Глава 29

Неделя прошла как во сне: тренировки с утра до вечера выматывали нас так сильно, что после ужина мы едва доползали до кровати. Игнатьев занимался с Милой каждый день подолгу и до полного изнеможения, в конце нам даже показалось, что Ярослав Васильевич воспринял эту подготовку как личный вызов. Натренировать за неделю пусть и талантливую, но всё же студентку подготовительного курса — это было непросто и не каждому по плечу.

Но всё же Миле было проще, чем мне — её Игнатьев хоть и заставлял заниматься на износ, но все тренировки были на физическую выносливость и изучение стихийных заклятий. А вот мне под чутким руководством Егора Андреевича пришлось по полной программе задействовать эмпатию, поэтому каждый вечер, помимо физической усталости, я ощущал полное эмоциональное истощение.

В конце дня казалось, что утром я просто не смогу встать с кровати, но благодаря Глебу мне удавалось невозможное. Сосед по комнате каждый вечер вводил меня в состояние восстановительного сна и, проснувшись утром, я ощущал себя полностью отдохнувшим и бежал на занятия полный сил.

В воскресенье мы с Милой решили пропустить завтрак и отоспаться до обеда. Однако привычка рано вставать подняла меня уже в восемь тридцать. Я взял телефон и обнаружил там сообщение от своей подруги — её биологические часы подняли раньше меня. Тут же позвонил Миле, и мы договорились не тратить драгоценное время, а вместо этого быстро позавтракать и отправиться в город.

За всё время проживания в столице мы ни разу не были в Новгородском Кремле, или как его называли местные, Детинце. Этот недочёт мы и решили исправить, надеясь, что прикосновение к истории даст нам дополнительных сил перед предстоящими поединками.

Стены и башни кремля мы рассматривали до самого обеда, после чего я пригласил Милу в кафе, решив потратить последние оставшиеся у меня деньги. Она, конечно же, не отказалась.

За обедом мы много говорили о предстоящем турнире и о нашей подготовке к нему. Мила была полна уверенности в себе и радостно сообщила, что у них с Игнатьевым есть особая тактика, благодаря которой моя девушка надеялась пройти в турнире далеко — если повезёт с жеребьёвкой, то не менее трёх раундов. Мила рассказывала о своих занятиях с Ярославом Васильевичем с таким восторгом, что я не удержался от шутки.

— Да уж, — сказал я после очередного восторженного отзыва Милы о методах Игнатьева. — Чувствую, мне уже пора ревновать.

— Ревновать? — переспросила Мила и рассмеялась на всё кафе. — Ну ты нашёл к кому ревновать. Зачем мне старый препод? Я тебя люблю.

Мила сказала, что любит меня, как бы между делом, словно высказала что-то само собой разумеющееся, о чём уже не раз говорили. И, похоже, она даже не придала особого значения сказанному, слишком уж её развеселили мои слова о ревности.

Для меня это необычное признание в любви оказалось не то чтобы неожиданными, но всё же оно застало меня врасплох. Мы ведь никогда раньше не говорили о чувствах. И нельзя сказать, что мы специально обходили эту тему, но как-то так получилось, что о любви разговор у нас не заходил.

Нам просто было хорошо вместе. Сначала мы были друзьями, потом стали любовниками, я называл Милу своей девушкой, говорил ей кучу приятных слов, но ни разу не говорил ей, что люблю её. И я не мог сам себе объяснить, почему всё сложилось именно так. Просто сложилось, и всё. И вот теперь после такого мимолётного Милиного признания в любви я немного растерялся.

А вот Мила, как мне показалось, даже не придала особого значения своим словам. Она просмеялась и продолжила рассказывать о подготовке к турниру, о том, как замечательно она тренировалась, какие заклятия выучила и как их отрабатывала.

Моя девушка была полностью увлечена своим рассказом, а вот я впервые серьёзно задумался о наших отношениях. При этом я так сильно ушёл в свои мысли, что полностью утерял нить разговора. Поняв, что в такой ситуации очень легко можно ляпнуть какую-нибудь глупость, я сказал Миле, что горжусь ей и попробовал перевести разговор на другую тему.

— Хочу найти на лето какую-нибудь работу, — сказал я, воспользовавшись небольшой паузой, пока Мила пила сок. — А то придётся нам всё лето питаться в столовой академии да гулять по паркам.

