Глава 18

Велвен зовёт меня к себе той же ночью, хотя час поздний и весь дворец гудит от вести: канцлер на рассвете спешно выехал на север. Времени у нас мало, и все мы это знаем. От этого знания в покоях Велвена воздух натянут, как тетива.

Бренна спит за пологом в углу, бледная, перевязанная, живая. У холодного очага сидит Тордан. Когда я вхожу, оба старика смотрят друг на друга так, как смотрят люди, которые двадцать лет считали друг друга мёртвыми.

— Тордан, – говорит Велвен тихо.

— Велвен.

Они не обнимаются и не плачут. Тордан только тяжело поднимается, и они стоят, глядя один на другого, и в этом молчании двух стариков, потерявших на одной войне всё, больше горя, чем в любых слезах. Потом Велвен кивает, будто отвечая на что-то несказанное, и поворачивается ко мне.

— Садись, дитя. Я звал тебя не для встречи старых друзей. Я звал, потому что устал нести за твоего лорда то, что он должен был сказать тебе сам полтора года назад. Кое-что я скажу. Кое-что не моё, и его я придержу. Но одно ты услышишь сегодня.

Он садится напротив, и в свете единственной свечи его мягкое лицо делается старым и серьёзным.

— Я был рядом, когда умирала мать Каэна. Я держал ей чашу, а он держал ей руку, мальчишка четырнадцати лет. Её последние слова он пронёс через всю жизнь, как клятву, и понял их неверно. Она сказала: "Не свяжи душу с той, кто не вынесет твоей".

Я молчу. Эти слова я знаю наизусть, хоть никто мне их не говорил. Я полтора года носила их в себе как приговор: моя кровь слаба, я не вынесу его, он отказал из милости.

— Он решил, что речь о крови, – продолжает Велвен. – Что мать запрещает ему брать ту, чья кровь не снесёт его драконьей. И когда явилась ты, его истинная, и он вбил себе в голову, что ты слаба, он услышал в материнских словах разрешение тебя оттолкнуть. Но я слышал всю её речь, не один обрывок. Она не о крови говорила, дитя.

Он наклоняется ближе, и голос его падает почти до шёпота, в котором вдруг прорезается старая, певучая нота.

— "Бойся не той, чья кровь слаба. Бойся дома, что точит нож, пока ты спишь". Так пелось в старой песне, и мать твоего лорда знала её лучше всех при дворе, потому что сама была из тех, кто помнил, что такое Виран. Она умирала и предостерегала сына не от слабой невесты. Она предостерегала его от вираньего дома. Она звала его беречь истинную и бежать предателя. А он сделал ровно наоборот: оттолкнул истинную и впустил в дом предателя.

~

Я долго молчу. В груди что-то медленно поворачивается, тяжёлое, остывшее за полтора года и вдруг сдвинутое с места.

— Зачем вы говорите мне это сейчас, – спрашиваю я наконец. – Когда Орвид уже мчит к Дракхару.

— Затем, что ты полтора года верила, будто недостойна. – Велвен смотрит на меня прямо. – Это ложь, и я не дам тебе войти в то, что грядёт, с этой ложью внутри. Ты не была слаба. Тебя оттолкнули по ошибке, выросшей из чужого страха. Это другая боль, дитя, но с ней хотя бы можно держать спину прямо.

— Вы сказали, что кое-что придержите. – Я гляжу ему в глаза. – Что?

Старик не отводит взгляда, и это само по себе ответ.

— То, что не моё. Я дал слово одному упрямому дракону молчать об этом, и нарушу его только в одном случае: если он умрёт, не успев сказать сам. Есть вещи, дитя, которые имеют цену, только если их произносит тот, кто их сделал. От меня они будут стоить вдвое меньше.

Я могла бы давить. Полгода назад я давила бы, выпрашивала, цеплялась за любую крошку про него. Сейчас я просто встаю.

— Тогда не говорите, – произношу я, и сама слышу, какой ровный у меня голос. – Если он любил меня, он найдёт меня сам и скажет сам. Если найдёт, я выслушаю. Если не найдёт, пусть остаётся со своим молчанием и со своей стервой. Я больше не стою под чужими дверями, ожидая, когда меня впустят.

Велвен смотрит на меня снизу вверх, и в глазах его что-то теплеет.

— Вот теперь, – тихо говорит он, – я вижу дочь Эйры.

Тордан всё это время молчал у очага. Теперь он поднимается и подходит, и взгляд его, цепкий, как у того, кто читает кровь, идёт по мне сверху вниз.

— Прежде чем мы разойдёмся, скажу и я одно, – говорит он. – Странная вещь с тобой, дитя. Ты ходишь по этому дворцу третью неделю, последняя Высшая Вайрон, серебром дышишь при всём дворе. Тебя должны были разорвать узнаванием в первый же день. А тебя будто не видят. На тебе лежит чужая работа, высокого уровня, и наложена она не вчера. Я давно хочу спросить: кто и когда успел тебя так укрыть?

Я не знаю ответа. Но я вижу, как при этих словах Велвен на один удар сердца опускает глаза к своим рукам, а потом поднимает их с тем самым выражением человека, который знает и молчит. И снова молчит.

Ещё одна придержанная вещь. Я складываю её к остальным.

— Это подождёт, – говорит Тордан, и голос его делается жёстким. – Сейчас слушай главное, ради чего я и пришёл. Орвид поскакал к Дракхару, но Дракхар без тебя для него мёртвый камень. Гора откроется только твоей крови. Значит, он не за горой поехал. Он поехал готовить место. А за тобой пришлют сюда, тихо, во дворец. Готовься, дитя. Они придут за тобой раньше, чем за Дракхаром. Скоро.

Я возвращаюсь в свои покои за полночь, с прямой спиной и холодной ясной головой, какой у меня не было давно.

Велиса уже там.

Она сидит в моём кресле, в дорожном плаще поверх платья, и улыбается мне так ласково, как умеет только она.

— Сестрица, – говорит Велиса. – Засиделась ты у старого болтуна. А нам с тобой давно пора поговорить о Дракхаре.