Глава 19

Есть моменты в жизни, которые хочется упаковать в хрустальную коробочку и поставить на полку с надписью «Открыть в случае депрессии». Моменты, когда всё встаёт на свои места, звёзды выстраиваются в правильном порядке, а судьба наконец-то перестаёт издеваться над тобой и начинает работать как нормальный, адекватный механизм выдачи счастья. Для меня таким моментом стал вечер после «великих поисков принцессы Лизы», как окрестил эту эпопею Йосик. Мы сидели на широкой площадке над берегом, куда вела пологая тропа — я, Клим, Лиза и, естественно, Оскар, который устроился у меня на коленях и изображал из себя благородного лорда, наблюдающего за своими владениями. Внизу расстилалось море, окрашенное закатом в цвета расплавленного золота, а над головой уже зажигались первые звёзды. — Красиво, — сказала Лиза, любуясь закатом. — Правда, мам? — Очень красиво, солнышко, — согласилась я, но смотрела не на море, а на Клима, который сидел рядом и о чём-то задумчиво молчал. После утренней паники с поисками он стал… другим. Не то чтобы кардинально изменился, но что-то в нём сдвинулось, как тектонические плиты перед землетрясением. Смотрел на меня иначе. Держался рядом, словно боялся, что я тоже могу исчезнуть. А когда думал, что я не вижу, гладил Лизу по голове с такой нежностью, что у меня сердце таяло, как мороженое на солнце. — Анастасия, — сказал он вдруг, — можно поговорить? — Конечно. — Я постаралась скрыть волнение. — Лизочка, посиди с Йосиком, — попросил он, тревожно посмотрев на край площадки. — Он покажет, что плетёт. Только здесь, у тропы. — Покажешь? — Лиза с надеждой повернулась к юнге. Он кивнул, и она уселась рядом с ним на траву. Оскар тоже спрыгнул с моих коленей и поплёлся за детьми — видимо, решил, что его присутствие на серьёзном разговоре взрослых излишне. Мы остались вдвоём у сигнального костра. Лиза с Йосиком были видны у тропы; я то и дело проверяла их взглядом. После утренних поисков иначе уже не могла. — О чём хотели поговорить? — спросила я. Клим помолчал, подбирая слова. Потом встал и подошёл к небольшой куче камней у края скалы. Я только сейчас заметила её — аккуратно сложенные булыжники, явно принесённые сюда специально. — Что это? — удивилась я. — Маяк, — ответил он, доставая из кармана кремень. — Сигнальный огонь. Сегодня люди Григория перенесли сюда наш сигнальный костёр. Здесь его дальше видно. — Думаешь, нас заметят? — Я вгляделась в тёмную линию горизонта с надеждой. — Рано или поздно — да. Торговые суда ходят по этому маршруту. А огонь на высокой скале видно далеко. — Он коснулся моей руки, стараясь подбодрить. Он высек искру, раздул пламя. Костёр разгорелся быстро — сухие ветки и сухие ветки вспыхнули, как порох. Огонь поднялся высоко, ярко, как маленькое солнце на краю света. — Красиво, — сказала я. — И практично. — Да, — согласился он. — Практично. Но по тону понятно было, что маяк — не главная тема разговора. Он вернулся ко мне, сел рядом, и в свете костра его лицо казалось особенно серьёзным. — Анастасия, — начал он медленно, — сегодня утром, когда Лиза пропала… я понял кое-что важное. — Что именно? — Я повернулась к нему, насторожившись. — Что не могу жить без вас. Без вас обеих. — Он посмотрел мне в глаза. — Когда я думал, что могу потерять дочь… а потом увидел, как ты её ищешь, как переживаешь… я понял: мы семья. Настоящая семья. — А раньше не понимал? — спросила я тихо. — Раньше… — он вздохнул, — раньше я боялся. Боялся снова поверить, снова полюбить. Думал, что если не буду слишком привязываться, то и потерять будет нечего. — А теперь? — Я почти не дышала. — Теперь я понял, что уже потерял. Три года назад. Когда отослал тебя и Лизу. Я потерял семью, которая у меня была, из-за гордости и недоверия. — Он говорил с горечью, глядя на огонь. Я опустила глаза. Между нами всё ещё стояла женщина, за которую я отвечала чужим именем. Откладывать правду дальше значило самой разрушать то, что мы пытались спасти. — Клим, прежде чем ты скажешь ещё что-нибудь, выслушай меня, — попросила я. Голос предательски дрогнул. — Я не