Глава 11

Тренировочный зал Драстаров большой, с земляным полом, утоптанным до камня, и со стойками оружия вдоль стен. По утрам он пуст. Каэн ждёт меня там один, без свидетелей, в простой чёрной рубахе с закатанными рукавами. Первым делом я нахожу взглядом его правое запястье. Плетение он прикрыл широким кожаным напульсником. Значит, он тоже боится, что метка выдаст. Меня это не успокаивает. Это значит лишь, что нам обоим есть что прятать в одной комнате, а комната не так велика, как хочет казаться.

— Повод нашёлся? – спрашиваю я, чтобы не молчать.

— Совет желает знать, владеет ли дочь Вайрон не только дыханием, но и телом. Это правда. Остальное вас не касается.

Он бросает мне учебный клинок, я ловлю. Дерево, тупое, тяжёлое не по руке. Он берёт второй, и какое-то время мы просто стоим друг против друга на утоптанной земле. В пустом зале гулко слышно каждое наше дыхание. Метка под лопаткой уже тлеет. Она начала тлеть, едва я вошла, и горит тем ровнее и жарче, чем дольше я стою от него в десяти шагах.

— Стойка, – говорит он. – Покажите, чему вас учили в горах.

Я становлюсь в стойку, которой меня учил Тордан, северную, широкую. Он обходит меня кругом, медленно, и от того, как его взгляд идёт по мне сверху вниз, кожа на спине стягивается.

— Узко держите, – говорит он наконец. – Так вас опрокинут первым же натиском.

И подходит со спины, как не подходят к чужой. Кладёт ладонь поверх моей на рукояти и разворачивает мне кисть. Ладонь у него сухая и горячая, с той же твёрдой мозолью у основания пальцев, которую я помню. Он не убирает её слишком долго. Достаточно долго, чтобы я успела пожалеть, что у меня вообще есть кожа.

И я узнаю движение.

Он ставил мне эту самую стойку полтора года назад, в этом самом зале, когда я была его наречённой и училась держать клинок ради него. Тот же разворот кисти. Тот же угол локтя. Тело моё помнит раньше, чем вмешивается разум, и пальцы сами ложатся правильно, послушно, как ложились тогда под его рукой. Я заставляю их соскользнуть, лечь чуть криво, неумело, как легли бы у дикарки, впервые взявшей сталь.

Он замечает. Конечно, замечает. Пальцы его на миг сжимаются поверх моих.

— Не так, – говорит он негромко и поправляет снова, и снова это в точности то, чему он учил ту, другую. Под его ладонью я чувствую, как у него самого на середине движения сбивается рука. Он тоже слышит эхо. Мы стоим, сцепленные руками на одной рукояти, посреди пустого зала, и между нами проходит то, чего ни один из нас не назовёт вслух, и оно тяжелее клинка.

И тут я делаю то, чему Тордан учил меня на собственном запястье. Я слушаю.

Под его ладонью, прижатой к моей, бьётся пульс. Снаружи Каэн ровен, лицо заперто на замок, голос ему послушен. Но кровь не лжёт никогда. Он этого о себе не знает, а я теперь умею слушать, и его кровь стучит часто, тяжело, загнанно, совсем не так, как стучит кровь человека, который просто правит ученице хват. От него идёт жар и запах, металлический, горячий, запах дракона, рвущегося с цепи. Его зверь тянется к моему через две ладони и одну рукоять, и весь его хвалёный контроль держится на голой воле, и эта воля уже трещит.

Он не знает, что я это слышу. И пока это единственное, что у меня есть: я знаю, что он лжёт своим ровным лицом, а он не знает, что я знаю.

— Ноги, – говорит он. – Вес на переднюю.

Он опускается на одно колено мне за спину и поправляет стопу, обхватив щиколотку. Потом встаёт, ведёт ладонью вверх по внешней стороне бедра до пояса, выправляя разворот. Каждое прикосновение коротко, деловито, безупречно по форме. И каждое оставляет за собой полосу горячей кожи, которая не остывает.

— Дыхание, – говорит он, и голос на этом слове чуть садится. – Удар идёт из живота, не из плеча. Дышите сюда.

Он становится передо мной, лицом к лицу, и прижимает ладонь к моей диафрагме, чуть ниже рёбер.

Мир сужается до этой ладони.

Сквозь тонкую рубаху я чувствую каждый его палец, жар, вес, лёгкое давление, которым он велит мне дышать глубже. Его лицо в полуладони от моего. Я вижу серую кромку вокруг золота его глаз, тень щетины, маленький новый шрам у брови, которого не было полтора года назад. Я чувствую его дыхание на своих губах. Метка под лопаткой вспыхивает в полную силу и тянется к нему сквозь всю меня, как железо к магниту, и серебро поднимается от груди к горлу, требуя выхода. Я глотаю его. Держу. Давлю так, что во рту делается солоно.

Потому что если серебро выйдет сейчас, если связь полыхнёт под его ладонью, услышит её не он один. Тремя этажами ниже, на шее Велисы, спит цепь, которая ловит как раз такое. Один мой сорвавшийся выдох, и Орвид будет знать, что живой Вайрон, которого он ищет, стоит здесь, в руках его будущего зятя, связанный с ним истинной нитью. Желание убивает не сразу. Сначала оно нас выдаст.

— Вы не дышите, – говорит он совсем тихо. Так тихо, что это уже не команда наставника.

— Дышу, – лгу я.

