Глава 23

Я не сказала матери о Соломоне. Не рассказала о том, что знаю убийцу отца. Почему я это сделала? Я старалась убедить себя, что действую в ее интересах. Не хочу, чтобы она ввязывалась в это, подвергая себя опасности.

Прошло уже три недели, как я вышла из комы. Три изматывающие недели, проведенные в жутких стенах больницы среди отвратительного запаха лекарств, болезненных процедур и ауры смерти. Да, именно так я пахла.

У меня было ссохшееся лицо с впалыми скулами, блеклые глаза и тонкие руки с острыми плечами. Я стала уродиной, и от меня буквально смердело болезнью. Мама дико раздражалась от моего внешнего вида. Она все пыталась заставить меня привести свой внешний вид в порядок. Притаскивала в палату тонны дорогой косметики и нарядов. Заставляла наряжаться во все это барахло. А я смотрела на себя в зеркало, одетая в цветастое платье, с дико вульгарным макияжем, и казалась себе уродливым попугаем.

Одиночество. Именно так я могла охарактеризовать свое состояние. Как бы ужасно это ни звучало, но я дико скучала по Соломону. Ругала себя за эти мысли. Убеждала, что он монстр, вспоминала все то, что он наделал, но каждый раз приходила к одному и тому же выводу. Не зная правды, я была счастлива с ним… Рядом с этим мужчиной я ощущала себя особенной, чувствовала себя желанной и здоровой. Но таковой я не была… Опухоль. Она была во мне все это время и как сделал вывод доктор, она могла появится несколько лет назад. Но все это время ее рост был медленным. А кома спровоцировала агрессивное поведение этой заразы.

Теперь, вспоминая слова Сола, брошенные мне на злосчастной вышке, про то, что мы оба при смерти, я улыбалась горько, понимая, насколько он был прав.

Я сходила с ума. Сотни раз прокручивая в голове события того дня. Я пыталась забыться, пыталась убедить себя в том, что он не был убийцей папы. Ведь было бы так здорово… я бы могла простить его, если бы не отец.

А потом я вспоминала папу. И злилась на себя за все эти мысли. Ругала, говорила, что плохая дочь, раз так отчаянно пытаюсь оправдать его убийцу.

Я умирала от тоски и горя. Головные бои становились невыносимо сильными. Они преследовали меня ежесекундно. От терапии мое состояние было отвратительным. Постоянная тошнота, головокружение — я была живым трупом. Еле передвигалась по коридорам больницы, а когда смотрела на себя в зеркало, у меня сводило зубы от злости. Взгляд. Он был мертвым. Я сдалась. Там, глубоко внутри, я давно сложила оружие. Еще в тот день, когда Сол разбил мое сердце.

Несколько раз я спрашивала маму о Юле. Подруга так же, как и Сол, ни разу не навестила меня. Но мама даже не знала о ее существовании. Я успокаивала себя мыслью, что подруга наверняка укатила в гости к родителям Олега.

Со мной снова работали психологи. Долгие разговоры о смысле жизни и о борьбе за нее. Боже, как они бесили меня — эти дико уверенные в себе дамочки, считающие, что способны разобраться в моих проблемах. Я сидела на их сеансах и улыбалась про себя, думая о том, что сытый никогда не способен понять голодного. Она не при смерти. Разве ей учить меня, что хорошо чувствовать, а что нет?

А ночами мне снился он. И только в эти мгновения, когда все было так, как хотелось моему сердцу, я была счастлива. Эти видения были маленькими передышками между погружениями под толщу тоски и боли.

Мне снились наши горячие ночи, наши встречи и жаркий секс. Руки Сола, нежные касания… его запах… клянусь, я чувствовала его, он был во мне. Я просыпалась мокрая и влажная, задыхающаяся от оргазмов. Соломон… он как наваждение, не оставлял меня. Мой наркотик, мой грех, мое наказание и проклятье. Этот мужчина, несмотря ни на что, сквозь столько месяцев разлуки все еще оставался в моих венах.

После одного из таких снов, проснувшись и придя в себя, я четко решила, чего хочу. Встретиться с ним. Посмотреть в его глаза и послушать. Что он может мне сказать? Как объясниться? Нет, это не изменит абсолютно ничего. Он не перестанет быть убийцей моего отца, не перестанет быть чокнутым преследователем. Встреча с ним нужна мне. Чтобы попрощаться… чтобы отпустить.

