Глава 19

— Не делай глупостей, – говорит Велиса, не вставая с моего кресла. – За дверью двое, и ещё один на крыше напротив, с арбалетом, тот самый, что вчера снял твою старуху. Стоит тебе вздохнуть серебром, и второй болт уйдёт уже не в неё.

Я стою на пороге собственных покоев и считаю. Окно, дверь, расстояние до трансформации. Семь ударов сердца. Слишком долго под прицелом.

— Знаешь, что меня в тебе всё это время забавляло? – Велиса поднимается, лениво, как кошка. – Ты думала, что прячешься. А я узнала тебя в первый же день, в Зале претендентов. Серебряную дочь Вайрон, которую мой отец полтора года назад велел схоронить в Сером лесу. Я держала в руках твоё свидетельство о смерти, дорогая. И вот ты дышишь.

— Тогда почему молчала, – говорю я, чтобы тянуть время.

— Потому что мёртвая ты бесполезна. – Она подходит ближе. – Дракхар откроется только живой крови Вайрон. А разоблачи я тебя при дворе, твой драгоценный лорд тут же вспомнил бы, кого выбросил, и всё бы рассыпалось. Нет. Ты нужна мне живой, тихой и в нужном месте. И время пришло.

Из тёмного угла выступает мужчина, которого я не заметила. Высокий, тяжёлый, с лицом без всякого выражения. Я знаю эту тяжесть. Это его тень висела над плацем. Сорн.

Я делаю единственное, что успеваю: рву воздух, зову зверя. И в этот самый миг Сорн перехватывает мою правую руку, а Велиса защёлкивает у меня на запястье широкий золотой браслет.

Зверь обрывается на полувздохе.

Браслет смыкается холодным кольцом, и всё во мне глохнет разом, дракон, серебро, метка, будто кто-то накрыл костёр сырой землёй. Я узнаю металл даже сквозь ужас: от него идёт запах крови моей матери, тот самый, из Виран-холда. Меня сковали браслетом, выкованным на крови той, что меня родила. Я оседаю на руки Сорну, человек, и только человек, без единой искры.

— Вот так, – говорит Велиса почти нежно. – Видишь, как тихо.

Меня выносят из дворца её именем и её властью, мимо стражи, что не смеет остановить госпожу Виран. На заднем дворе ждёт карета. А за городом, в темноте, меня перекладывают на широкую чёрную спину, и Сорн уходит в небо, унося меня на север, к горе, которая не открылась мне по доброй воле и к которой меня теперь волокут силой.

~

Подвал Дракхара вырублен в самом сердце горы, и стены его дышат холодом, который старше людей. Меня приковывают за руки к чёрному камню. Браслет на запястье не снимают: пока он на мне, я не опаснее любой женщины.

Велиса проверяет цепи сама.

— Я не ненавижу тебя, сестрица, – говорит она, и, кажется, не лжёт. – Ты мне даже нравишься, по-своему. Просто ты последнее, что стоит у меня на пути. Откроешь гору, отдашь Источнику кровь, а дальше уже не твоя забота. – Она поправляет на себе плащ. – Отец готовит круг. К рассвету всё кончится. Потерпи до рассвета, дорогая.

Она уходит, и звук её шагов тает в каменном горле горы.

Я остаюсь одна, в темноте, прикованная, заглушённая. И впервые за долгое время позволяю себе одну секунду чистого, животного страха.

Одну. Не больше.

Потом я начинаю работать.

Флакон Тордана зашит у меня в поясе, и Сорн, обыскивая, его не нашёл, потому что искал оружие, а не стекло. Я выкручиваю руку в цепи, достаю флакон зубами и губами вытаскиваю пробку. "Двенадцать часов без боли, один раз, выбери час мудро". Этот час пришёл. Я выпиваю.

Боль от заглушённого браслетом зверя, та, что туманила мне голову, отступает, как отступает вода. Голова делается ясной и холодной. Дракона мне браслет не вернёт, но думать я снова могу.

Я думаю.

Звено цепи трётся о камень, и у него острая кромка. Я тянусь, сколько достаёт прикованная рука, и царапаю этой кромкой на стене знак: сокол с распахнутыми крыльями, герб клана Севрин. "Чтобы крыло держало, кто бы ни был под ним". Маленькая серебряная застёжка Эрика всё ещё на моём поясе. Когда последняя линия сокола ложится на камень, застёжка теплеет под пальцами и наливается слабым светом, как уголёк на ветру.

Сигнал ушёл. Где-то далеко его близнец у Эрика ан-Севрина сейчас светлеет в ответ.

И ещё одно. В подкладке платья, у самого сердца, зашита материнская шкатулка, та, что велено было не открывать до полнолуния. Я и не открывала. А нынче полнолуние, я видела луну со спины Сорна, полную, белую. Шкатулка под тканью пульсирует ровно, в такт чему-то, чего я не слышу ушами.

Я достаю её, открываю зубами. Внутри, на старом бархате, лежит обломок чёрного камня в форме сердца, тёплый, как живой. Я не думаю, что делаю. Я делаю, как делала мать в моём видении, давно, в скриптории: кладу обломок в рот, под язык.

Камень тает теплом, и по всему телу, сквозь глухоту браслета, проходит тонкая дрожь узнавания. Будто гора, что не пустила меня к воротам, впервые услышала, что я внутри.

И тогда из-за стены, из соседнего каменного мешка, до меня доносится голос. Тихий, шелестящий, на старом наречии, тот самый, что когда-то шептал мне вслед у ворот аббатства.

— Дочь Эйры. Я ждал тебя в этой горе пятнадцать лет.

Силен.

~

Каэн

Каэн возвращается с ночного Совета за полночь и сразу понимает, что в его доме что-то не так.

Сначала кричит сокол. Птица бьётся на жёрдочке в его кабинете, рвёт путы, кричит так, как не кричала ни разу за все годы. А рядом, на столе, перо, которое она когда-то сунула ему в руку в шутку, в их первое лето, и которое он, дурак, сохранил, на глазах чернеет от очина к кончику, будто его жгут изнутри.

А потом он чувствует метку.

Полтора года она тлела под плетением ровно, тихо, живой далёкой искрой, единственным, что у него от неё осталось. Сейчас искра захлёбывается. Её не гасят, её душат, чужой холодной силой, и через все пять колец своего замка Каэн чувствует, как ей нечем дышать.

Он не идёт в её покои проверять. Он уже знает, что найдёт там пустоту и разбитую тишину. Он стоит посреди кабинета с почерневшим пером в кулаке, и в нём поднимается то, что он держал на цепи дольше, чем держал связь.

Полтора года он прятал её ценой всего, что имел. Тихо, умно, не дав никому повода. И всё это время боялся одного: что однажды за ней всё-таки придут, а его не окажется рядом.

Они пришли. Его не оказалось рядом.

— Велвен! – Голос его раскатывается по дворцу так, что вздрагивают свечи. – Поднимай Драстар. Всех. Седлайте всё, что летает.

Он сжимает перо, и чёрный пепел сыплется у него сквозь пальцы. Хватит прятать. Прятать больше нечего и некого. Осталось одно, последнее, то, на что он не имел права полтора года и на что плюёт теперь: пойти и забрать её. Открыто. При всех. Чего бы это ни стоило ему, его тайне и его жизни.

Север. Дракхар. К рассвету.