помню вашу свадьбу не только из-за болезни. Он долго смотрел на меня, изучающе. — Говори, — сказал он, насторожившись. — Я слушаю. Я сжала пальцы так, что следы ногтей остались на ладонях. Сейчас он мог отнять руку. Мог уйти. Но ещё одна красивая ложь была бы хуже. — Меня звали Раисой Евгеньевной. Мне было пятьдесят восемь лет. Я жила в другом времени и работала хирургом, — выговорила я, не позволяя себе остановиться. — У меня умерла дочь. Потом был корабль, шторм. Я очнулась в трюме — в этом теле, рядом с Лизой. Я не знаю, что случилось с Анастасией. Не знаю, почему здесь оказалась я. Клим отпустил мою ладонь. Сел чуть дальше, и у меня внутри всё оборвалось. — Другое время, — повторил он почти без голоса. — Ты хочешь, чтобы я в это поверил? — Я не знаю, как это доказать, — призналась я. — Но больше не могу просить тебя любить меня, скрывая, кто я. Он долго смотрел в огонь. Потом спросил о моей дочери. Я рассказала о Наде — без шуток, без попытки облегчить ему ответ. Клим слушал, сжав челюсти. — Я не понимаю, как такое возможно, — сказал он наконец. — И не стану притворяться, будто понял. Но теперь хотя бы вижу, почему ты не можешь вспомнить то, что помню я. — Ты боишься меня? — спросила я, едва удерживая слёзы. — Боюсь снова обмануться, — ответил он. Потом осторожно взял меня за руку. — Мне понадобится время, Раиса. Но я вижу, что ты делаешь. Вижу, как любишь Лизу. Это не исчезло от твоих слов. — Я хочу быть твоей женой, — сказала я честно. — И её матерью. И… просто собой. Здесь, с вами. — Даже если мы останемся на этом острове навсегда? — Он спросил тихо, не отпуская моих пальцев. — Даже если останемся. — Я впервые ответила без колебаний. — А если нас спасут и придётся вернуться в прежнюю жизнь? — Он смотрел на меня так, словно боялся ответа. — Тогда мы создадим новую жизнь. Лучше прежней. — Я сжала его ладонь. Он помолчал, потом протянул мне руку. Я видела, как трудно ему перейти от услышанного к тому, что он собирался сказать. — Встань, — сказал он. — Он улыбнулся с непривычной робостью. — Зачем? — Я подняла на него растерянный взгляд. — Увидишь. — Он коротко кивнул, подбадривая меня. Я встала. Он взял мои руки в свои — тёплые, сильные, немного шершавые от морской работы. — Раиса, — сказал он торжественно, — перед лицом моря, звёзд и этого огня, который будет светить кораблям, я хочу сказать тебе: я люблю тебя. — Я полюбил тебя заново, — продолжал он, — здесь, на этом острове. Полюбил за доброту, за ум, за силу. За то, как ты заботишься о людях. За то, как любишь нашу дочь. За то, как смеёшься, когда Оскар проказничает. За всё. Сердце билось так громко, что я была уверена — его слышат на соседних островах. — А я сначала страшно тебя боялась, — призналась я. — На палубе, когда ты стоял передо мной, такой злой. А потом увидела, как ты вернулся за нами в тонущую каюту. И поняла, что мне уже не всё равно. — Злой, — повторил он со стыдом. — Был. И несправедливый. — А теперь ты здесь, — сказала я, стискивая его руку. — Со мной. Он наклонился и поцеловал меня. Долго, нежно, под треск костра и шум моря. А потом прижал к себе и прошептал в ухо: — Будешь моей женой? Настоящей женой? Навсегда? — Он спросил с такой надеждой, что у меня сжалось горло. — Буду, — прошептала я в ответ. — Если ты будешь моим мужем. — Буду. Клянусь этими звёздами. — Его улыбка дрогнула. — И я клянусь. — Я положила ладонь ему на грудь. А потом он вдруг опустился на одно колено. — Что ты делаешь? — удивилась я. — То, что должен был сделать давно, — ответил он и достал из-под ворота рубашки что-то блестящее. Кольцо. Простое, золотое, без камней, но красивое. Он достал его из мешочка на шее; золото блеснуло в свете огня. — Откуда у тебя кольцо? — ахнула я. — Фамильное. Моей бабушки. Хранил в мешочке на шее. Оно осталось со мной, когда пришлось бросить мундир. — Он взял мою руку. — Раиса, выходи за меня замуж. Ещё раз. По любви. — Да, — сказала я, и голос дрогнул от слёз. — Да, да, да! Он надел кольцо мне на палец. Сидело идеально, как будто было сделано специально для меня. — Подходит, — удивился