— Не вижу ничего страшного, чтобы гулять по паркам, — ответила девушка. — Важно не где проводишь время, а с кем. Но идея насчёт работы хорошая. Я тоже об этом думала. Просто так бездельничать три месяца неохота. Я слышала, в ректорате можно получить список вакансий для летних подработок. В основном там, конечно, предлагают стажировки для старшекурсников, но есть варианты и для таких, как мы.

— Надо будет зайти в ректорат, — согласился я.

Мы ещё немного поболтали о работе, прикинули, кем могли бы потрудиться, потом закончили обед и вышли на залитые майским солнцем улицы столицы. На душе было очень спокойно. Необычное признание Милы в любви ко мне я уже «переварил», а предстоящий турнир меня особо не пугал. После недельных занятий с сильным наставником я совсем не боялся соревнований. Наоборот, мне было интересно, что я смогу показать, и я ждал поединков с нетерпением.

Некоторое время мы ещё погуляли по городу, а потом поехали в общежитие. Глеб в субботу после обеда поехал домой, чтобы там, у родового источника, набраться дополнительных сил перед турниром, поэтому комната была полностью в нашем с Милой распоряжении. Так как мы не были вместе неделю, а ранний отбой накануне состязаний отменять было нельзя, то тратить чересчур много времени на прогулки не стоило.

Однако, несмотря на то, что мы запланировали ранний отбой, осуществить этот план по вполне объяснимым причинам нам не удалось. Впрочем, вскочив утром в понедельник по будильнику ровно в семь часов, мы были полностью готовы к состязаниям — эмоции нас переполняли.

В первый день турнира всех освободили от занятий — это была давняя традиция Кутузовской академии. В десять утра студенты, преподаватели, сотрудники академии и специально приглашённые гости собрались на арене. Все курсы расселись вперемешку, мы с Милой и Глебом забрались на самый верх и оттуда наблюдали за происходящим.

В помещении царила атмосфера праздника, и я, как никто другой, это ощущал. Эмоции переполняли участников турнира и зрителей, и уже через несколько минут я понял: надо ставить от всего этого защиту. Иначе к началу своего поединка я мог быть уже достаточно вымотанным в эмоциональном плане.

Наставник за неделю научил меня простейшим навыкам эмпата, в том числе и стандартной защите от фоновых эмоций — тех, что не были направлены непосредственно на меня. Я собрался мыслями, настроился на контакт с Силой и призвал её. Получилось не сразу, но когда я почувствовал её поддержку, то без особых проблем поставил ментальную защиту. Теперь чужие эмоции пролетали мимо меня. Сразу стало легче, потому что даже положительные эмоции, когда их чересчур много, вызывали сильный дискомфорт и мешали сконцентрироваться.

На арену вышла ректор в сопровождении нескольких преподавателей, представителей министерства образования и комитета по контролю за использованием магии. Анна Алексеевна подняла руку, приветствуя собравшихся, дождалась тишины и обратилась к присутствующим:

— Дорогие студенты академии! Уважаемые гости! Я приветствую вас на открытии нашего ежегодного весеннего турнира! Желаю всем удачи! Пусть турнир пройдёт без эксцессов и победят сильнейшие!

После Милютиной слова приветствия и пожелания сказали представители министерства и комитета, после чего вся эта группа под аплодисменты покинула арену, а вместо них вышел помощник ректора Пётр с молоденькой ассистенткой, видимо, старшекурсницей. Помощник ректора принёс с собой небольшой стол, на котором стояли барабан для проведения жеребьёвки и четыре коробки. Он дождался, пока наступит тишина, после чего торжественно объявил:

— Мы начинаем жеребьёвку среди девушек младших курсов! Я буду доставать попарно талоны с именами. Это и будут пары участниц. Поединки будут проводиться в той же последовательности, в какой будут озвучены пары. Турнирной сетки не предусмотрено. После каждого раунда среди победителей будет проведена очередная жеребьёвка. И так до финала.

Девушка взяла одну из коробок и высыпала из неё в барабан аккуратно свёрнутые бумажки с именами участников. Пётр несколько раз крутанул барабан, после чего принялся вытягивать бумажки и зачитывать написанные на них имена. Ассистентка сразу же вносила эти пары в планшет.

