Глава 14

Знаете, что хуже всего в жизни на необитаемом острове? Не отсутствие интернета, горячей воды или хотя бы приличного туалета. Хуже всего то, что рано или поздно даже в райском уголке найдётся какой-нибудь гад, который решит устроить революцию. И этим гадом, как правило, оказывается тот самый тип, которого вы меньше всего хотели бы видеть в своём новом мире. В нашем случае этим типом был Егор Скуратов. Утром пятого дня мы узнали: Егор Скуратов тоже добрался до острова. Его шлюпку прибило к дальней бухте ещё в день крушения; часть людей оттуда уже пришла к нам, а сам он прятался в зарослях и выжидал. Видимо, опасался вопросов о том, почему бросил остальных. Разумеется. Плохие люди не тонут. У них, видимо, есть личный договор с морским дьяволом. Первый признак того, что наш южный рай превращается в политическую помойку, появился, когда я шла к ручью за водой и услышала голоса из зарослей. Не обычные голоса — мужики обсуждают рыбалку, погоду или размеры орехов. А голоса заговорщические, полные того особого яда, который бывает только у людей, планирующих что-то мерзкое. — … говорю вам, братцы, это неспроста, — доносился знакомый, противный голос Скуратова. — Княгиня-то наша больно умная стала. Больно сведущая. — Да ну, Егор Иванович, — возражал чей-то неуверенный баритон. — Она ж людей лечит. Хорошее дело. — Хорошее? — Скуратов хмыкнул с тем самым звуком, каким смеются люди, знающие страшный секрет. — А откуда, спрашивается, у княгини знания лекарские? Где училась? У кого? Не ведьма ли часом? Ведьма. Конечно. В XVIII веке женщина, знающая больше, чем положено, автоматически записывается в колдуньи. Логично, как налог на воздух. Я присела за кустами и прислушалась. Потому что когда тебя начинают подозревать в связях с нечистой силой, лучше знать заранее, кто именно точит на тебя вилы. — И фильтр этот странный, — продолжал Скуратов, разогреваясь. — Воду очищает, как по волшебству. А печь? Кто ей показал, как печь складывать? Откуда знает, какие коренья съедобные? — Может, в книгах вычитала? — неуверенно предположил кто-то. — В книгах! — Скуратов рассмеялся ядовито. — Да вы когда-нибудь видели книги про строительство печей в княжеских библиотеках? Или трактаты о том, как корешки на островах искать? — А ещё, — Скуратов понизил голос до театрального шёпота, — она ребёнка того любит. Сильно любит. А ведь все знали — равнодушна была к девочке раньше. Холодна, как лёд. — Ну так люди меняются, — робко заметил кто-то. — Люди? — Скуратов фыркнул. — Люди не меняются, братец. Особенно такие, как наша княгиня. Нет, тут что-то нечисто. Либо она одержима, либо… — пауза, полная зловещих намёков, — либо это вовсе не она. — Что вы хотите сказать? — спросил кто-то с дрожью в голосе. — А то, что может, княгиня наша померла в том трюме, а место её заняла… кто-то другой. — Скуратов говорил тише, наслаждаясь чужим испугом. Дальше пошёл тот самый бред, который бывает, когда люди XVIII века пытаются объяснить необъяснимое с помощью мистики, суеверий и фольклора. Подмена. Русалка, принявшая человеческий облик. Ведьма, вселившаяся в тело невинной. Демон, решивший поиграть в семейную жизнь. — И что делать прикажете? — спросил кто-то. — А то, что делают с нечистью, — ответил Скуратов с тем садистским удовольствием, которое бывает у людей, планирующих «справедливую» расправу. — Проверить. Испытать. А если подтвердится… — он помолчал, — то и поступить, как положено. Я осторожно выбралась из зарослей и помчалась обратно к лагерю. Нужно было предупредить Клима. Немедленно. Потому что Скуратов был не просто интриган — он был опасным интриганом. Из тех, кто умеет превратить подозрения в уверенность, а уверенность — в самосуд. Клима я нашла у берега, где он чинил рыболовные сети с сосредоточенностью хирурга, оперирующего мозг. После вчерашнего поцелуя и бегства он держался со мной подчёркнуто официально — вежливо, корректно, но так, будто между нами стояла стена из прозрачного, но непробиваемого льда. — Клим, — сказала я без предисловий, — нам нужно поговорить. Срочно. Он не поднял головы от сетей. — Если речь о вчерашнем вечере… — Он заметно напрягся. — Речь о Скуратове, — перебила я. — Он жив. И собирает людей против меня. Вот теперь-то он поднял голову. И как поднял — словно услышал пушечный выстрел. — Что? — Его лицо стало жёстким, как скала. — Какого чёрта Скуратов делает на острове? Я думал, его шлюпку отнесло от острова. — Он не только не утонул, — сказала я, быстро пересказывая подслушанный разговор, — он ещё и убеждает людей, что