Глава 13

Есть моменты в жизни, когда все звёзды встают на свои места, луна светит именно с того угла, под которым нужно, а костёр трещит с такой романтической интимностью, что даже самый закоренелый циник готов поверить в сказки. Обычно это происходит в самый неподходящий момент — когда ты сидишь на необитаемом острове, пахнешь дымом и морской солью, а волосы торчат во все стороны, как у взорвавшегося одуванчика. Но иногда неподходящий момент оказывается самым правильным в твоей жизни. Мы сидели у костра после ужина — я, Клим, мирно посапывающая у меня на коленях Лиза и, естественно, Оскар, который устроился на ближайшей сосне с видом султана, наблюдающего за своими подданными. Время от времени он издавал важные звуки, комментируя наш разговор, или швырял в костёр какой-нибудь плод, видимо, считая себя ответственным за поддержание огня. Остальные разбрелись по своим импровизированным жилищам или дежурили у берега, высматривая спасательные корабли с оптимизмом охотников за единорогами. А мы трое — нет, четверо, считая пушистого надзирателя — остались наедине с огнём, звёздами и тишиной, которая была наполнена чем-то важным. Тишиной, в которой вот-вот должно было что-то произойти. — Завтра попробуем ещё один вид корней, — сказал Клим, добавляя в костёр ещё одну ветку. — Фомич нашёл что-то похожее на репу. Оскар тут же спустился с сосны, схватил горящую ветку и начал размахивать ею, как факелом, явно изображая из себя повелителя огня. Искры полетели во все стороны, и мне пришлось прикрыть Лизу от летящих угольков. — Оскар, прекрати! — прошипела я, пытаясь отобрать у него ветку. — Ещё подожжёшь всех нас! Обезьянка фыркнула с достоинством оскорблённого артиста и швырнула ветку обратно в костёр, подняв тучу искр. Потом уселась на корточки и начала чесать пузо с видом: «Ну что, оценили представление?» — Хорошо, — ответила я Климу, поглаживая Лизину спинку и не спуская глаз с обезьяньего хулигана. — Только сначала проверим — не ядовитые ли. И проследим, чтобы этот пушистый поджигатель к ним не добрался. Он кивнул, но я видела — мысли его были совсем не о еде. Лицо его в отблесках пламени казалось задумчивым, почти печальным. Как у человека, который стоит на пороге важного решения и не знает, стоит ли через него переступать. — Анастасия, — сказал он вдруг, и голос его был тихим, как шёпот ветра в сосновых ветвях. Анастасия. Он назвал меня по имени. Не «княгиня», не «мадам» — Анастасия. Как жену. — Да? — ответила я осторожно. — Мне нужно кое-что сказать. — Он смотрел в огонь, избегая моего взгляда. — То, что должен был сказать давно. — Я… я был жесток с вами, — продолжал он тихо. — Три года назад. Возможно, слишком жесток. — Вы имели право злиться, — сказала я осторожно. — Имел? — Он наконец посмотрел на меня. — Анастасия, я выгнал вас из дома. Лишил общества. Сам отказался видеть дочь. Это не гнев — это жестокость. Дочерью. Он сказал «дочерью». Не «ребёнком», не «этой девочкой» — дочерью. — Лиза — ваша дочь? — осторожно спросила я. Он долго молчал, глядя на спящую девочку. — Не знаю, — признался он наконец. — Когда-то был уверен, что нет. Сроки не сходились, были… обстоятельства. Но теперь… — Теперь что? — Я старалась не выдать надежду. — Теперь, когда я смотрю на неё здесь, рядом с вами… Она так вас любит. И вы её. А я… — он запнулся. — Я лишил себя трёх лет с дочерью из-за гордости. — Она хочет тебе верить, — сказала я, глядя на Лизу. — Только не обещай ей того, чего не сможешь выполнить. — А женщины? — Он посмотрел на меня пристально. — Прощают ли женщины? — Зависит от женщины, — ответила я дипломатично. — А вы? — Он наклонился ближе. — Вы простили? — Я… я не помню себя злой на вас, — сказала я честно. — Обиженной — да. Но не злой. — Почему? — В его голосе было искреннее удивление. — Я разрушил вашу жизнь. — Возможно, моя жизнь нуждалась в разрушении, — ответила я, удивив саму себя этой откровенностью. — Может быть, та женщина, которой я была… была неправильной. — Неправильной? — Он нахмурился. — Что вы имеете в виду? — Я имею в виду… — я подбирала слова, как сапёр мины, — что иногда нужно потерять всё, чтобы понять, что действительно важно. — И что важно? — Он устало посмотрел на меня. Я посмотрела на спящую Лизу, потом на него. — Это. То, что у нас есть сейчас. Семья. — Я осторожно поправила одеяло на Лизе. — Семья, — повторил он задумчиво. — Перед церковью мы всё ещё муж и жена. А друг перед другом? — А кто мы? — Я не удержалась от горькой улыбки. — Не знаю, — признался он. — И это… пугает. — А что если не давать этому названия? — предложила я. — Просто… быть тем, кем мы являемся здесь. На этом острове. — А кто мы здесь? — Он перестал смотреть на огонь и повернулся ко мне. — Мужчина и женщина, которые заботятся друг о друге. И о ребёнке, который нас любит. — Я говорила тихо, боясь спугнуть эту близость. Он молчал, глядя в огонь. А потом вдруг спросил: — Вы помните нашу свадьбу? — тихо спросил он, глядя на мои руки. Сердце ухнуло в пятки. Нет, конечно, не помню! Я даже не знаю, когда она была! Оскар, почувствовав напряжение, подскочил