Мила оказалась в четвёртой паре, и ей досталась какая-то первокурсница, которая ужасно обрадовалась такому жребию. Мила тоже была довольна — она понимала, попади её студентка второго курса, шансов на победу почти бы не было, а так хоть маленькие, но имелись. Арина узнала свою пару в самом конце. Ей тоже досталась первокурсница. Зная уровень подготовки княжны Зотовой, можно было уже смело поздравлять её с выходом в следующий тур.

Когда в барабане не осталось ни одной бумажки, Пётр попросил ассистентку ещё раз зачитать пары, что та с радостью сделала. После этого девушка высыпала в барабан содержимое второй коробки, и началась жеребьёвка среди парней младших курсов. Мы с Глебом напряглись, надеясь, получить удобного соперника.

В барабане осталось не более четверти бумажек, но наши имена никак не называли. К своему удивлению, я обнаружил, что начал нервничать. Вроде бы и повода не было — я не боялся драться и был готов проиграть, но вся эта официальная напряжённая обстановка, как оказалось, подняла градус эмоционального напряжения. И вот наконец-то Пётр развернул очередную бумажку и объявил:

— Роман Андреев! Подготовительный курс!

В зале раздались немногочисленные аплодисменты — некоторые студенты таким образом поддерживали участников с подготовительного курса, отдавая должное нашей смелости. Тем временем помощник ректора развернул следующую бумажку и объявил имя моего соперника:

— Олег Левашов! Второй курс!

Признаться, я такого варианта не ожидал и искренне удивился. Вероятность, что мне попадётся именно Левашов, была очень мала, но он попался. Либо всё это было заранее подстроено. Учитывая, что меня без моего ведома записали в участники турнира, я вполне допускал такой вариант. Даже больше — теперь моя запись приобрела хоть какой-то смысл. Но с другой стороны, одно дело подать заявку, другое — подстроить жеребьёвку. Это было не так уж и просто. Либо Левашовы имели какое-то влияние на Петра, либо на Милютину, которая, в свою очередь, выдала соответствующее распоряжение помощнику.

Но Милютина и её муж — друзья Зотова, вряд ли Левашовы могли на неё повлиять. Соответственно варианта оставалось два: либо подкупили Петра, либо это сделала Милютина, но не по просьбе Левашовых. Но тогда по чьей просьбе? Зотовых? Или ей самой или её мужу понадобилось для чего-то свести меня с Левашовым? Ответов на все эти вопросы не было. Да и не стоило забивать лишний раз голову перед боем. В любом случае надо было выходить и драться, разве что теперь мне не хотелось проиграть намного сильнее, чем раньше.

После меня свою пару узнал и Глеб, ему достался сильный парнишка со второго курса, их бой обещал быть равным и интересным.

Пока я размышлял о том, кто меня так подставил и прикидывал, как мне действовать на арене против Левашова, Пётр закончил жеребьёвку и объявил, что девушки младших курсов начинают состязания в полдень, а парни в три часа дня. Старшие курсы в это же время, но во вторник. После этого помощник ректора ещё раз поздравил всех с началом турнира и удалился, прихватив с собой стол.

До начала поединков девушек младших курсов оставался ещё час, всех их, в том числе и Милу, оставили на арене, а остальным предложили покинуть помещение до начала боёв. Мы с Глебом направились к выходу. На половине пути наткнулись на Левашова, который стоял с невероятно довольной физиономией и явно ждал меня.

— Тебе конец, Андреев! — радостно заявил мой соперник. — Я размажу твои сопли и кровь по арене!

Я на секунду призадумался, что бы ему ответить пообиднее, но не успел.

— Как бы тебе свои сопли на кулак наматывать ни пришлось, когда Рома тебе навешает, — неожиданно сказал Глеб.

— Что? — возмутился Левашов. — Ты как со мной разговариваешь?

— Как подобает разговаривать с таким дерьмом, как ты, — совершенно спокойно ответил Глеб.

Я не ожидал такой реакции от своего соседа по комнате. Видимо, очень уж ему не нравился мой будущий соперник, и Глеб просто не удержался. Левашов тоже не ожидал ничего подобного, он мгновенно покраснел от злости и прорычал:

— Ты хоть представляешь, с кем разговариваешь? Я граф Левашов! Знаешь, что бывает с теми, кто переходит дорогу Левашовым?

— Кому? — усмехнувшись, спросил Глеб. — Левашовым?

— Да! Извинись! А то ты и твоя семья сильно пожалеете о твоих словах!

