Глава 14

Состязаться с ловкими, пронырливыми мальчишками, что кидались на помощь к хозяйкам и служанкам, приходящим на рынок, у меня попросту не выходило. Они были юркие, бойкие и любого чужака могли отвадить от вожделенной добычи, за которую наградой падали мелкие монетки. Я тоже смотрела на эти блестящие кругляши и сглатывала от голода, представляя, что на них можно купить хотя бы черствую булочку.

Если наняться помощницей совершенно не светило, то заработать подаянием было еще сложнее. Калеки и нищие, обитавшие здесь же, волком смотрели на ободранную конкурентку. Таким проще избавиться от тебя незаметно и отволочь куда-нибудь на пустырь, чтобы больше не отбирала у тружеников их кровно заработанные гроши. И воровать я, конечно же, не рисковала. Не только потому, что еще не дошла до той степени отчаяния, но и из-за боязни местных законов. А если у них за воровство руку отрубают? Слышала, раньше так и было. Не уверена, в какой именно стране, однако проверять не рисковала. А что попадусь, тут сомневаться не приходилось. У меня подобных способностей и в детстве не было, когда многие приютские уже учились зарабатывать всевозможными способами, и редко честными. Однако голод всегда был отличным подспорьем для работы мысли. На сытый желудок мозг так четко не соображал.

И вот я пристроилась на старой обшарпанной скамье в конце торговых рядов, наблюдая за покупателями. Смотрела на них и пыталась придумать, какие услуги могла бы им предложить.

За мной тоже наблюдали, я знала. Одна женщина благообразной наружности даже подошла и со сладкой улыбкой предложила отвести к себе в гости. У меня не было для нее иного действенного ответа, кроме кинжала Арриена, так и не потерявшегося во время последних происшествий. Я молча достала его и, держа рукоять в ладони, прижала острие к кончику пальца. Когда на подушечке проступила алая капля, я столь же демонстративно провела пальцем по губе и улыбнулась. Надеялась, получилось не жалко, а кровожадно. Я очень старалась скопировать оскал одного хорошего знакомого из приюта, пускай хорошим именно со мной он бывал крайне редко. Дама фыркнула и ушла, но взгляд ее был не менее острым, чем кончик моего кинжала. Придется затеряться среди улиц этого города, желательно до наступления вечера, пока она не надумала отправить за несговорчивой девицей собственных хороших знакомых.

Я убрала кинжал Арриена на место и попыталась перевести дух. Арриен. От этого имени судорогой сводило внутренности. От него болело все тело. Его звучание, пускай только в моей голове, снова сжигало огнем и обугливало каждую клеточку уже бывшего монстра. Мне было понятно, почему он выбрал убить. Только в каких случаях понимание хоть как-то влияло на чувства? Когда осознание, что едва ли мы снова встретимся, могло излечить страх, боль и тоску? Благо чувство голода усиливалось и заставляло сосредоточиться на более насущных задачах. Я продолжала наблюдать за людьми и искать для себя хоть какой-то вариант заработка.

Налетел резкий порыв ветра, сбивая с макушек досточтимых граждан их головные уборы, превращая подобия шелковых разноцветных цветов в жалкие примятые блинчики.

– Держи ты их, бестолочь! – крикнул высокий сутулый мужчина мальчишке-помощнику, которого почти не видно было за длинными тубами, вероятно хранящими скрученные листы пергамента. Человек оказался недалеко от меня, потому что я сидела в рядах, где торговали не едой, а хрустящим белым пергаментом, разноцветными карандашами, тушью и кистями. Все бесконечно любимые мной товары, на которые можно было глядеть издалека и вспоминать о собственном наборе карандашей, уже безвозвратно утерянном. Местечко я выбрала подходящее. Во-первых, в этой части было меньше всего попрошаек и других недовольных появлением еще одной оборванки, во-вторых, не наблюдалось толчеи, только солидные дяденьки, молодые люди гимназистского вида и дети под руку с родителями.