он. — Значит, так и должно быть, — сказала я, любуясь кольцом в свете костра. Он встал и притянул меня к себе. Я осторожно обняла его, помня о ране; от его тихого смеха у меня вдруг потекли слёзы. Мы стояли рядом, и этого было больше, чем я могла надеяться получить. — Папа! Мама! — послышался радостный крик, и к нам прибежала Лиза. — А что вы делаете? — Папа сделал маме предложение, — сказал Клим, не выпуская меня из объятий. — Что такое предложение? — спросила она. — Это когда мужчина просит женщину стать его женой, — объяснила я. — А мама согласилась? — Лиза с нетерпением посмотрела на меня. — Согласилась. — Я засмеялась, утирая глаза. — Ура! — Лиза захлопала в ладоши. — Значит, теперь мы точно настоящая семья! — Семья, — подтвердил Клим, улыбаясь ей. Лиза обняла его за колени. И тут откуда ни возьмись появился Йосик с букетом южных цветов. — Это вам! — торжественно вручил он букет мне. — На свадьбу! — Откуда ты знал, что будет свадьба? — удивилась я. — А адмирал просил приготовить, — гордо ответил мальчишка. — И ещё вот это! Он достал из-за спины бутылку рома и несколько чашек. — За молодых! — провозгласил он, как настоящий тамада. За молодых. Внутри мне всё ещё было пятьдесят восемь. Телу Анастасии — двадцать два: Клим назвал её возраст, и я до сих пор не привыкла к этим цифрам. Странная арифметика счастья. Мы с Климом пригубили ром. Лизе и Йосику я налила воды с ягодами; дочь потребовала чокнуться со всеми и торжественно выпила за «чтобы больше никто не терялся». А потом мы сели все вместе у костра — большая, странная, невероятная семья. Клим и я держались за руки, Лиза устроилась у меня на коленях, Йосик сидел рядом с видом шафера, а Оскар важно расхаживал по кругу, явно считая себя свидетелем на свадьбе. У неё есть мама и папа. А у меня есть семья. Наконец-то. Костёр разгорался всё ярче, его свет поднимался к звёздам, как молитва или благодарность судьбе. Где-то вдалеке, за горизонтом, могли плыть корабли. Могли заметить наш сигнал. Могли прийти за нами. Пусть мы застрянем на этом острове навсегда. Пусть будем жить в хижинах из веток и парусины и есть рыбу с орехами. Пусть наши дети будут расти среди южных цветов и говорить с обезьянами. Главное, что мы будем вместе. Главное, что я наконец-то дома. Следующие три недели прошли почти тихо. Клим набирался сил, Фомич учился передвигаться с костылями, а матросы чинили выброшенную на берег шлюпку. Я больше не называла уход чудом: каждый день видела, какой ценой даётся выздоровление. По вечерам мы с Климом разговаривали о моей прежней жизни. Он привыкал к ней медленно, но уже не отнимал руку, когда я называла имя Нади. Вещи Скуратова Григорий перебрал в присутствии лекаря. Среди них нашлась промасленная сумка с письмами. В одном управляющий Угринским имением жаловался на Анастасию: та нашла следы подкупа слуг и собиралась добиваться встречи с мужем. Рядом лежали расписка кучера и черновик того самого любовного письма — с поправками рукой Скуратова. Это ещё предстояло подтвердить на берегу, но теперь Клим впервые увидел, как устроили обвинение. — Я даже не дал ей договорить, — сказал он, перечитав страницы. В голосе была такая боль, что я не нашла ответа. В судовом журнале, который спас боцман, сохранились записи о коротком возвращении Клима домой перед следующим походом. По срокам Лиза могла быть его дочерью. Скуратов заставил его поверить другой последовательности событий; унижение и злость сделали остальное. Йосик наконец признался, что видел Анастасию в порту перед отплытием. Она просила провести её к мужу, но боялась, что её снова прогонят. Юнга помог спрятаться с Лизой до отхода судна. Уже в море у неё усилилась лихорадка. Он носил воду и собирался позвать лекаря, когда она очнулась — и этой женщиной была уже я. Теперь стало понятно хотя бы, как мы попали в трюм. Остальное море так и не вернуло. А затем пришла новая буря. Клим успел собрать всех в укреплённом общем укрытии у скалы; ночь мы держали стойки и слушали, как снаружи ломается наш лагерь. Перед рассветом ветер наконец ослаб.