— У нас в Москве ни про каких Левашовых не слышали, — с нескрываемым пренебрежением произнёс мой сосед по комнате. — Но я сегодня расскажу отцу о твоей угрозе, и он наведёт справки о твоей семье.

При упоминании Москвы молодой задиристый граф сразу же напрягся и, как мне показалось, растерялся. Глеб же мрачно усмехнулся и прошёл мимо Левашова, слегка зацепив того плечом. У моего соперника по предстоящему поединку перекосило лицо от злости, но он не сказал ни слова. Возможно, если бы я не заблокировал эмпатию, то почувствовал бы исходящий от него испуг.

Когда мы вышли на улицу, Глеб сказал:

— Если грамотно проведёшь поединок, то сможешь победить. Он трус.

— Попробую, — ответил я. — Такой соперник — отдельная мотивация. Но напугал ты его знатно. Ещё и унизил.

— Да, не сдержался, — усмехнувшись, ответил Глеб. — Не люблю я таких.

Мы направились к общежитию и некоторое время шли молча, затем я не удержался и спросил:

— А ты действительно из Москвы?

— Конечно, — ответил Глеб и рассмеялся. — А что, не похож на орка?

— Да я на этот счёт и не думал. Просто ты иногда совсем поздно домой уезжал, а утром уже на занятиях был. Я сделал вывод, что ты в Новгороде живёшь, или где-то рядом.

— Ну, вывод у тебя вполне логичный. У меня дед живёт в столице, он здесь работает. Иногда я к нему езжу в гости с ночёвкой. Хотя до Москвы тоже всего два часа на скоростной электричке.

— А я не знал, что москвичи работают в столице. Мне казалось, они не очень любят этот город.

— У моего деда нет выбора, он член Дворянской Думы. Пока идёт парламентская сессия, он должен быть в столице.

Теперь мне стало окончательно понятно, почему Глебу было плевать на всех задир академии, в том числе и на Левашова. Представитель сильного рода московских орков с поддержкой семьи и дедом депутатом Дворянской Думы мог себе позволить не бояться практически никого. Более того, меня очень удивило, что мой сосед по комнате никогда не хвалился своим положением и семьёй.

— А ты ведь из Петербурга? — спросил меня Глеб.

В академии среди студентов не было принято задавать друг другу вопросы про их личную жизнь и семьи, но раз уж мой сосед рассказал про себя, я решил ответить ему взаимностью.

— Да, из Петербурга.

— Я это сразу понял.

— Неужели так заметно моё эльфийское воспитание?

— И это тоже, — улыбнулся Глеб. — Но только бывший эльф-аристократ мог пойти тогда в парк драться с Левашовым.

— Почему?

— Потому что он всегда и всем рассказывает о своём дворянском происхождении и пугает всех своим отцом. Обычные ребята из простых семей предпочитают с ним не связываться. А аристократов не трогает он сам во избежание проблем. Но тебе было плевать на его происхождение, ты воспринял его как равного, да ещё пошёл и надавал ему по морде. И ещё… — Глеб замолчал, подбирая слова. — Я видел, как ты реагировал, когда я рассказывал про семью. Ты сразу грустнел.

— Есть такое, — согласился я. — Это очень больно, когда теряешь семью. Я никому не пожелал бы подобного испытания.

— Вот поэтому я тебе про свою старался не рассказывать раньше времени.

— Раньше времени? — переспросил я, мне показалось, что Глеб что-то недоговорил.

— Я хотел на летних каникулах пригласить тебя к себе на пару недель, в наше имение под Москвой. Собственно, вот сейчас и приглашаю. Мои родители будут рады тебя принять в своём доме. Отдохнёшь, походим на рыбалку, я тебе покажу наших лошадей. Любишь верховую езду?

— Спасибо, конечно, большое, но боюсь, я не смогу принять твоё предложение, — ответил я. — Ну разве что на два-три дня. Не могу я Милу на две недели бросить. Ей одной совсем плохо здесь будет летом.

— Так я вас обоих приглашаю! Только родители у меня строгих нравов — спать с Милой будете в разных комнатах.

— Ради рыбалки я готов на это неудобство.

— Ну, значит, договорились! — Глеб протянул мне ладонь, и мы закрепили нашу договорённость рукопожатием.

— Договорились, — сказал я. — С удовольствием съезжу к тебе. Но сейчас главное на турнире хорошо выступить. Причём, если я смогу побить Левашова, а потом проиграю, то всё равно буду считать своё выступление успешным.

