Глава 17

Если вам когда-нибудь захочется проверить прочность своих нервов, попробуйте три дня подряд выхаживать мужчину, который: а) получил серьёзное ножевое ранение, б) бредит в горячке, в) периодически зовёт вас по имени таким голосом, что хочется и плакать, и смеяться одновременно, и г) выглядит в бессознательном состоянии ещё красивее, чем наяву, что совершенно несправедливо по отношению к вашему и без того пошатнувшемуся самообладанию. Клим лежал в нашем импровизированном лазарете уже третий день, и я начинала понимать, почему медсёстры в реанимации иногда выглядят, как участницы марафона для зомби. Дежурства у постели тяжелобольного — это не романтика из мелодрам, где героиня мило дремлет в кресле и просыпается свежей, как роза. Это когда ты не спишь, толком не ешь, каждые полчаса проверяешь пульс и температуру, и при этом пытаешься не сойти с ума от беспокойства. Лиза тревожно следила за каждым движением отца. То прижимала к нему куклу, то просила разрешения спеть, то снова спрашивала: — Мам, а почему папа не просыпается? — Лиза тревожно прижимала к себе куклу. Я отвечала, пока хватало голоса, и держала её за руку. Иногда она засыпала прямо посреди вопроса. От этого становилось особенно больно. Оскар сидел неподалёку и следил за мной с обиженной серьёзностью: к инструментам я его больше не подпускала. Как бы я ни любила этого хулигана, у раненого ему делать было нечего. У ручья я не могла оценить всю глубину раны. Надеялась, что нож прошёл по касательной, но не позволяла себе в это поверить. В полевых условиях, без нормального освещения и оборудования, трудно сразу оценить всю глубину повреждений. А когда я начала его обрабатывать, поняла — рана гораздо серьёзнее. Нож задел крупный сосуд, кровопотеря была значительной, а края раны разошлись шире, чем я предполагала. В XXI веке его бы срочно прооперировали, переливали кровь, прокололи мощными антибиотиками. А здесь, на южном острове, с набором инструментов уровня «что нашлось в обломках корабля», мне приходилось рассчитывать только на свой опыт, подручные средства и молитвы всем святым. Мы с корабельным лекарем работали вдвоём. Я впервые была рада его упрямой привычке таскать за собой тяжёлый ящик: кое-что из нужного уцелело. Мы справились с кровотечением, обработали рану и наложили повязку. Только после этого началось ожидание — тяжёлое, бессонное, когда любое движение больного кажется обещанием, а слишком долгий покой пугает. В первый день он просто спал. Глубоко, тяжело, как человек, который потерял много крови и теперь восстанавливается. Я меняла повязки, давала ему немного воды, только когда он приходил в себя и мог глотать, проверяла пульс и молилась всем богам, включая тех, в которых не была уверена. Во второй день началась горячка. — Анастасия… — бормотал он, ворочаясь на койке. — Где… где Анастасия? — Я здесь, — отвечала я, кладя прохладную тряпку ему на лоб. — Я рядом. — Нет… нет, не уходи… — он хватал меня за руку с силой утопающего. — Не оставляй меня… — Она… она красивая, — продолжал он бредить. — Моя жена… красивая… но холодная… как лёд… — Я не холодная, — шептала я ему в ухо. — Я здесь. Я тёплая. — Тёплая? — Он открывал глаза, но не видел меня. Смотрел куда-то сквозь меня, в прошлое. — Она была тёплой… когда мы познакомились… смеялась… пела… — Спой мне, — просил он, и голос его был как у ребёнка. — Спой ту песню… которую пела в первый вечер… Но я пела. Что попало — колыбельные, которые помнила из детства, романсы, которые слышала в фильмах, даже «Подмосковные вечера», потому что мелодия красивая, а слова… самой песни в этом веке ещё никто не слышал. И он успокаивался. Расслаблялся. Засыпал под мой голос. — Красиво поёшь, мам, — шептала Лиза, свернувшись рядом со мной в кресле. — Папе нравится. — Откуда знаешь? — Я удивлённо посмотрела на дочь. — А он улыбается, когда ты поёшь. Даже когда спит. — Она улыбнулась так уверенно, что у меня защипало глаза. На третий день жар спал, но он всё ещё спал. Долго, глубоко, как медведь в спячке. Я начинала волноваться — а вдруг что-то не так? Вдруг инфекция? Вдруг я что-то упустила? — Мам, — сказала Лиза, которая в этот момент кормила Оскара кусочками инжира, — а папа когда проснётся? — Скоро, солнышко, — ответила я, в сотый раз проверяя повязку. — Организму нужно время, чтобы восстановиться. — А когда он проснётся, он нас будет любить? — Она тревожно заглянула мне в лицо. Вопрос застал меня врасплох. Я оторвалась от бинтов и посмотрела на дочку — серьёзную, взрослую