Глава 16

Есть такая поговорка: «Загнанная крыса кусается». Но поговорка не уточняет, что крыса с мозгами интригана и моральными принципами гиены кусается особенно больно и в самые неподходящие моменты. А Егор Скуратов был именно такой крысой — умной, злобной и абсолютно беспринципной. И когда его разоблачили, связали и поставили под охрану, он не стал покорно ждать суда. Потому что крысы не сдаются — они грызут верёвки, подкупают кота и планируют месть. Первый признак того, что наш южный рай снова превращается в ад, появился на следующее утро после «суда над отравителем». Я проснулась от того, что Йосик тряс меня за плечо с выражением лица, какое бывает у людей, принесших очень плохие новости. — Княгиня! — шептал он, оглядываясь, как заговорщик. — Княгиня, проснитесь! Беда! — Какая беда? — пробормотала я, пытаясь сообразить, который час и почему мальчишка выглядит, как будто увидел призрака. — Скуратов сбежал! — выпалил он. — Как сбежал? — Я села, инстинктивно прижимая к себе Лизу, которая спала рядом. — Его же под охраной держали! — Один часовой оглушён, второй исчез, — затараторил Йосик. — Верёвки перерезаны. Григорий думает, тот матрос помог ему уйти. — Что ещё? — Я вцепилась в край покрывала. — Нож пропал. Большой. Острый. И топор тоже. — Йосик сглотнул, глядя на меня с испугом. — Где адмирал? — спросила я, быстро натягивая платье. — Ищет его. С людьми. По всему острову обыскивают. — Мальчишка беспокойно оглянулся на выход. — А мы что, остались без защиты? — Я почувствовала, как подступает паника. — Григорий велел никуда не отходить от лагеря, — ответил Йосик. — И друг друга не терять из виду. Я разбудила Лизу — осторожно, чтобы не напугать, но настойчиво. — Солнышко, — сказала я, когда она открыла глаза, — сегодня мы с тобой никуда друг от друга не отходим. Играем в игру «неразлучные подружки». — А почему? — спросила она с детской прямотой. — Потому что так интереснее, — соврала я с улыбкой. — Будем всё делать вместе. День прошёл в напряжённом ожидании. Я занималась обычными делами — готовила еду, проверяла запасы воды, перевязывала мелкие ранки у матросов — но всё время оглядывалась. Лиза не отходила от меня ни на шаг, играла рядом с Оскаром, который тоже, кажется, чувствовал неладное и вёл себя беспокойно. Клим вернулся после полудня с пустыми руками и лицом человека, который готов убивать. — Нет его, — сказал он коротко. — Как в воду канул. Но он на острове — следы видели. — Что будем делать? — спросила я. — Удвоим охрану. Будем дежурить по очереди. И никто не остаётся один. — Он посмотрел на Лизу, которая строила замки из песка. — Особенно вы с ней. Но Скуратов не стал ждать ночи. Видимо, решил, что элемент внезапности важнее темноты. Под вечер я пошла к ручью промыть ёмкости для лазарета. Лизу оставила с Йосиком в лагере. Григорий выделил мне двух матросов, и я успела убедить себя, что с охраной опасность невелика. Но уже у ручья нас догнала дочка: испугалась, что мама снова исчезнет. Я взяла её за руку, собираясь немедленно вернуться. Скуратов напал, когда мы были у самого ручья. Вырвался из зарослей у тропы, как дьявол из преисподней, с ножом в одной руке и топором в другой. Лицо его было перекошено яростью и безумием человека, которому уже нечего терять. — Вот ты где, ведьма! — заорал он, кидаясь на меня. — Думала, избавилась от меня? Один из матросов заслонил нас и получил удар обухом по голове. Он рухнул. Второй перехватил руку с ножом, но Скуратов вывернулся и полоснул его по предплечью. Матрос отшатнулся, крикнув, чтобы я бежала. А я… я схватила Лизу и шарахнулась в сторону, к большому валуну. Мозг работал с кристальной ясностью человека, оказавшегося между жизнью и смертью. Убежать нельзя — он быстрее. Спрятаться негде. Кричать можно, но помощь не успеет. Остаётся только одно — драться. — Лиза, — сказала я, толкая дочку за валун, — сиди здесь и не высовывайся! Что бы ни случилось! — Мама! — закричала она, но я уже поворачивалась к Скуратову. Который шёл на меня с видом палача, идущего к жертве. — Три года! — орал он, размахивая ножом. — Три года я планировал твою погибель! А ты… ты всё испортила! — Я ничего не портила! — крикнула я в ответ, хватая с земли здоровенный камень. — Это вы убили невинного человека! — Невинного? — Он рассмеялся истерично. — Да они все виноваты! Все, кто поверил тебе! Кто восхищался твоими фокусами! Он замахнулся ножом — я увернулась и запустила в него камнем. Попала в плечо, но это его только разозлило. Он снова бросился на меня, размахивая топором, как берсерк. Я хватала всё, что попадалось под руку — камни, палки, песок, который кидала ему в глаза. Он ругался, как сапожник в запое, и неуклюжно махал оружием. Ярость делала его сильнее, но тупее. А Лиза сидела за валуном и плакала — тихо, жалобно, как котёнок, потерявший