— Побьёшь! Ещё как побьёшь! — подбодрил меня Глеб.

Мы зашли в столовую и слегка перекусили, чтобы уже до самих наших поединков не забивать ничем животы. После не торопясь попили чай, поболтали немного и направились назад на арену.

Без десяти двенадцать мы уже заняли места на трибуне. Народа в помещении было раза в два меньше, чем на жеребьёвке — старшекурсникам были неинтересны наши поединки.

В отличие классических боевых искусств, где поединок разбивался на раунды и мог длиться достаточно долго, бои с использованием магии проводились в один раунд и длились обычно недолго — от трёх до семи минут, иногда десять. Больше десяти — редко.

Так как Мила оказалась в четвёртой паре, то она вполне могла выйти на арену очень быстро, что в итоге и произошло. Если первая пара выясняла отношения минут семь, то победительницам второй и третьей понадобилось примерно по минуте, чтобы справиться с соперницами. В итоге с учётом этих трёх поединков и пауз на приведение в порядок арены, уже в пятнадцать минут первого моя подруга стояла напротив соперницы и ждала сигнала рефери к началу боя.

Мне было очень интересно посмотреть, чему Игнатьев научил Милу. По её словам, они подготовили что-то совершенно потрясающее.

Начался поединок буднично — соперницы сразу же сгенерировала защиту. Мила выставила стандартный огненный щит, первокурсница, пользующаяся магией земли — песчаный барьер. Только барьер этот был не такой, как ставили мои одногруппники на тренировках, а намного более сложный и сильный. Бессчётное количество песчинок не только летали вокруг соперницы Милы, защищая её со всех сторон, но время от времени из этого вихря вылетали потоки раскалённого песка и устремлялись в Милу. И что самое грустное — огненный щит не сильно-то спасал от таких атак. Да, он их немного гасил, но не более того.

Моей девушке пришлось уворачиваться. Несколько раз ей это удалось, но потом очередной поток песка ударил ей прямо в лицо. Мила потеряла концентрацию, и её огненный щит развалился. Первокурсница тем временем ещё сильнее нарастила барьер, теперь за вьющимся кругами песком уже почти не было видно самого мага, что всё это запускал. Как Мила собиралась с этим бороться и почему до сих пор не использовала свои уникальные наработки, я не представлял. Возможно, в отличие от тренировок, в реальном бою она не могла нормально сконцентрироваться. Чего Миле было не занимать — это злости и отваги, но вот концентрация не была её сильным местом.

Первокурсница тем временем усилила натиск и сменила тактику. В мою девушку больше не вылетали из песочного вихря спонтанные потоки, теперь соперница сама бросала в Милу горсти песка, каждая песчинка в которых на лету увеличивалась во много раз и долетала до моей подруги мелким камнем. А Мила, к моему удивлению, едва успевала уворачиваться. И при этом не ставила никакую защиту — либо растерялась, либо на что-то копила силы.

Когда я уже начал не на шутку волноваться за свою девушку, а её соперница, ослабив щит-вихрь, все силы бросила на атаку, запуская в Милу уже чуть ли не булыжники, моя подруга, чудом избегая прямого попадания камней, стала покрываться чем-то блестящим. К моему искреннему удивлению, Мила буквально за несколько секунд нарастила себе толстенный слой ледяной брони. И ещё она совершенно перестала уворачиваться от камней и песка — они не причиняли ледяному панцирю совершенно никакого урона.

В этом, судя по всему, и заключался тот самый сюрприз, что Мила с Игнатьевым приготовили её соперникам. Неожиданное заклятие магии воды среди заклятий магии огня — этакий сюрприз. Миле такое было несложно провернуть, так как она имела склонность к обоим этим видам магии.

Но что это ей давало? Ледяной доспех был исключительно оборонительным заклятием — он хорошо защищал от любого урона, но сковывал движения. Мне прямо было видно, насколько тяжело моей девушке передвигаться под толстым ледяным панцирем. Да, Мила была защищена сплошным ледяным доспехом и казалась неуязвимой. Но ведь ей надо было как-то атаковать, и как она собиралась это делать, я совершенно не представлял.

Похоже, первокурсница тоже решила, что Мила достаточно обездвижена и прекратила поддерживать песчаный щит, сконцентрировавшись только на атаке. Она запустила в Милу уже несколько больших булыжников, которые моя девушка пока что успешно отбивала.