я… нечисть какая-то. Клим выругался так творчески и изобретательно, что даже я, повидавшая на своём веку разных оригиналов, восхитилась богатством его словарного запаса. — Сколько людей с ним? — спросил он, отбросив сети. — Не знаю. Слышала голоса, но не видела. — Я с досадой покачала головой. — Чёрт, — он потёр лоб, — а я надеялся, что хотя бы здесь, на острове, мы избежим политических игр. — Клим, — сказала я осторожно, — а вы… вы тоже думаете, что со мной что-то не так? Он посмотрел на меня долго, изучающе. В его взгляде была борьба — между тем, что подсказывал разум, и тем, что чувствовало сердце. — Думаю, — сказал он наконец. — Но не то, что думает Скуратов. — А что же? — Я задержала дыхание. — Думаю, что вы изменились. Сильно изменились. И не понимаю, как это возможно. — Он произнёс это с тревогой, которую больше не прятал. — Но это делает вас не ведьмой, — продолжал он, — а… загадкой. И, возможно, подарком судьбы. — А Скуратов этого не понимает? — Я судорожно потёрла ладони. — Скуратов понимает только то, что выгодно ему. — Клим встал, отряхнул песок с рук. — И сейчас ему выгодно очернить вас. — Зачем? — Я смотрела на него, всё ещё надеясь, что ослышалась. — Чтобы дискредитировать меня. Если он докажет, что моя жена — ведьма, то автоматически под сомнение ставится и моё командование. — И что мы будем делать? — Я старалась не показывать, как мне страшно. — Мы? — Он усмехнулся, но без веселья. — Мы будем драться. Потому что Скуратов не остановится. Он не может остановиться — он видел, как команда вас уважает. Видел, что вы полезны, нужны. А ему нужна паника и хаос. В этот момент из зарослей вышел Йосик. Личико у него было бледное, как у человека, который только что увидел призрака. — Ваше сиятельство, — обратился он к Климу, — а можно вас на минутку? — Что случилось? — Клим резко повернулся к мальчишке. — Там… — мальчишка неопределённо махнул рукой, — там дядя Егор с людьми разговаривает. И про княгиню нехорошие вещи говорит. — Какие вещи? — спросила я. — Что вы… того… не настоящая, — Йосик понизил голос до шёпота. — Что вас нечистая сила подменила. — А люди что? — поинтересовался Клим. — Верят? — Не знаю, — честно ответил Йосик. — Некоторые боятся. А некоторые говорят, что княгиня добрая, что лечит всех. Но дядя Егор… он убеждает. Страшные истории рассказывает. — Какие истории? — Я почувствовала, как волосы на затылке начинают шевелиться от нехорошего предчувствия. — Что вы мёртвых воскрешать умеете. Что с демонами знаетесь. Что в полнолуние на шабаш летаете. — Йосик говорил торопливо, избегая моего взгляда. — И что он предлагает? — спросил Клим мрачно. — Испытание, — прошептал Йосик. — Водой. Если утонете — значит, невинная. А если всплывёте — ведьма. — Сволочь, — выдавил Клим сквозь зубы. — Подлая, расчётливая сволочь. — Ваше сиятельство, — робко заикнулся Йосик, — а что делать будем? Клим посмотрел на меня, потом на мальчишку, потом снова на меня. — Будем готовиться к войне, — сказал он коротко. — К очень странной, очень глупой, но войне. А где-то вдалеке послышались голоса — возбуждённые, громкие, полные той особой энергии, которая бывает у толпы, готовящейся к самосуду. Началось. — Йосик, — сказал Клим, — беги к Фомичу, к Григорию, ко всем, кто ещё соображает. Скажи — собираемся у большой сосны. Немедленно. — А если меня Скуратов увидит? — Мальчишка испуганно оглянулся. — Тогда беги ещё быстрее, — посоветовала я. — И кричи громче. Мальчишка кивнул и помчался, как заяц от волков. А мы остались одни — я и мужчина, который вчера меня поцеловал, а сегодня готов защищать от обвинений в колдовстве. — Не жалеете, что связались со мной? — спросила я. — Каждую секунду, — честно ответил он. — Но отступать поздно. — Почему? — Я посмотрела на него растерянно. Он посмотрел на меня с тем выражением, какое бывает у людей перед решающим боем. — Потому что если я позволю Скуратову вас уничтожить, то уничтожу себя. И не смогу с этим жить. — Клим стиснул челюсти, отвернувшись к морю. Да, подумала я, слушая приближающийся гул голосов. Кажется, мы действительно будем драться. За право быть счастливыми. За право быть семьёй. За право на то, чтобы меня не топили в море за умение спасать людей. Что ж. Не первый раз. Я же хирург — я умею бороться за жизнь. Даже если эта жизнь — не совсем моя. К вечеру Клим разогнал собравшихся у ручья. Он назвал испытание водой самосудом и запретил трогать меня или больных. Большинство разошлось, но Скуратов умолк слишком быстро. Следующий день прошёл спокойно — и именно это нас обмануло.