Разговаривал человек на лланурском, но я улавливала общий смысл. В нашем детском приюте его, конечно, не изучали, как делали, например, в других заведениях, а в школе Естествознания не вводили обязательным уроком, поскольку одногруппники и так могли свободно на нем изъясняться. Я осваивала азы по самоучителю уже взрослой. Многие слова казались знакомыми, а сам язык давался несложно.

Мальчишка честно пытался удержать все свитки в футлярах, но тощие ручки не справились, и тубы рассыпались по земле, а с некоторых слетели крышки. Господин цветисто выругался, а несчастный помощник кинулся собирать рассыпанное. Осознав, что это мой шанс заработать монетку, я соскочила со скамьи и бросилась помогать парнишке.

– Эйни ра мель, – сквозь зубы пробормотал мальчишка, злобно сверкнув на меня глазами и предпринимая героические попытки самостоятельно собрать уроненное.

На кенигхэмском это прозвучало бы как «вали отсюда», с тем намеком, что иначе ведь намнут бока. Однако к угрозам я была морально устойчива и продолжала как ни в чем не бывало. Подобрав несколько туб, я направилась прямиком к господину. Мальчишка стерпеть подобной наглости не смог. Он тоже подхватил что смог собрать и ринулся вперед меня, сильно толкнув плечом. Меня повело в сторону, и я уронила часть груза, а у парня от толчка из неплотно закрытых туб, перевернутых к земле, выскочили свернутые пергаменты. Один угодил прямиком в грязную лужу.

– Ах, что ты делаешь, проклятый! – мужчина взвыл так, что на нас обернулись остальные торговцы и немногочисленные посетители этой части рынка. – Да ты вздумал меня погубить, монстрово отродье!

Затем последовал поток ругательств, которые мне не удалось перевести. Человек же накинулся на мальчишку, колотя того от души чем под руку подвернется. Я отступила от изворачивающегося ужом парня и от взбешенного мужчины, аккуратно пристроила на земле тубы и собрала рассыпавшиеся листы, а затем подняла из лужи пергамент. Линии, выполненные тушью, до этого момента лишь начавшие расплываться, потекли вниз, полностью смазавшись и изменив до неузнаваемости внешний вид рисунка. Чертеж некоего здания теперь напоминал большое расплывчатое пятно.

Мальчишка-помощник уже мчался прочь, сверкая пятками, а поколотивший его человек вцепился в волосы, с ужасом глядя на потемневший пергамент.

– Все пропало! Эскиз великого Хаби утрачен. Пропал! Потерян! Безвозвратно потерян!

– А запасного нет? – отведя руку подальше, я наблюдала за стекавшими каплями.

Мужчина резко замолчал и прищурился. Я подумала, что он попросту не понял меня из-за акцента.

– Запасного? Запасного? Ты ничего не понимаешь, торина![18] Он никогда не создавал копий! Только оригиналы! Только в единственном экземпляре! И я купил сегодня тубы и извлек эти драгоценные листы из-под самого сердца, чтобы донести их до мамари[19]. Горе нам всем! Всем его потомкам. Ничто не восполнит утраты, пусть даже это одно лишь здание. Ничто не повторит уникальности его гения, не воспроизведет все неповторимые детали на фасаде…

– Я могу нарисовать это здание, – уловив общий смысл фразы, вмешалась я в стенания мужчины.

– Ты что? – Он рассмеялся. Истерика сменила полюс, и теперь мужчина просто не знал удержу и хохотал до слез. Только когда он немного успокоился, я повторила:

– Могу в точности воспроизвести это здание. Я запомнила. Дайте только тушь и пергамент.

– Смеешься надо мной? – кажется, он снова начал злиться и подступил ближе, багровея лицом. – Издеваешься над горем, торина!