не по годам. — Он уже нас любит, — сказала я уверенно. — Откуда знаешь? — Лиза всматривалась в моё лицо, проверяя каждое слово. — Он защищал нас и теперь старается быть рядом, — сказала я, погладив её по голове. — Ты можешь спросить его сама, когда ему станет лучше. — А ты его любишь? — Она спросила без улыбки. Я посмотрела на спящего мужчину — на его лицо, которое в покое казалось моложе, на тёмные волосы, растрёпанные на подушке, на руки, которые ещё недавно держали оружие, защищая нас. И поняла — да. Люблю. Безнадёжно, безоговорочно, со всеми его сомнениями, страхами и прошлыми ранами. — Очень, — призналась я. — А он тебя? — Лиза нахмурилась, всё ещё тревожась. — Не знаю, — честно ответила я. — Спросим, когда проснётся. И в этот момент он открыл глаза. Не постепенно, не медленно — сразу, как будто кто-то щёлкнул выключателем. Посмотрел на парусину над головой, потом на меня, потом на Лизу. Моргнул несколько раз, как человек, пытающийся сообразить, где он находится. — Анастасия? — голос его был хриплый, слабый, но осознанный. — Да, — ответила я, наклоняясь к нему. — Как себя чувствуешь? — Как корабль после шторма, — он попытался приподняться и поморщился. — Больно. Но живой. — Слава богу, — выдохнула я с таким облегчением, что чуть не заплакала. — Папа! — Лиза кинулась к нему, но я её поймала. — Осторожно, солнышко. У папы болит животик. — Я мягко удержала её, испугавшись за швы. — Папа? — Клим посмотрел на девочку удивлённо. — А ты разве не помнишь? — встревожилась Лиза. — Ты же сказал, что ты мой папа. Когда дядя Егор нас обижал. — Помню, — сказал Клим тихо. — Конечно, помню. Просто… приятно слышать это снова. Он протянул руку, осторожно погладил Лизу по голове. А она тут же прижалась к его ладони, как котёнок. — Ты долго спал, — сообщила она. — Три дня. Мама тебя лечила и песни пела. — Она старательно разогнула три пальчика. — Песни? — Он посмотрел на меня. — Какие песни? — Разные, — смутилась я. — Чтобы ты не грустил во сне. — А я и не грустил, — сказал он, и в голосе его появилась нежность. — Мне снились хорошие сны. О тебе. О нас. — Как рана? — спросил он. — Заживает, — ответила я, проверяя повязку. — Жар спал, но беречься придётся ещё долго. Вставать будем понемногу, с помощью. — А Скуратов? — Лицо его напряглось. — Мёртв. Больше не будет никого мучить. — Я ответила тихо и накрыла его ладонь своей. Клим кивнул, закрыл глаза. А потом вдруг спросил: — Анастасия, можно тебя попросить? — Он смотрел на меня с неожиданной робостью. — Конечно. — Я наклонилась к нему, всё ещё волнуясь. — Подойди ближе. — Он слабо сжал мои пальцы. Я подошла. Он взял мою руку — осторожно, как драгоценность. — Спасибо, — сказал он тихо. — За то, что спасла меня. За то, что не ушла. За то, что пела мне во сне. — Не за что, — ответила я. — Я же твоя жена. — Моя жена, — повторил он задумчиво. — Знаешь, что самое странное? — Что? — Я застыла, боясь пошевелиться. — Я влюбился в свою жену заново. Здесь, на этом острове. Как будто встретил её впервые. — Он улыбнулся, не скрывая растерянности. — А это плохо? — Я попыталась пошутить, но голос дрогнул. — Нет, — он улыбнулся — первый раз за все эти дни. — Это чудо. Он потянул мою руку к себе, и я наклонилась ниже. Наши лица оказались совсем близко. — Можно тебя поцеловать? — прошептал он. — Можно, — прошептала я в ответ. Поцелуй был нежный, осторожный, как прикосновение к чему-то хрупкому. Но в нём было столько тепла, столько любви, что у меня закружилась голова. — Фу, целуются, — заявила Лиза, но в голосе её было не отвращение, а довольство. — Как в сказке. — Это и есть сказка, — сказал Клим, не отпуская меня. — Самая лучшая сказка в моей жизни. А с сундука раздалось одобрительное урчание. Оскар сидел, важно кивал и что-то объяснял невидимому собеседнику. Видимо, рассказывал о том, как правильно нужно ухаживать за больными и лечить людей силой любви. Я погрозила ему пальцем, не удержавшись от улыбки. — Мам, — сказала Лиза, устраиваясь рядом с нами на широкой койке, — а теперь мы настоящая семья? Я посмотрела на Клима. Он посмотрел на меня. Потом мы оба посмотрели на девочку, которая доверчиво прижалась к нам. — Теперь настоящая, — сказали мы одновременно. И знаете что? В первый раз в жизни — и в прошлой, и в этой — я почувствовала себя дома. Не в доме, не в квартире, не в городе. А дома — там, где любят, где ждут, где ты нужна просто потому, что ты есть. А где-то за пологом лазарета шумело море, пели птицы, и жизнь продолжалась — новая, счастливая, наша.