами в болото — сел на брюхо, встал поперёк дороги.

Это было всё, что требовалось.

Головная машина заткнула горлышко.

Второй грузовик ударил в него, встал. Третий затормозил. Колонна сжалась — машины встали вплотную, пехота сзади напирала.

Мы открыли огонь.

Это был не красивый бой — правды ради, красивых боёв не бывает. Это было шумно, хаотично, страшно. Немцы профессиональные — рассыпались быстро, начали охватывать с флангов. Они понимали, что нас мало, и понимали, что нужно продавить.

Я двигал группу — не держал на одном месте. Тридцать метров влево, удар, снова движение. Немцы стреляли туда, где мы только что были.

Петров работал хорошо — видел то, что видел я: куда двигаться, когда стрелять, когда ждать. Без подсказок. Полностью самостоятельно.

Огурцов — рядом, как всегда. Спокойный, точный.

Час и двадцать минут.

Потом пришёл сигнал от Рудакова — ракета с востока: наши замкнули кольцо.

— Уходим, — сказал я.

Мы уходили через болото — рискованно, мороз держал лёд, но не везде. Несколько человек провалились по колено. Нести пришлось одного — Авдеева, молодого бойца, которого я знал ещё с Химок. Пуля в ногу — идти не мог, но живой.

На той стороне болота — лес. Немцы за нами не пошли: им было не до нас, впереди наши части.

Рудаков встретил у деревни.

— Потери?

— Трое раненых. Авдеев серьёзно — нога.

— Убитых нет?

— Нет.

— Немцы?

Я думал секунду.

— Сорок семь, — сказал я. — Плюс то, что Деревянко сделал с хвостом — там я не считал.

Рудаков смотрел на меня.

— Сорок семь, — повторил он.

— Примерно. Мог ошибиться на пять в обе стороны.

— Примерно сорок семь, — сказал он. — Сорока людьми. Час двадцать.

— Местность помогала, — сказал я.

— Местность ты выбрал.

Воронов стоял рядом — с карандашом, как всегда. Смотрел на меня.

— Я напишу подробно, — сказал он.

— Пишите, — согласился я.

— Это будет в учебниках, — сказал он. Тихо, почти себе. — Вот такое — в учебниках.

Рудаков услышал. Посмотрел на Воронова.

— Пиши, — сказал он.

Алтунин появился через три дня.

Я знал это имя — Евстигнеев упоминал. Полковник из штаба фронта, тот, кому Серебров отправлял справку. Тот, от кого шла цепочка наверх.

Приехал на машине, без охраны, один водитель. Зашёл в штабной блиндаж, поговорил с Рудаковым несколько минут. Потом Рудаков вышел, нашёл меня.

— Ларин. Тебя хочет видеть полковник Алтунин.

— Знаю кто это.

— Знаешь?

— Евстигнеев упоминал.

Рудаков смотрел на меня.

— Иди.

Алтунин оказался другим, чем я ожидал.

Высокий, немного сутулый, лет пятидесяти. Лицо умное, усталое — не боевой усталостью, а той, которая бывает от постоянного думания. Аналитик, не строевой.

— Ларин, — сказал он. — Садись.

Я сел.

Он не предъявил документов, не объявил должность. Просто сел напротив и начал.

— Засада у Клина, — сказал он. — Расскажи.

Я рассказал — подробно, с логикой каждого решения. Он слушал и не перебивал — только один раз задал уточняющий вопрос: почему гребень слева, а не лес справа.

— С гребня — обзор и поражение сверху вниз, — объяснил я. — Пулемёт сверху вниз бьёт лучше по открытым машинам. Из леса — горизонтально, там броня эффективнее.

— Понятно, — сказал Алтунин. Записал.

— Минные поля, — сказал он потом.

Я объяснил схему.

— Ты придумал это сам?

— Сам.

— На каком основании?

— На основании того, как водители ведут машину на разных участках дороги, — сказал я. — На прямом — расслаблены. На повороте — сосредоточены на руле. На спуске — на тормозах. В эти моменты они не думают о том, что под колёсами.

— Психология водителя.

— Физика и психология вместе, — сказал я.

Алтунин смотрел на меня.

— Снайпер в мельнице, — сказал он.

— Да.

— Как нашёл?

— По поведению пехоты, — сказал я. — Снайпер оставляет след не в снегу — в поведении тех, кто его знает. Он инструктировал патрули: не ходить в определённых местах, не смотреть в определённых направлениях. Я смотрел, куда не смотрели они.

Алтунин помолчал.

— Это нестандартный метод.

— Это логика, — сказал я.

— Вы всё называете логикой.

— Потому что это логика, — сказал я.

Два часа разговора — про Смоленск, про пущу, про выход из-под Вязьмы, про всё, что было. Я отвечал подробно — Алтунин был не Кратов. Кратов искал противоречия. Алтунин изучал метод.

Это были разные задачи.

Под конец он закрыл блокнот.

— Хорошо, — сказал он.

— Это всё?

— Пока, — сказал он.

Снова это слово.

— Алтунин, — сказал я.

— Да?

— Куда идут эти разговоры?

Он смотрел на меня секунду.

— Наверх, — сказал он.

— Насколько наверх?

— Достаточно.

— Что это значит для меня?

— Пока — ничего конкретного, — сказал он. — Потом — посмотрим.

Он встал. Я встал тоже.

— Ларин.

— Да.

— Вы нестандартный человек, — сказал он. — Я видел многих. Вы — другой.

— Все говорят, — сказал я.

— Не все говорят одно и то же слово, — заметил он. — Разные люди, одно слово. Это что-нибудь да значит.

Он ушёл. Я слышал, как завёлся мотор машины, как она уехала.

Рудаков стоял у входа в блиндаж.

— Как?

— Говорил два часа, — сказал я. — Записывал.

— Что сказал?

— Что наверх, — сказал я. — И что посмотрим.

Рудаков кивнул.

— Значит, посмотрим, — сказал он.

Мы вошли в блиндаж. Снаружи мороз, декабрьская ночь, фронт двигался на запад — немцы отходили, наши шли.

Где-то там, в штабах, Алтунин напишет что-то про Ларина С. И. И оно пойдёт ещё выше. Я не знал куда — знал только, что идёт.

Работы хватало и без этого знания.