ко мне и начал внимательно изучать моё лицо, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Потом многозначительно посмотрел на Клима, потом снова на меня, и издал звук, который можно было перевести как: «Что-то тут не так, но я пока не понял что.» — Не очень хорошо, — соврала я, осторожно отодвигая Оскара. — После болезни многое… стёрлось. Обезьянка фыркнула и отвернулась, явно не поверив ни единому слову. Потом демонстративно начала ковыряться в ухе, показывая своё мнение о качестве моей лжи. — А я помню каждую деталь, — сказал Клим тихо, не заметив обезьяньей критики. — Ваше платье. Цветы в волосах. Как вы смеялись, когда я наступил вам на подол во время танца. — Должно быть, это было прекрасно, — сказала я осторожно. — Было. — Он посмотрел на меня. — Тогда я думал, что мы будем счастливы всегда. — А потом? — Я приготовилась слушать, хотя сердце сжалось. — А потом начались мои отъезды. Служба. Походы. И вы… вы стали другой. — Он отвёл взгляд. — Другой в каком смысле? — Мне было трудно задавать этот вопрос. — Холодной. Отстранённой. Как будто я вам наскучил. — В его голосе прозвучала боль. — А потом родилась Лиза, и я подумал — вот оно, всё наладится. Но стало только хуже. Оскар, словно почувствовав грусть в голосе Клима, подскочил к нему и протянул лапку, как будто хотел утешить. Потом достал откуда-то из шерсти какой-то цветок и торжественно положил к его ногам. Видимо, это был обезьяний способ выразить сочувствие. — Спасибо, приятель, — тихо сказал Клим, почесав Оскара за ухом. Обезьянка довольно заурчала и потянулась к ветке, но Клим перехватил её раньше. Отложил подальше от огня, не прерывая разговора. — Может быть, я просто не умела быть женой, — сказала я мягко, наблюдая за огненным представлением. — Не знала, как это делается. — А теперь знаете? — В его голосе прозвучала робкая надежда. — Теперь я хочу учиться, — ответила я. — Я смотрела на него без улыбки. Он долго смотрел на меня, изучающе. — Вы правда сильно изменились, — сказал он наконец. — В лучшую сторону? — Я попыталась улыбнуться, но губы дрогнули. — В… другую. Вы стали… как бы это сказать… настоящей. — Он подбирал слово с мучительной осторожностью. — Может быть, впервые в жизни, — призналась я. Он протянул руку и коснулся моей щеки. Осторожно, как драгоценности. — Я хочу поверить в это, — прошептал он. — Хочу поверить, что у нас может быть… новое начало. — А что вам мешает? — Я едва дышала, чувствуя тепло его ладони. — Страх. — Он убрал руку. — Страх снова ошибиться. Снова довериться и получить удар в спину. — А если я пообещаю больше никогда не причинять вам боль? — Я потянулась к его руке и остановилась. — Обещания легко давать, — сказал он горько. — Труднее их держать. — Тогда не верьте обещаниям, — сказала я, наклоняясь к нему. — Верьте тому, что видите. Тому, что чувствуете. — А что я чувствую? — Он горько усмехнулся. — Не знаю. Что вы чувствуете? — Я покачала головой, не позволяя себе ответить за него. Он смотрел на меня долго, пристально. А потом медленно наклонился и поцеловал. Осторожно, несмело, как подросток первый раз. Его губы были тёплыми, солёными от морского воздуха, и удивительно нежными. Когда мы оторвались друг от друга, он замер, глядя мне в глаза. В его взгляде была растерянность, страх и что-то ещё — то, что он явно не хотел чувствовать. — Я не должен был этого делать, — прошептал он, резко отстраняясь. — Почему? — У меня перехватило дыхание. — Потому что… — он встал, отвернулся, — потому что я не знаю, кто вы теперь. И не знаю, могу ли вам доверять. — Клим, — я попыталась встать, но спящая Лиза на коленях не давала двигаться. — Я ухожу, — сказал он, не оборачиваясь. — Простите. И он пошёл прочь, к своему укрытию, оставив меня одну с костром, звёздами и горьким привкусом недосказанности. Оскар тут же метнулся за ним, но на полпути остановился, оглянулся на меня, потом снова на уходящего Клима. Явно разрывался между желанием утешить адмирала и необходимостью остаться со мной и Лизой. В конце концов он вернулся, уселся рядом и положил лапку мне на колено с видом: «Не расстраивайся, двуногая. Мужчины — они все такие. Сначала целуют, потом бегут.» — Спасибо, Оскар, — прошептала я, почесав его за ухом. — Хоть кто-то меня понимает. Он сочувственно заурчал и устроился рядом, видимо, назначив себя моим персональным утешителем на эту ночь. Лиза зашевелилась, просыпаясь: — Мам, а почему папа грустный? — Она приоткрыла глаза и сонно нахмурилась. — Не знаю, солнышко, — прошептала я, поглаживая её по голове. — Спи. А сама смотрела на угасающий костёр и думала: Один поцелуй — это ещё не примирение. Это только начало. Очень сложное, очень болезненное начало. Оскар тихонько похрапывал рядом, время от времени вздрагивая — видимо, ему снились приключения. А я так и просидела до утра, обнимая спящую девочку и пытаясь понять, как завоевать сердце мужчины, который боится любить. Даже если я не та, за кого он меня принимает. А костёр трещал, звёзды светили, и где-то в глубине острова кричала птица, как будто радовалась нашему хрупкому, новому счастью.