Я не стала пятиться или отступать, а присела на корточки, подняла с земли тонкую палочку и повела ею по уже испачканному пергаменту, создавая то толстые, то тонкие линии, периодически обмакивая кончик в грязь, словно в чернила. Линии, конечно, тоже начинали расплываться, но рисунок четко повторял предыдущий.

Господин давно уже замолчал, пораженно замерев надо мной. А когда я подняла глаза, ухватил меня за перепачканную руку и вздернул на ноги.

– Ты пойдешь со мной, девушка!

Интересный это был город. Такой шумный днем, ночью он смолкал. Говорят, во время войны именно маленькие поселения на границе с Кенигхэмом стали развиваться. Сюда хлынул поток переселенцев с центральных районов. А когда война дошла до этого края страны, многие устремились к соседям. Не всем удавалось перейти природный рубеж, где обитали монстры.

Теперь город жил спокойно, давно восстановившись после перенесенных бед. Господин Махад, работавший в архитектурном обществе, взял меня в помощницы. У него была своя квартира над маленькой реставрационной мастерской с выходом на крышу и не было семьи. Мне, кажется, везло на встречи и совместную работу с поистине увлеченными собственным делом людьми. Именно они выручали меня в сложные периоды жизни: сперва Нейтон, теперь Махад. Я поселилась в маленьком флигеле на крыше, где прежде стояли горшки, а еще множество ржавых инструментов. Сюда втиснулась кушетка, на которой можно было разместиться только на боку и поджав колени, но я не жаловалась. Все же не на улице искать кусок хлеба каждый день, да и работа не самая сложная. Я снимала копии со старых чертежей и рисунков, что хранились в закромах архитектурного общества в единственном экземпляре. Перерисовывала их на новые листы, которые затем отправлялись в библиотеку общества, а оригиналы возвращались в хранилище.

Не знаю, сколько точно прошло времени с моего появления у Махада, но я пообвыклась и даже выработала собственный ежедневный ритуал. Обычно в сумерках мы возвращались в квартирку, ужинали в небольшом кафе неподалеку и расходились до утра. Махад говорил, что пока я поработаю помощницей, а затем, вероятно, переведут на лучшее место, тогда я смогу переехать. Относился он ко мне настороженно, как к чужеземке, и пока ключи от квартиры не доверял. Однако работу я выполняла хорошо, была достаточно молчалива, чтобы не беспокоить по пустякам, не появлялась в холостяцкой берлоге не ко времени, если вдруг к Махаду приходила гостья. В целом удачно сливалась с обстановкой, потому совершенно не раздражала и удостоилась даже того, что мужчина задумался над оформлением официальных бумаг для меня. И это было лучшей чертой нового работодателя – он не выспрашивал, как я очутилась в их городе, и не интересовался моим прошлым. В подобных городках вообще так часто менялись люди, что коренные жители знали друг друга в лицо, а остальных запоминать и не стремились.

По вечерам я любила пройтись по городу, освещенному уютными огнями. Многие из горожан гуляли в это время, а на улицах ставили круглые столики и стулья со спинками, чтобы пары с удобством разместились и поужинали в приятной атмосфере ночной прохлады.

Гуляла я всегда долго, до момента, пока не начинали гасить фонари. Прогулки помогали устать, чтобы после суметь уснуть. И дело было не в неудобстве жилища, а в мыслях, бесконечных тревожащих мыслях и снах, в которых Альберга исчезла с лица земли под натиском чудовищ, а Арриен, Мариона и Эсташ не смогли выбраться из пещеры. От мыслей ли, от чего иного я начала болеть. Слабость могла накатить неожиданно, а голова резко кружилась и в глазах темнело. Махад заметил, что я сильно похудела с первой встречи, и принялся заказывать мне блюда побольше, пытаясь восполнить потери. Но я съедала все, а вес по-прежнему не набирала. Скажу лишь, что воля к жизни, кажется, была той единственной нитью, которая с самого детства помогала мне не сдаваться в сложных ситуациях. Она оказалась удивительно сильной для тщедушного существа и даже сейчас проявляла себя в том, что по вечерам вытаскивала по пожарной боковой лесенке с крыши на улицы города и заставляла бесцельно бродить среди гуляющих, пока мыслей в голове не оставалось.

