Глава 10

Каэн входит, не дожидаясь, пока я дам ему дорогу. За все дни, что я здесь, он не переступал этого порога ни разу. И всё же входит так, будто все пороги этого дворца принадлежат ему, потому что так оно и есть.

Он не садится. Стоит посреди комнаты, и от его присутствия она делается тесной.

— Совет поручил мне закончить вашу верификацию лично, – говорит он.

Это ложь, и мы оба это знаем. Хранители выслушали мою кровь при всём дворе три дня назад и подтвердили её перед Советом. Верифицировать больше нечего. Но я не ловлю его сразу. Пусть говорит. Пусть выдаст себя сам.

— Расскажите мне о вашей матери.

— Мою кровь уже подтвердили хранители, лорд Драстар. При всех. – Голос я держу ровным. – А вы пришли в полночь, один, без писаря и без свидетелей, спрашивать о покойнице, которую никогда не знали. Что вы ищете на самом деле?

Он молчит дольше, чем молчал бы человек с готовым ответом. И не отвечает. Вместо этого делает то, чего я не жду: говорит правду наполовину.

— Я не знаю, – произносит он медленно. – И это случается со мной нечасто.

Теперь молчу я. Между нами стоит то, чего ни он, ни я не называем, и оно занимает в комнате больше места, чем мы оба.

Он всё-таки начинает спрашивать. О монастыре, о том, как там живут, что едят, как держат год молчания. Вопросы пустые, и я понимаю, что содержание ему не нужно: он слушает не слова, он слушает мой голос, как слушают мелодию, силясь вспомнить, где её слышали. Я отвечаю ровно, вставляю мелкие монастырские подробности, какие нельзя выдумать, не прожив. И всё это время он смотрит на мои руки.

Я держу их сцепленными перед собой, правое запястье под рукавом, под рукавом бинт, под бинтом старая метка, которая горит так, что я боюсь, не проступает ли жар сквозь ткань.

— У вас, – говорит он и вдруг спотыкается, замолкает, начинает заново, – у вас привычка прятать правую руку. Почему?

— Старый ожог. Некрасивый. В монастыре нас учили не выставлять увечье напоказ.

— Покажи… – Он осекается на полуслове, и я вижу, чего ему стоит закрыть этот срыв. – Покажите мне его.

— Нет.

Простое слово, без объяснений, повисает между нами голым.

Он делает шаг ко мне. Я делаю шаг назад и упираюсь спиной в холодный камень стены. Он подходит ещё, и между нами остаётся ладонь воздуха, не больше. Метка под лопаткой вспыхивает, плетение на его правом запястье отвечает ей, и воздух между нами начинает звенеть той раскалённой проволокой, что протянулась когда-то во сне над чашей. Если он коснётся меня сейчас, связь полыхнёт на весь дворец. И услышит её не он один: тремя этажами ниже, на шее Велисы, спит цепь, которая ловит как раз такое.

Его рука поднимается к моему запястью. Я говорю первое, что может его остановить, и говорю это ровно.

— Вы кого-то во мне ищете, лорд Драстар. Это видно даже мне. Но кого однажды похоронили, того не вернуть, сколько ни вглядывайся в чужое лицо. Спросите магистра Велвена. Он подписывал свидетельство.

Рука останавливается в воздухе.

Что-то проходит по его лицу, быстрое, и гаснет. Не знаю, попала ли я туда, куда метила, или глубже.

Он отступает. Лицо снова делается ровным, запертым.

— Завтра я тренирую вас сам, – говорит он от двери. – Часть верификации.

— Верификация закончена, – напоминаю я. – Вы сами сказали, что пришли её закончить.

Он смотрит на меня через плечо, и впервые за весь разговор в углу его рта что-то дрожит, почти усмешка, горькая.

— Значит, найду другой повод. Наденьте то, в чём сможете двигаться.

Дверь закрывается за ним.

Я опускаюсь на пол у стены, там же, где стояла, и только теперь позволяю рукам дрожать. Из котомки достаю тряпичную куклу, старую, с вытертым лицом. Её сшила моя мать в этой самой обители, когда носила меня под сердцем, а настоятельница берегла её двадцать два года и отдала мне на прощание, в то утро у часовни. Я прижимаю её к груди, как в детстве, когда Бренна гасила свет.