Ради того, чтобы найти его. Чтобы суметь добраться до его дома, я должна была начать бороться. И я стала бороться.

***

— Я ненадолго, — заявила деловым тоном мама, пройдя в палату. Я усмехнулась. В последнее время мама все реже бывает у меня. По всей видимости, ее слишком утомила возня с больной дочерью.

— Я и не сомневаюсь, — ухмыльнулась, отвернувшись к окну.

Я не хотела расстраиваться мыслями о ней. Сегодня Андрей Евгеньевич вызвал меня в кабинет. Пришли мои анализы, и док обрадовал меня. В моем эпикризе прослеживалась положительная динамика. Опухоль стала отступать. И уже в конце недели меня отпустят домой. До операции еще много времени. Я должна прийти в себя, восстановить силы. Опухоль должна уменьшиться минимум на три сантиметра. В таком случае док сможет удалить ее из моей головы. По крайне мере, постарается… Признаюсь, звучало не слишком обнадеживающе, но для меня это было надеждой.

— Сарказм? Это хорошо, значит, выздоравливаешь, — ухмыльнулась мама, смерив меня строгим взглядом. — У меня к тебе важный разговор… — пододвинув стул к кушетке, мама устроилась прямо напротив моей головы. Так, чтобы мне было отлично ее видно. Боже, какая забота.

— Дочка, я выхожу замуж…

Эти слова — словно гром среди ясного неба. Мне казалось, что после пережитого меня уже ничем не шокировать. Но мама смогла.

— Что?

— Тот мужчина, что был в палате в день, когда ты пришла в себя. Это мой жених, — произнесла женщина абсолютно спокойным тоном. Будто и не видела растерянности в моих глазах. — Председатель адвокатской палаты, Богославский Арсен, — перечисляла регалии мужчины. Конечно, мама вряд ли посмотрела бы на обычного сантехника. Вот только мне абсолютно плевать, кто он.

— Мы встречаемся с ним достаточно длительно время и решили поженится. В прошлом месяце он сделал мне предложение, и я ответила «да»… — она улыбнулась и взяла меня за руку. Моя ладонь была холодной, отчего мама поморщилась. Мне вдруг стало тошно.

— Но почему я не знала о нем? Почему ты не говорила? — мой голос был хриплым. Не знаю, как еще не свалилась в обморок. В последнее время организм стал часто подводить меня.

— Я боялась, что ты расстроишься. Ты ведь так тяжело переживала смерть папы… ты так его любила…

— А ты? — слишком резко спросила я. Меня злило, что мама говорит о нем, как о чем-то далеком и потерявшем свою ценность. — Ты любила его?

— Конечно, любила, — она отпустила мою ладонь. В ее взгляде затаилась обида. — Но жизнь идет, Марика. Все меняется.

Я ничего не ответила. Внутри все сжалось в тугой спазм. Неотступно преследовало чувство, что и она меня предала.

— Марика, я надеюсь, ты хорошо примешь Арсена. Он дорог мне. У него маленькая дочка, Алеся. Ей пять лет. Она будет твоей сестричкой, — мама продолжала заливаться соловьем, не обращая внимания на злость и обиду в моих глазах.

— 5 лет? А где ее мама?

— Она умерла при родах. С тех пор Арсен отец-одиночка.

Мама пыталась вызвать во мне жалость по отношению к этой девочке? Ее старания были совершенно лишними. Меня не проняло, нисколечко.

— Послушай, Марика. На следующей неделе тебя выписывают. Я приеду за тобой. Но сегодня мы улетаем в Прагу. У Арсена день рождения, мы будем праздновать с его семьей. Заодно и решим некоторые вопросы по свадьбе. Если что понадобится, звони Татьяне, моей помощнице. Я оставлю тебе ее номер.

Я никак не реагировала на ее слова. Просто лежала и смотрела в потолок. Можно ли унизить и оттолкнуть меня еще сильнее? Сейчас она упала в моих глазах ниже некуда.

— Я говорила с твоим врачом. Он сказал, что ты идешь на поправку, так что, думаю, сложностей не будет, и в понедельник я приеду за тобой.

Мама ушла, а я все так же лежала, пялясь в белую побелку потолка. Полное ничтожество — вот, как я ощущала себя сейчас.