А потом эти бесцельные хождения стали все чаще и чаще приводить меня в одно место. К невысокому дому в два этажа, мало отличающемуся от соседних. В респектабельном райончике с чистыми дорогами и ухоженными деревьями по краям. Пожалуй, разница была лишь в том, что его крышу покрывала синяя черепица, а не зеленая, как у домов по соседству, и еще ко второму этажу цеплялся небольшой балкончик, нависающий над дорогой, увитый зеленью и цветами. Иногда я замечала на этом балкончике девушку.

Почему я то и дело останавливалась на той стороне улицы в тени деревьев, подальше от горящих фонарей, и смотрела на это здание? В нем не было ничего особенного, лишь флюгер в виде забавного существа, впрочем, мне неизвестного. Просто весь облик, начиная от двустворчатой двери под козырьком и заканчивая этим флюгером, навевал смутные воспоминания.

Так я и приходила сюда, пока в один из вечеров, привычно замерев под деревом, не вздрогнула от резкого окрика:

– Эй ты! Поди сюда!

Из двери дома выглянула старая служанка и, подслеповато щурясь, буквально наугад ткнула в сторону деревьев и замахала рукой.

– Эй, там, под деревом! Иди сюда!

Я попятилась и отступила, а затем шагнула из своей тени и развернулась прочь, собираясь уйти подальше и больше не являться к этому дому, в котором заметили странную наблюдательницу.

– Постой! – второй, более мелодичный голос окликнул меня сверху. И я сделала ошибку – оглянулась, притормозив, и бросила взгляд на девушку, выбежавшую на балкон. Если бы не это, двое крепких парней, вынырнувших из скрытого от глаз внутреннего дворика, не успели бы догнать и затянуть меня в сад.

– Сиди! – велел один из них, надавливая на плечо и не позволяя подняться со скамейки. – Молодая хозяйка велела ждать.

Я бы никого ждать и не подумала, но пришлось сидеть, затаившись и подгадывая момент. Девушка в воздушной шали, укрывшей светлые волосы, красивая, с раскосыми зелеными глазами, довольно скоро спустилась к нам.

– Подождите вон там, – велела она помощникам, а сама остановилась недалеко от скамейки, не приближаясь. – Кто ты?

Я молчала.

– Отвечай! Я давно заметила, что ты прячешься в тени и смотришь на наш дом. Тебя подослал Аларик? Если он велел наблюдать за окнами, то передай, что нечего подсылать своих шпионов. И мой ответ был окончательным!

– Госпожа, может, предупредить вашего отца? – подал голос один из коренастых парней, но девушка властно махнула рукой.

– Я сама разберусь, прежде чем беспокоить папу. Ну так что? Будешь отвечать?

– Меня зовут Зоя, и я не знаю никакого Аларика, – ответила я.

– Не знаешь?

– Нет.

– Почему ты говоришь с акцентом? Ты не местная?

– Я из Кенигхэма.

– Кенигхэма? – даже в полумраке было заметно удивление на ее лице. – Ты собираешь подаяние? Ищешь работу? Знаешь, это довольно странный способ – стоять…

– Я ничего не ищу.

– Тогда что тебе нужно?

– Ничего. И если не возражаешь, – я очень осторожно поднялась со скамьи, кидая взгляд в сторону насторожившихся парней, – мне пора идти.

– То есть мне просто отпустить подозрительную девушку?

– Разве я сделала что-то плохое?

– Но вдруг планируешь?

– Я ничего не планирую, – вздохнула я, – только этот дом мне знаком, не знаю откуда.