— Твоя девчонка атаковать собирается? — негромко спросил меня Глеб, который так же, как и я, не понимал, что происходит на арене.

— Надеюсь, что да, — ответил я. — Хотя не представляю как.

Тем временем первокурсница подошла совсем близко к моей девушке и забрасывала её камнями уже с расстояния одного метра, а Мила при этом перестала отбиваться. С каждым ударом мне казалось, что ледяной доспех развалится вот уже сейчас. Но он не развалился, а моя подруга неожиданно сделала быстрый шаг к сопернице. Та не ожидала подобного хода и, как мне показалось, растерялась. Секундное замешательство обошлось первокурснице дорого — Мила с размаху врезала ей ледяной рукой по лицу, да так, что бедняжка отлетела метра на три.

Не успела первокурсница подняться, как Мила подошла к ней и нанесла ещё несколько ударов. Теперь я понял, почему моя девушка никак не реагировала на летящие в неё камни — она активировала заклятие ускорения. Без него она не смогла бы так быстро двигаться и осталась лишь мишенью для дистанционных атак соперницы. А теперь она лупила несчастную первокурсницу ледяными кулаками, не давая той сконцентрироваться, чтобы атаковать или поставить хоть какую-нибудь защиту. А бить Мила умела.

Смотреть на такой поединок было интересно не только мне. Это оказалось настолько забавным и необычным зрелищем, что многие присутствующие на трибунах даже поднялись со своих мест. А я признал, что Игнатьев — действительно выдающийся наставник и тренер. Он понял, что как ни тренируйся, а обучить за неделю обычного стихийника с подготовительного курса так, чтобы он выиграл поединок у студента первого или второго курса — дело почти безнадёжное.

И Ярослав Васильевич придумал эту необычную тактику, где основной упор был сделан на бойцовскую злость Милы, и требовалось, по сути, лишь два заклятия — ледяной доспех и ускорение. Да ещё в самом начале огненный щит для отвлечения внимания.

Рефери остановил поединок за явным преимуществом Милы, и моя девушка сняла с себя ледяную защиту, после чего по традиции поклонилась зрителям и побежала на трибуны в мои объятия. Я её от всей души поздравил и расцеловал.

Оставшиеся поединки мы смотрели уже вместе. Таких ярких, как у Милы, конечно же, не было, но один бой между двумя второкурсницами меня впечатлил — две девушки дрались так, что мне показалось, они разнесут арену. В итоге одной из них удалось проткнуть соперницу ледяным копьём в виде огромной сосульки, и поединок наконец-то остановили, чтобы срочно оказать проигравшей медицинскую помощь.

А ещё я очень ждал поединок Арины — очень уж хотелось посмотреть, что умеет княжна Зотова. Но удовлетворить своё любопытство в полной мере мне не удалось — Арине досталась очень слабая соперница, и бой продлился чуть больше минуты. Мне пришлось смириться с мыслью, что реальные возможности княжны я увижу не раньше следующего тура.

Поединки девушек закончились около двух часов, и всех зрителей попросили покинуть арену, чтобы технические работники полностью привели её в порядок. Мы с Милой прогулялись до столовой, где моя подруга, потратившая во время поединка большое количество энергии, плотно пообедала, а я выпил чашку чая. После обеда мы прогулялись по парку и в начале четвёртого вернулись на арену.

Бои к этому времени уже начались, но мы на этот счёт сильно не переживали: что мой поединок, что Глеба должен был состояться ближе к концу, а остальные меня интересовали не настолько, чтобы смотреть их все до единого.

Так как нам заранее сообщили список пар и очерёдность боёв и даже скинули всё это на планшеты, каждый знал, за кем ему выходить на арену. И когда объявили пару, выступающую за одну до моей, я отправился переодеваться и разминаться в специальную комнату, отведённую для таких целей.

Когда сделал и первое, и второе, просто сел на скамейку и стал ожидать вызова на арену, пытаясь при этом достичь максимального единения с Силой. Заодно убрал блокировку эмпатии — во время боя она была бы мне только во вред. А когда мне показалось, что я почти готов к бою, до меня донёсся голос ассистентки Петра, объявлявшей пары:

— Роман Андреев и Олег Левашов!

Я сжал кулаки до хруста в суставах, поднялся и отправился на арену.