Потом подхожу к окну. Внизу лежит двор Драстаров, и даже в этот глухой час он не пуст: вдоль стен стоят гвардейцы в чёрном с серебром, и факелы кладут на снег их длинные тени. Я могла бы открыть окно. Могла бы обернуться драконицей и уйти в небо за две секунды, прежде чем первый из них поднимет голову.

И я понимаю, что не уйду.

Не из-за гвардейцев. Из-за того, как он сказал "найду другой повод", и из-за того, как звенел воздух, когда между нами осталась одна ладонь. Я в плену. И хуже всего, что этот плен меня хочет, а я, кажется, хочу остаться.

~

Каэн

В своих покоях Каэн срывает камзол и швыряет на спинку кресла. Закатывает правый рукав.

Метка на месте. Поверх неё пять серебряных колец плетения, тугих, как он завязал их восемь месяцев назад своей рукой, своей волей. Всё держит.

Только под кольцами идёт дрожь. Мелкая, частая, как пульс пойманной птицы. Её не было полтора года. Её не было все месяцы, когда он спал, ел, правил, целовал руку чужой женщине и не чувствовал под плетением ничего, кроме мёртвой тишины, ради которой кольца и завязывал.

Что вы ищете на самом деле.

Он стоит у тёмного окна и слышит её голос так, будто она всё ещё в трёх шагах. Она спросила это спокойно, в лоб, будто знала, что искать уже нечего, потому что найдено. Никто за полтора года не задавал ему вопросов, на которые у него нет ответа. А эта задала, и он стоял перед ней, лорд-протектор империи, и сказал ей правду.

Не может быть.

Он считает, как считал уже сотню раз. Полтора года. Доверши он Соединение тогда, на алтаре, его кровь сожгла бы её года за три, за четыре. Прошло полтора. Она угасала бы уже сейчас, бледнела бы, теряла силу. А эта дышит серебром на весь тронный зал, прячет правую руку под рукав и бьёт его под рёбра его же похоронами так точно, будто всю жизнь училась, где ему больнее всего.

Совпадение. Чёртово совпадение. Вайронов было много, все на одно лицо, серебро в крови, северная кость, она сама ему это сказала. Любая дочь угасшего клана отозвалась бы в метке. Это эхо чужой силы рядом, и только.

Он почти заставляет себя поверить.

Почти. Если бы не руки. Тот же поворот плеча, когда уходит от ответа. Тот же короткий тик большого пальца к указательному, когда лжёт. Он тренировал её полгода и знает её тело, как знает собственное оружие. И сегодня едва не сказал ей "покажи", как говорил тогда, в их первое лето, когда она пряталась от него, стесняясь свежей метки.

Дверь открывается без стука. Только один человек во дворце входит к нему так.

— Поздно для гостей, мальчик. – Голос у Велвена мягкий, с лёгкой шепелявостью. – И всё же ты не спишь и разглядываешь свою метку, как юнец первое письмо. Я видел твоё лицо за ужином, когда девочка с гор спросила тебя про алтарь. Такого лица у тебя не было полтора года.

— Уйди, Велвен.

Старик не уходит. Подходит ближе, смотрит на дрожащие под кольцами, и в глазах у него то, чего Каэн не видел с той самой зимы. Надежда.

— Если ты ошибся тогда, – говорит Велвен тихо. – Если та, кого ты схоронил, ходит сейчас по этому дворцу живая, то это не проклятие. Это второй раз, мальчик. Их дают немногим. И если так, мы это исправим.

— Я не ошибся. – Голос Каэна снова ровный, рабочий. – Уходи.

Велвен идёт к двери. На пороге, не оборачиваясь, говорит ещё одно, и впервые за полтора года в его голосе слышно то, что Каэн себе запретил.

— Сокол твой третий день не ест. Птицы чуют бурю раньше людей. Спокойной ночи.

Каэн остаётся один. Смотрит на сокола на жёрдочке у окна, нахохленного, не тронувшего мясо. Потом снова на метку, на дрожь под кольцами.

Полтора года он держал эту тишину, как держат раненую руку, чтобы не растревожить. Полтора года тишина была проще правды.

Он опускает рукав. Завтра он выведет её на плац под выдуманным предлогом, потому что других у него не осталось и потому что иначе он не может. Но проверять её запястье он не станет. Он боится того, что найдёт под бинтом, сильнее, чем боялся чего бы то ни было за всю свою жизнь.