– Не знаешь?

– Сказала же, не знаю! Ты очень недоверчива.

– А с чего мне доверять незнакомке, еще и чужачке? – хмыкнула девушка. – Тут много кто проездом бывает, разные люди. Ничего дурного про кенигхэмцев не скажу, но кто вас знает?

– Ладно, я пойду! – я решительно повернулась к выходу из садика, но по сигналу девушки двое парней кинулись наперерез и снова крепко ухватили под руки.

– Сперва отведем тебя к отцу. Ради такого дела можно и отвлечь, раз сама не рассказываешь, что здесь позабыла!

Протестов они не слушали, и я зареклась впредь идти на поводу у собственных необъяснимых желаний, пока меня тащили в дом, а затем по коридору в небольшой кабинет. Там за столом сидел человек средних лет. Его облик навевал ассоциации с успешным торговцем, дородным, важным, с округлыми румяными щеками.

Он с удивлением взглянул на нас четверых и отодвинул в сторону бумаги.

– Нейя, что здесь происходит?

Девушка отослала жестом парней и закрыла дверь, прислонившись к ней спиной.

– Она явно шпионка, пап. Ходит под нашими окнами уже которую неделю. Стоит снаружи и смотрит на дом. А теперь еще и не признается, в чем дело. Говорит, ей он знаком.

– Ты кто? – мужчина окинул меня тяжелым взглядом.

– Ее зовут Зоя.

– Просто Зоя?

– Зоя Абриго, – я решила говорить сама за себя, чтобы и без того не ухудшать до смешного нелепую ситуацию. Голова снова начала кружиться, вероятно из-за волнения.

– Абриго, – повторил мужчина, – твоего отца звали Абриг? По акценту ты из Кенигхэма. Нелепое имя даже для ваших мест.

– Это название приюта, где я выросла.

– Значит, имени отца вовсе нет, а ты – дитя пылкой любви, после которой мать сдала тебя в приют?

– Неправда. Родители меня не бросали. Они погибли во время перехода через пустыню, когда на наш отряд напали чудовища.

– О как! И много вас осталось тогда?

– Я одна.

– Бывает же, – протянул мужчина. Девушка молчала, а в моей груди быстро колотилось сердце, и перед глазами снова то темнело, то светлело.

– И когда вы переходили пустыню?

– Я была маленькой, плохо помню, – я передернула плечами и сглотнула, борясь с дурнотой.

– А как выжила-то?

– Защитник спас. – Мне и правда делалось дурно, а еще эти расспросы. Отвечала исключительно потому, что не видела иных вариантов, как выпутаться из дурацкой ситуации, в которую угодила по собственной глупости.

– Защи-итник, – протянул мужчина. – Стало быть, с тех пор ты выросла в приюте, а затем начала искать собственные корни? Наш дом тебе кто-то указал?

– Нет, я…

– Нейя, – перебил он, – принеси альбом, будь добра. Достань вон с той полки.

Та, тихонько хмыкнув, передвинула лесенку, вскарабкалась на нее и принялась стаскивать с высокой полки большой и толстый фолиант.

– Знаешь, – проговорил мужчина, глядя мне в глаза с выражением, словно я пыталась убедить его в чем-то немыслимом, – ложь препротивная штука, но ее всегда приятно разоблачить.

– Что разоблачить? – Я где-то упустила нить разговора и не понимала, почему меня до сих пор не отпускают.

– Попытку примазаться к семье. Нам уже встречались похожие бродяжки. После войны особенно много появилось так называемых возвращенцев. – Он принялся листать альбом, а девушка встала за его плечом, с любопытством глядя вниз.