Левашов вышел одновременно со мной, но с другой стороны. Мы искренне поприветствовали рефери, с неприязнью — друг друга и принялись ждать начала поединка. Ждали недолго — звук гонга прозвучал почти сразу же. Рефери отбежал в сторону, предоставляя нам полную свободу действий. По большому счёту в его задачи входила лишь одна полноценная обязанность — остановить поединок, когда будет виден явный победитель или когда возникнет реальная угроза для жизни одного из бойцов. Ну и после боя объявить того, кто его выиграл. Всё остальное время рефери никак не участвовал в процессе.

Сразу же после сигнала к началу поединка Левашов активировал защиту. Как адепт магии огня, он поставил огненный туман. Это была защита более высокого уровня, чем изученный мной огненный щит — практически непробиваемая для любого стихийного заклятия. Но не для заклятия уников, и уж тем более не для заклятия эмпата.

И надо признать, мне повезло, что мой противник, создавая заклятия, использовал огонь — это была и моя номинальная стихия, поэтому мне было легче противостоять такой магии. Я тут же поставил огненный щит, что помимо самой защиты, на такой уж и большой, автоматически увеличило в несколько раз сопротивляемость огню. И это было очень важно, так как Левашов уже запустил кольцо пламени, которое стало расходиться от него во все стороны.

Кольцо это прошло сквозь меня и погасло на краю арены, разбившись о сильнейшую защиту из магических артефактов, не дающих действию заклятий выйти на трибуны. За первым пошло второе, за вторым — третье. Было больно, даже очень, но с ног меня это свалить не могло, в чём Левашов убедился довольно быстро и решил сменить тактику.

Тем временем я истерично пытался сконцентрироваться и попытаться подавить волю противника. А для этого надо было хоть за что-то зацепиться, найти хоть одно его слабое место, хоть одно чувство, способное вывести его из равновесия. Но ничего не получалось — я не ощущал вообще никаких эмоций Левашова: ни страха, ни злости, ни презрения. Соперник не был похож на себя обычного — и это меня сильно удивляло.

В какой-то момент мне даже показалось, что я забыл выключить блокировку эмпатии, но эмоции, долетавшие до меня из зала, заставили отбросить эту мысль. За ней пришла другая — либо Левашов умеет закрываться от влияния эмпатов и менталистов, либо он настолько сильно себя контролировал, что не позволял ни одной эмоции выйти за пределы, ограниченные этим контролем. И я даже не знал, что из этого для меня хуже. Надо было что-то делать, но я не знал что.

Я попробовал несколько простых заклятий уников, которым меня научил Гурьев, чтобы хоть как-то повлиять на противника, но ничего не вышло — ментальная защита у Левашова оказалась непробиваемой для меня. Сам он тем временем решил испробовать очередную тактику — сгенерировал огненную плеть.

Это было больнее, чем огненное кольцо. Противник хлестал меня по голове и телу горящей трёхметровой плетью из плотной субстанции, чем-то средним между огнём и плазмой. И я ничего не мог поделать. При попытках схватить плеть, руки обжигало так, что я невольно их разжимал.

Всё же разница в уровне наших навыков чувствовалась. Студент подготовительного курса не мог на равных тягаться со второкурсником, как бы мне этого ни хотелось. Я не мог ни нормально противостоять атакам Левашова, ни вскрыть его защиту. Почему-то стало стыдно перед Гурьевым, который без толку потратил на меня целую неделю.

Левашов стегал меня своей жуткой плетью, осыпая всю арену искрами и радостно скалился. А я не мог уже даже поставить примитивную защиту, настолько эти удары сбивали мне концентрацию. Всё тело горело, и мне казалось, что сил моих хватит ненадолго. Я невольно начал желать, чтобы всё это быстрее закончилось, но вот только как же не хотелось проигрывать.

Противнику, судя по всему, тоже надоела эта экзекуция, и он ловким движением обернул плеть вокруг моей шеи на три раза. Это было неожиданно и совсем уж больно, причём болело будто изнутри — словно мне в горло влили кастрюлю раскалённого масла или засыпали килограмм молотого перца чили.

И тут мой противник дёрнул плеть на себя, да так сильно, что я еле удержался на ногах — чтобы не упасть мне пришлось сделать два шага в его направлении. Я ощутил жар, исходящий от защиты Левашова, он снова неприятно оскалился и дёрнул ещё раз, намного сильнее. Но я снова устоял.