Я лежала и слушала смех и разговоры, доносящиеся из соседних палат. Справа лежит парень, к нему часто приходит сестра, а мама практически не покидает больницу. Слева взрослая женщина, к ней каждый день приходит муж. Они смотрят вместе фильмы и болтают, строя планы на следующее лето. Слезы текли ручьями, падая на подушку. Я никогда не занималась самобичеванием, никогда не жалела себя… но сейчас… Сейчас мне было так горько…

Их ждут, о них молятся, в них верят. А в меня не верит никто. Ужасно пусто в груди… Родная мать видит меня как досадное недоразумение. Говорят, рядом с приговоренными к смерти трудно, их избегают. Теперь я ощущала на себе, что значит быть прокаженным, изгоем.

Перевернувшись набок, уткнулась лицом в подушку. Меня накрыло. Впервые за все время пребывания в больнице. Кончились силы, и вера иссякла. Я рыдала так горько, так надсадно. Я выла белугой, заглушая собственный крик в мягком пуху. Мне хотелось, чтобы все это черное, все плохое наконец-то покинуло меня. Я задавала вопрос в темноту, не надеясь добиться ответа.

— Почему? Почему он не пришел? Почему все это происходит со мной?!

А потом я уснула. Устав до крайней степени, просто закрыла глаза и вырубилась. Рядом был ОН. Его руки касались моей кожи… то нежно, то грубо. Его глаза. Они смотрели на меня с обожанием. Его запах… клянусь, он до сих пор оставался в моих легких… и был таким настоящим. Мне казалось, если я протяну руку, сожму пятерню, то почувствую шелк его волос. Соломон. Моя любовь. Мое проклятье и моя погибель. Каким бы чудовищем он не был, но Сол один меня любил… единственный на этой земле…

***

Пять дней спустя

— Ты можешь ехать домой, Рика. Ты умничка, и у нас получилось сделать многое за столь короткий промежуток времени, — док улыбался так искренне, так участливо, что у меня сжалось сердце. Сидя в его кабинете в пасмурное утро понедельника, я поймала себя на мысли, что это были первые искренние эмоции постороннего человека ко мне.

— Спасибо, — кивнула, робко улыбнувшись в ответ. За последнее время я разучилась это делать.

- Отдыхай, набирайся сил. Будем надеяться на то, что опухоль отступит в скором времени, и с операцией не придется тянуть, — мужчина что-то изучал в моей истории болезни. А потом поднял на меня глаза, захлопнув папку.

— Шансы у нас большие, Рика. Ты сможешь выздороветь и продолжить жить полноценной жизнью…

— А сердце, док? — сорвалось с губ. Щеки тут же запылали краской от смущения.

— Что? — нахмурился мужчина, непонимающе глядя на меня.

— Сердце вы можете вылечить? Чтобы я продолжила жить полноценно…

Он понимает, о чем я. Андрей Евгеньевич с первого взгляда показался мне умным и догадливым мужчиной.

— Ох, в этих делах нет лучшего лекарства, чем время. Только оно залечит такого рода раны, Рика.

Киваю в ответ. Он прав. Но все равно, чувствую себя слабачкой. Снова слезы в глазах и этот удушающий комок посреди горла. Поднимаюсь со стула, направляясь к выходу.

— Рика, — окликает доктор, когда я стою у дверей.

— Я очень надеюсь на то, что ты не растеряешь своих бойцовских качеств из-за этого… — произносит он, когда я оборачиваюсь. — Твоя жизнь — вот, что самое ценное. Твое счастье — вот главный стимул. И даже если кроме тебя оно никому не интересно и не нужно. Ты должна быть эгоисткой, Рика. Не бойся ей быть.

Слова доктора глубоко запали в мое сердце. Я долго думала о них, старалась понять, пыталась пропустить через себя. И когда осознала их и приняла, мне стало легче. И уже не так больно было в груди. Не так раздражала меня ворчащая мама за рулем автомобиля. Не казалась такой долгой дорога домой. И совершенно не горько было покидать этот город… ЕГО город.

***

Месяц спустя

Я устала. Устала быть больной. Устала безвылазно сидеть дома. В полном одиночестве.

Бесцельно переключая каналы, я ловила себя на мысли, что мне совершенно ничего не хочется. Постоянные запреты и ограничения — это ужасно.