– Сам дом, – продолжил говорить мужчина, – принадлежал моему двоюродному брату. Но, подозреваю, тебе уже рассказали об этом. Когда шла война, брат переехал сюда и купил его, а потом позвал меня с семьей и остальных родственников. Доехать мы не успели, дороги оказались отрезаны. Перебрались уже после, оставшись в живых, но дом тогда пустовал, как и многие дома в этом городе. Поступали новости о беженцах, о тех, кто перешел пустыню, и тех, кто не перешел. Мой дядя, чья душа упокоилась с миром, искал сына. Он отыскал записи об отряде, погибшем при атаке монстров, о девочке, найденной в пустыне. Ее отправили в Кенигхэм и передали на руки дальней родственнице. Дядя нашел и родственницу. Но к тому времени девочка уже умерла. Не смогла пережить последствий нападения. И это все есть в письме. Вот, взгляни. Тебе этот язык хорошо знаком.

Он раскрыл на одной странице, где были вложены письма, фотографии, перевернутые лицевой стороной вниз, еще какие-то записки.

Стараясь дышать поглубже, я взяла письмо. Руки подрагивали. Почерк оказался на редкость неразборчивым, корявым. Я уже встречала такой на записке, приколотой к детскому платьицу. В нем сложно было разобрать даже имя. И, конечно же, все штрихи и закорючки, выведенные чужой рукой, мне тогда врезались в память, оставшись в ней навсегда. В самом письме старуха рассыпалась в соболезнованиях и благодарила за обещанную материальную помощь, ведь она приютила сироту и, как смогла, позаботилась о несчастной. Радуясь неожиданно свалившейся на нее крупной сумме, она плакала о несчастной Зофье и разделяла боль утраты.

– А вот это мой брат, – продолжил человек с издевательской улыбкой на тонких губах и поднял фотографию, повернув лицевой стороной ко мне. Я отшатнулась и врезалась в стену. – А это его жена.

Какой-то крюк или край картины вдавился в лопатки. У меня же совсем потемнело перед глазами, пятно света сузилось до двух лиц на фотографиях – мужчины и женщины. Двух до боли знакомых лиц, что я все эти годы ужасно боялась нарисовать в своей тетради и потому никогда не рисковала изображать людей.

– Знаешь, пап, а она и правда похожа на дядюшку. Гляди, или мне кажется?

Пока девушка разглядывала снимок, возвращенный мужчиной на стол, я уже почти не дышала. Меня держали только стена и этот крюк между лопатками.

– Ерунда! – он тоже наклонил голову.

– Волосы у нее другого цвета, а так… – продолжал доноситься из темноты голос.

Только темнота его все же победила. Я не лишилась чувств, нет, просто утратила ощущение реальности. Но было осознание, как меня поднимают с пола, тянут куда-то. Кресло? Хлопают по щекам, затем брызгают в лицо холодной водой.

– Эй, эй! Ты что? Доктора позвать? – В глазах у девушки светилось беспокойство.

Я помотала головой.

– Только этого не хватало! – услышала я над головой голос мужчины. – Она еще и болезная. Может, заразная. Нейя, думай впредь, кого тащишь в дом. В следующий раз просто зови блюстителей.

– Папа, извини… – Голос девушки опять прозвучал слабо и издалека. – Я больше не…

– Дай ей бумагу, еще, чего доброго, пожалуется, будто мы виноваты…

– Эй, эй, – меня трясли за плечо, – мы тебя отпустим, если напишешь, что никаких претензий…

«Прости нас, милая, – тихий голос в ушах перекрыл громкий. – Прости нас, прости».

– Пиши! – снова велел кто-то, вкладывая в руку карандаш.

И я писала. Слезы стекали по щекам, каплями падая на бумагу. «Прости».

– Папочка, что это? – полный ужаса голос девушки из-за шепота других голосов.

«Зоя, не надо!»

Чудовища, чудовища вокруг. Лица.

Вскрик. Бумага дернулась под пальцами, но я писала. Слезами и расплывающимся кончиком карандашного грифеля. Мама в момент атаки чудовища, погибший отец, защитники спиной к спине, сжавшаяся на полу Мариона. И монстры кругом.