— Приготовься размазать кровь и сопли по арене, как я тебе и обещал! — самоуверенно заявил графский сынок и, ухмыляясь, со всей силы дёрнул за плеть.

Времени на раздумья у меня не было. Упасть на арену и размазать по ней кровь, как о том мечтал Левашов, я мог в любой момент. Поэтому глупо было не попытаться использовать последний шанс, чтобы переломить ход поединка. Несмотря на нестерпимый жар, который исходил от огненного тумана, я был уверен: фатального урона это заклятие мне не нанесёт, поэтому решил рискнуть и не стал упираться, а подался за плетью и в три больших шага подскочил к противнику и, не сбавляя скорости, ударил его головой в нос.

Мой старый добрый безотказный приём — я услышал хруст носовых хрящей Левашова и почти сразу же остро почувствовал его боль, будто это мне сломали нос. А потом сразу же ощутил Левашовскую злость, но не чистую, а сильно смешанную с испугом.

Я так и не понял, что помогало противнику до этого момента, какое-то особое заклятие или невиданное самообладание, но сломав ему нос, я лишил его этой защиты, а заодно и защиты стандартной — огненный туман рассеялся, едва поставивший его маг потерял концентрацию. Рассыпалась искрами и плеть, ярко вспыхнув на прощание.

Вид крови, обильно текущей из разбитого носа противника вызвал у меня звериное желание добить его, такое же, как я испытал ранее во время поединка с Артёмом. Моя собственная кровь моментально вскипела от ярости, а в глазах Левашова я увидел животный страх. И явственно почувствовал его.

Нестерпимое желание убить Левашова переполнило меня, и судя по тому, как исказилось в ужасе его лицо, противник ощутил всю силу этого желания и прочувствовал мои намерения. Я хотел не победить, а именно убить, как и в прошлый раз на тренировочном поединке. Похоже, у меня опять произошло то самое неконтролируемое взаимодействие с Силой.

И вдруг мне неожиданно стало плохо, причём настолько, что я чуть не потерял сознание. Я пошатнулся и еле устоял на ногах. Не понимая, что происходит, я быстро нанёс Левашову несколько сильных и быстрых ударов в печень, шагнул назад и завершил избиение прямым с правой точно в сломанный нос. И тут же новая волна накрыла меня с головой.

Уже словно в тумане я наблюдал за тем, как падает на спину поверженный противник и как бежит к нему лекарь, как подходит ко мне рефери и что-то говорит. Силы покинули меня, и я рухнул на арену. Стало нестерпимо холодно и зазвенело в ушах. Потом этот звон перерос в монотонный гул. Внутри появилось ощущение пустоты. Я ощущал, как тепло покидает моё тело, а его место занимает холод — вязкий, страшный, чужой. Сил не было совсем, я закрыл глаза, но всё равно осталось ощущение, будто я смотрю сквозь какой-то белый непрозрачный туман.

Откуда-то издалека до меня донёсся голос рефери:

— Срочно лекаря! Самого сильного!

И тут же кто-то схватил меня за руку, положил свою ладонь мне на лоб и закричал:

— Из него кто-то силы высасывает! Надо найти, кто! Ищите! Иначе мы очень быстро его потеряем!

Потом ещё какие-то голоса что-то кричали, но я уже не мог различить, что именно. Это всё было уже слишком далеко, разве что постоянно повторяемое знакомым голосом «Рома» я ещё мог выделить в этой мешанине звуков.

Но постепенно голоса превратились в монотонный гул, холод стал просто нестерпимым, а мутный свет сменился кромешной темнотой. И лишь где-то там наверху, неизвестно где, сияла та самая маленькая яркая точка, уже знакомая мне. Но она постепенно от меня отдалялась. Хотя правильней будет сказать, что она как раз таки стояла на месте, а вот я куда-то очень быстро падал. Куда-то вниз, в холод, в пустоту.

Свет этой точки становился всё тусклее, а когда я уже смирился с тем, что она сейчас погаснет, этого почему-то не произошло. И ещё я ощутил что-то на своём левом запястье, что-то маленькое и тёплое во всём этом большом лютом холоде. И мне показалось, что я перестал падать.

Я висел в пустоте, холоде и страхе и смотрел на почти угасшую точку, когда-то яркую, а теперь едва заметную. От полной тьмы меня отделяли лишь несколько секунд падения.