Мамы постоянно не было дома, она то на работе, то со своим женихом. Подготовка к свадьбе занимала слишком много времени в ее графике, так что на меня его практически не оставалось. Дашка заходила изредка, но разговор у нас с подругой как-то не клеился. За то время, что мы с ней были в разлуке, словно что-то поменялось в нас обеих. Мы стали другими, и теперь пазл не клеился.

Сол так и не появился. И не позвонил. Я не помнила их номеров, ни Юли, ни его… я была отрезана от той жизни и вынуждена принять тот факт, что, скорее всего, это конец. Та жизнь останется лишь воспоминанием. Далеким и похожим на сон.

Странно, но за весь месяц моего нахождения дома следователи так и не побеспокоили нас. С мамой я не затрагивала эту тему. Боялась. Не хотела ворошить еще не зажившие раны. Отца этим все равно не вернешь. Да и вряд ли я смогу дать показания против Сола… он убийца, не заслуживающий жалости и любви. Но я понимала, что просто не смогу этого сделать…

Устав от безделья, выключила телевизор и поднялась в свою комнату. Мне хотелось занять себя хоть чем-то. Чтобы мысли улеглись на чуть-чуть, дали немного покоя и так необходимой мне тишины.

Решив разобрать свои книжные полки, вооружилась влажной тряпкой и принялась вытаскивать все их содержимое на пол. Сколько здесь уже ненужного было, отжившего. Учебники с институтской поры, старые тетради и журналы. Устроившись на полу, среди груды макулатуры, принялась перебирать и сортировать ее.

Боже, сколько здесь накопилось. Я перебирала глянцевые издания, как вдруг на глаза попалась газета. А что она здесь делает? Удивленная ее наличием в своей библиотеке, развернула ее, пытаясь понять, что же такого могло меня привлечь в ней. Взгляд упал на небольшую статью. Посреди страницы была фотография с изображением двухэтажного дома. Он был в огне. Я не могла понять, почему он кажется мне знакомым, а когда спустилась чуть вниз и увидела фото владельцев, почувствовала, как внутри все холодеет от ужаса.

На снимке изображена семья. Муж и жена, стоящие в обнимку на фоне того самого дома. Я чувствовала, как в мой мозг по крупицам проникает омерзительный, сковывающий все до единого органа страх и паника. Сердце бешено забилось в груди.

Зажмурилась до боли в глазницах, стиснула виски пальцами, пытаясь прийти в себя. А потом снова схватила злополучную газету. Смотрела немигающим взглядом на фото… Мужчина, он был таким красивым и успешным. Его белозубая ослепительная улыбка заставляла мое сердце стонать. Он прижимал к себе женщину. Так крепко ее прижимал, словно она самое дорогое, что есть у него.

Слезы текли градом, я пыталась прочесть текст статьи, но буквы плыли, отказываясь вставать в один ряд. Только раза с десятого мне удалось.

«Семья бизнесмена сгорела в страшном пожаре».

Вчера ночью, 30 июня 2017 года, произошёл пожар в частном доме, принадлежавшем бизнесмену и меценату Белову Александру. В момент пожара семья находилась дома. Муж и жена, надышавшись угарным газом, потеряли сознание и не смогли спастись. К моменту приезда пожарных их уже не было в живых».

Белов… этого… этого просто не может быть. Меня знобило так, что зубы стучали друг о друга. Я снова и снова вглядывалась в изображение мужчины и отказывалась в это верить. Со снимка, счастливо улыбаясь, на меня смотрел Соломон. Мой Соломон! Как? Как это может быть?! Он погиб два года назад?! Нет, я не могу в это поверить…

А потом я снова посмотрела на девушку. Вглядевшись в черты ее лица, я поняла еще одну страшную истину. Его жена, которую он так крепко к себе прижимал, была той самой сумасшедшей, караулившей меня возле его дома. Именно той преследовательницей, которая слала мне все эти сообщения.

Меня вырвало. Еле успев добежать до ванной и открыть крышку унитаза, я вывернула все содержимое желудка. А потом еще долго спазмы скручивали меня пополам. Я сидела на холодном полу комнаты, обессиленно опустив голову на плечи, и смотрела на покрытую мокрыми пятнами моих слез статью. «Этого просто не может быть», — билось в моем мозгу… Сердце… его будто вырвали заживо. Я не могла дышать. Мне казалось, я умираю. И это был бы лучший момент уйти из этого гребаного мира. Уж лучше, чем принять очевидную, ужасающую своим уродством истину…