– Какой ужас! Отбери у нее, папа.

– Эй, девочка, девочка, слышишь? Успокойся!

Что-то прижали к губам, а карандаш с силой выдернули из ладони, но я еще пыталась, продолжала им писать, даже когда забрали. Хотела вырваться, оттолкнуть ту ужасную гадость, которую собирался влить в мое горло отравивший меня монстр. Я слышала звон, плеск воды.

– Держите же ее!

Последнее, что я ощутила, был болезненный укол в плечо.

– Привет.

Странно оказалось проснуться в мягкой кровати вместо неудобной кушетки. Замершая надо мной красивая девушка улыбалась чуточку виноватой улыбкой.

– Привет, Зофья. Как ты себя чувствуешь?

Я приподнялась на локтях, а затем подтянула ноги, лихорадочно ощупывая себя и пытаясь понять, во что я одета. В то же платье, в котором гуляла накануне? Главное, чтобы была одежда, тогда я смогу уйти отсюда. Как только она отвернется. Никогда, никогда больше не стану потакать своим желаниям!

– Зоя, ой, Зофья, слушай, доктор сказал, у тебя шок и еще что-то такое с научным названием. Вчера он вколол сильнодействующее лекарство, и ты сразу свалилась, но он объяснил, что препарат помог тебя успокоить. А теперь прописал капли, их нужно три раза в день пить для восстановления. Вот.

Она протянула стакан с водой, но я и не посмотрела. Откинула одеяло и стала выбираться из кровати. Я уже нашла платье на спинке стула, на мне же оказалась какая-то рубашка, явно девичья.

– Ты куда? – девушка пораженно отступила с моего пути, когда я направилась к стулу.

– Меня ждут, мне пора на работу.

– На какую работу? Ты же нездорова! Зоя!

– Меня ждут, – я принялась натягивать платье поверх рубашки.

– Ты, наверное, немножко не в себе… доктор сказал, так бывает при сильном потрясении. Просто, просто слушай. Не нужно больше ходить ни на какую работу. Папа сказал, мы теперь тебя не оставим. Не бросим, как та мерзкая ведьма, слышишь? Мы же семья!

Семья. На миг это слово ударило меня, заставив скорчиться, как от боли. Семья. Очень странное, неподходящее слово. Неподходящее ко мне.

– Зофья, мы тебе верим. Честное слово. Как только увидели те рисунки… это страх просто! До сих пор у меня перед глазами, точно живые! А еще там я видела, – она замялась немного, а я наконец совладала с отверстиями в одежде, просунув голову в расстегнутый рукав, – ты встречала защитников? Правда? Собственными глазами видела их? Они спасли тебя тогда? Или один из тех двоих? Когда поправишься, расскажешь о них побольше? Знаешь, ведь только в Кенигхэме есть крылатые воины. Как я вам завидую!

– Были, – я принялась выпутываться из рукава, послышался треск.

– Что – были?

– Были защитники, я их убила.

Рукав поддался, теперь голова попала наконец в горловину. Руки тоже нашли верные отверстия, но платье оказалось надето задом наперед.

– Тебе все еще нехорошо, – негромко проговорила Нейя. – Ложись, пожалуйста, обратно. У тебя очень сильное потрясение. Доктор сказал, воспоминания о доме послужили толчком к тому, чтобы освежить все последующие, и у тебя случился нервный срыв.

– Я не понимаю.

– Прости?

– Я не понимаю всего, что ты говоришь. Очень быстро. Я понимаю отдельные слова и смысл, но, пожалуйста, дай мне уйти.

– Послушай, – она шагнула ближе, но, увидев, как я дернулась, остановилась и заложила руки за спину, – хотя бы позавтракай с нами. Ведь все равно, где бы ты ни работала, папа это выяснит, и мы в любом случае больше не позволим тебе пропасть. Мы не можем, Зоя. Ради дяди, ради дедушки.