мать. Эти звуки резали мне сердце острее любого ножа. — Не плачь, солнышко! — крикнула я, уворачиваясь от очередного удара. — Всё будет хорошо! — Будет! — подхватил Скуратов с маниакальным смехом. — Очень хорошо! Сначала я тебя прикончу, а потом и эту маленькую ублюдочку! Что-то во мне взорвалось. Не гнев — ярость. Чистая, белая, как расплавленный металл. Никто — НИКТО — не смеет так говорить о моей дочери. Я схватила здоровенную палку и двинула ему по голове со всей силы. Он пошатнулся, но не упал. Зато нож выронил. — Попробуй тронь её! — прошипела я, заслоняя собой валун. — Попробуй только! — А что ты мне сделаешь, стерва? — Скуратов поднял топор обеими руками. — Что? И тут из зарослей вылетел Клим. Вылетел, как ураган. Как цунами. Как гнев богов в человеческом обличье. Лицо его было страшным — не злым, а именно страшным. Таким, какое бывает у мужчин, увидевших угрозу для своей семьи. — СВОЛОЧЬ! — заорал он, бросаясь на Скуратова. Тот обернулся, попытался замахнуться топором — но Клим был быстрее. Он врезался в советника, как пушечное ядро в крепостную стену. Они упали, катаясь по песку, рычали, как звери, боролись за топор. Я схватила Лизу, оттащила её подальше и прижала к себе. — Не смотри, — шептала я ей в ухо. — Не смотри, солнышко. Клим был сильнее, но Скуратов дрался, как загнанная крыса — грязно, подло, с использованием всех запрещённых приёмов. Кусался, царапался, пытался выцарапать глаза. А потом Скуратов сумел выхватить нож. Тот самый, который выронил. И полоснул Клима по боку. Кровь хлынула, как из лопнувшей трубы. Клим согнулся, схватился за рану — и Скуратов воспользовался этим. Вскочил, занёс нож для финального удара. — Умри, дурак! — прохрипел он. — Умри вместе со своей ведьмой! Да, именно Оскар. Наш пушистый хулиган и любитель воровать всё, что плохо лежит. Он прыгнул Скуратову на голову, вцепился лапами в волосы и начал царапать, кусать и визжать, как демон из ада. — Аааа! — завопил советник, пытаясь содрать с себя разъярённого капуцина. — Убирайся, тварь! Он размахивал ножом, пытаясь попасть по обезьяне, но та была слишком юркой. Зато он потерял равновесие, пошатнулся… И Клим собрал остатки сил. Поднялся. Схватил тот самый топор, за который они боролись. И ударил. Один раз. Точно. Сильно. Скуратов упал и больше не поднялся. Тишина. Только плеск ручья, крики птиц и тяжёлое дыхание Клима. А ещё — довольное урчание Оскара, который сидел на груди мёртвого врага и отирал лапы с видом: «Ну что, оценили мою боевую подготовку?» — Клим! — Я бросилась к нему. — Как рана? — Живой, — прохрипел он, но кровь всё ещё текла. — Жив. Вы… вы как? — Мы целы. — Я прижала ткань к его боку. Крови было слишком много, чтобы успокаивать себя догадками о глубине раны. — Не двигайся. Помогите мне перенести его! — Мамочка! — Лиза вцепилась в мою юбку, дрожа всем телом. — Мамочка, я так боялась! — Всё хорошо, солнышко, — прошептала я, обнимая её за плечи, пока подбежавший матрос помогал Климу удержаться. — Папа нас защитил. Мы в безопасности. — Папа? — Клим посмотрел на неё удивлённо. — Папа, — уверенно повторила Лиза. — Ты же меня защищал. Значит, ты мой папа. — Да, — сказал Клим тихо, глядя на неё с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание. — Я твой папа. Подоспел Григорий с остальными. Он проверил раненых, бросил взгляд на тело Скуратова и коротко велел принести носилки. — Всё кончено? — спросил боцман. — Всё кончено, — подтвердил Клим. — Скуратов мёртв. Проверьте берег. И найдите пропавшего часового. — А ваша рана? — Григорий с тревогой посмотрел на окровавленную ткань. — Княгиня займётся, — сказал он, опираясь на меня. — Она лучший лекарь, которого я знаю. Мы вернулись в лагерь — медленно, осторожно, поддерживая друг друга. Я вела под руку раненого мужа, Лиза держалась за мою юбку, а Оскар важно шагал впереди, как генерал после победоносной битвы. Раненых охранников тоже принесли в лагерь: оба были живы, хотя я ещё долго боялась за того, кого ударили по голове. Пропавшего часового нашли на следующий день. Он признался, что помог Скуратову, и остался под стражей до возвращения на берег. — Анастасия, — сказал Клим, когда мы почти дошли до лазарета. — Да? — Я наклонилась к нему, стараясь расслышать. — Спасибо. За то, что защищали Лизу. За то, что не бросили её и не убежали. — Он с усилием выговорил это, сжимая мою руку. — А куда я денусь? — улыбнулась я. — Она же моя дочь. — Наша, — поправил он. — Наша дочь. Да, подумала я, укладывая его на импровизированную койку и доставая медицинские принадлежности. Наша семья. Которую мы отстояли в бою. Которая теперь действительно принадлежит нам. А Оскар устроился на сундуке рядом и начал рассказывать всем желающим о своих боевых подвигах. Судя по жестам и звукам, в его версии он в одиночку победил целую армию врагов.