Его ладонь на моём животе поднимается и опускается с каждым моим коротким вдохом. Напульсник на его правой руке вдруг светлеет изнутри: плетение под кожей наливается серебром в ответ моей метке. Я вижу этот свет краем глаза. Он тоже его видит, потому что я чувствую, как замирает его рука. Ещё одно мгновение, ещё один вдох, и пять колец не выдержат.

Он убирает руку первым.

Резко, будто обжёгшись. Отступает на шаг, потом ещё, и я вижу, чего ему стоит вернуть лицу ровность, а дыханию ширину. Он опускает рукав поверх напульсника, пряча свет под кожей от чужих глаз. Между нами снова десять шагов утоптанной земли, и они не помогают. Воздух в зале всё ещё звенит.

— На сегодня достаточно. – Голос почти ровный. Почти.

Я стою посреди зала, и колени дрожат не от усталости. Во рту привкус крови и серебра. И я знаю теперь две вещи, которых не знала час назад. Что его кровь хочет меня так же, как моя хочет его. И что нам обоим придётся притворяться, будто это не так, пока одного из нас это не убьёт.

В дверях зала стоит Велиса.

Не знаю, давно ли. Она смотрит на нас двоих, на десять шагов между нами, которые так старательно велики, и на руку Каэна, которую он опустил чуть поспешнее, чем следовало. Лицо у неё спокойное. Пальцы лежат на корсаже, на спящей цепи, и я не могу понять, дремлет та ещё или уже что-то поймала.

— Какое усердие, – произносит она ровно. – Государь, вас ждёт канцлер. А с госпожой Вайрон я найду, чем заняться сама.

~

Тордан приходит ночью, бесшумно, без стука, будто и не уезжал на север.

— Вы повернули назад у тракта, – говорю я. – Я сама видела.

— Я повернул, чтобы тебя не раскрыли рядом со мной, а после пришёл другой дорогой. Старик с одной рукой умеет быть незаметным, когда хочет. – Он тяжело садится на единственный стул. – Я в столице третий день. Рассказывай, что видела.

Я рассказываю. Про ужин и про симулякр на шее Велисы, который опознала Лиза. Про тренировку. И про старого служителя в саду, седого, с хвостом и белым шрамом от виска, который отвернулся от меня.

При последнем Тордан замирает.

— Высокий? Сутулый? Шрам старый, через висок?

— Да.

— Это Силен. – Голос у него делается ниже. – Жрец Вайрон, последний из храмовых. Я двадцать лет считал его мёртвым. Если Силен в драстарском саду, дитя, значит, он пришёл сюда за тем же, за чем и я. За тобой.

Он молчит немного, потом говорит то, ради чего, я понимаю, и пришёл.

— Ты ни разу не спросила, как я потерял руку. Пора.

Он говорит ровно, глядя в стену, и только дыхание у него становится тяжелее с каждой фразой.

— Двадцать два года назад я бежал на север с двумя женщинами. Одна была твоя мать. Вторую звали Зия, моя дочь, ровесница Эйры и подруга с детства, они росли вместе у замёрзших озёр клана. Виран настигли нас в ущелье Тиран, в снегу, когда Эйра была уже на сносях. Зия закрыла твою мать собой. Её убили первой, у меня на глазах. Я убил троих и потерял руку, но задержал их достаточно, чтобы Эйра успела родить тебя прямо в снегу. Родить и не больше. Добивать клинком они не стали. Они дали ей медленный яд, чтобы со стороны походило на родильную горячку, и она угасала ещё месяц. Тебя я отдал Бренне, дальней родне, вместе с золотом Виран и угрозой Виран. Бренна выбрала молчать. Двадцать два года я думал, что и ты, и дело Эйры умерли в том снегу.

Я не плачу и не говорю ничего. Слова тут лишние. Я просто беру его единственную руку в свои, и он позволяет.

— Теперь слушай, зачем им ты, – продолжает он, не отнимая руки. – В сердце Дракхара лежит Камень Источник, сердце силы Вайрон. Он откроется только прямой крови Вайрон, и только если эта кровь вспомнит ритм первой матери. Виран веками травили Вайрон не из ненависти. Им нужен Источник, а без живой крови Вайрон он для них камень и камень. Ты последняя, кто может его открыть. Вот почему ты нужна им живой ровно до того мига, когда откроешь. И мертва сразу после.

Он встаёт, кладёт мне на плечо единственную руку.

— И последнее. Ты думаешь, что одна в этом дворце, в самой пасти. Это не так. Силен в саду. Велвен за стеной у Каэна, и он помнит всё. Бренна идёт в столицу, я знаю это от связного, идёт сама, чтобы что-то тебе отдать. Ты не одна, дитя. Вспомни это, когда станет совсем темно.

Тордан уходит перед рассветом, тем же бесшумным шагом. Я не успеваю уснуть, как за окном начинает сереть, и по дворцу снова несут белое к свадьбе. А с первым колоколом приходит вестовой от госпожи Виран.

Госпожа Виран, читает он, в честь новых наследниц угасших клановов устраивает через три дня публичную демонстрацию полёта на имперском плацу. Все признанные дочери покажут двору своё искусство. Присутствие обязательно.

Я опускаю записку. Это не верификация и не праздник. Это её ход. Велиса видела сегодня, как близко он стоял ко мне, и теперь хочет вывести меня в небо при всём дворе, рядом со своим выученным красивым полётом, чтобы все увидели разницу. Или чтобы кто-то увидел во мне то, чего видеть нельзя.