– Много слов.

– Я говорю с тобой на кенигхэмском, не притворяйся, пожалуйста. Мой акцент не настолько плох. И оставайся на завтрак.

У меня уже не было сил спорить.

Странный вышел завтрак. Он был молчаливым и сосредоточенным. Молчали мои соседи по столу, а сосредоточена была я. Жевала очень старательно, хотя не особо различала вкус.

– Не хочешь оставаться? – все же отец семейства прервал молчание. Он уже довольно долго изучал меня, как и слуги, подающие еду. Из всех только Нейя бросала непродолжительные наименее смущающие взгляды над тарелкой и снова возвращалась к еде.

– Нет.

– Почему так?

– У меня не было этого намерения.

– Намерения могут меняться. Да и разве не удобнее жить в доме, в собственной комнате, чем где-то на чердаке у одинокого мужчины?

– Он совершенно не смущает меня, – я даже не удивилась, с какой скоростью человек, которого, вероятно, следовало звать дядей, навел справки.

– Ты нездорова, тебе необходимо сперва вылечиться, а иначе и работу не сможешь делать хорошо.

Наверное, он бил наугад, совершенно случайно угодив в ту самую точку. Я всегда была чересчур ответственна, чтобы напортачить с собственными обязанностями.

– Доктор сказал, ты не в порядке.

– Ммм, – я положила в рот побольше еды и принялась усиленно жевать.

– Не хочешь, мы не настаиваем. Но поправиться стоит. А чем платить за лечение? С твоим заработком у этого проныры наскребешь разве что на порошок для больного горла. А здесь ситуация гораздо серьезнее.

– Случается, – очень хотелось, чтобы они оставили меня в покое. Есть же отличные родственники, которым нет дела до кровных близких. Ведь бросила меня та старуха в приюте, взяв деньги и не отважившись признаться, что о сироте она позаботилась именно таким образом. Иначе бы и обещанных денег лишилась. Хотя кто знает, может, это был лучший вариант заботы с ее стороны.

– Жизнь не дорога? – не вытерпел глава семейства. Его дочь сидела очень тихо и даже не пыталась продолжать есть. Наверное, в этом доме было не принято спорить с отцом.

– Не очень, – я подняла глаза над тарелкой.

Я видела, что ему было непросто совладать с эмоциями. Вероятно, хотелось просто крикнуть и стукнуть кулаком по столу, чтобы все приборы тоненько задребезжали. Да и кому бывало легко со мной?

– Вылечим тебя, и ступай на все четыре стороны, – в сердцах высказался мужчина. – А пока останешься здесь, и дело с концом! Этот твой работодатель сюда будет приносить чертежи. Идти обратно в таком состоянии – значит наплевать на память брата и дяди. Коли осталась жива, так живи!

– Это просто смешно, – в отличие от него, я голос не повышала.

– Что смешно?

О, у меня всегда так хорошо выходило шокировать людей!

– Лечить меня. Говорят, я умом тронулась уже давно, и это не поддается излечению.

Было бы очень правильно, закричи он снова. Но только не так. Не эта острая жалость в глазах, побледневшие губы и его тихое: «Прости». Словно то давнее: «Прости, милая».

– Не нужно! – теперь закричала я и подскочила, и ударила ладонями по столу, так что разом зазвенела вся посуда. – Зачем вы заставили меня вспомнить все это? Зачем? Я так давно позабыла. Я не хотела помнить! Осталась жива, так живи? Правда? Правда?! Зачем? Почему я не сгорела в его огне? Почему? Я даже не знаю, живы ли они! Я даже не верю, что они живы!

– Лекарство, – его бледные губы снова шевельнулись, – лекарство! Несите сюда, быстро!

Сколько можно встречаться с этим доктором? Я его попросту ненавидела. Ненавязчивое внимание, забота до зубовного скрежета.

– Странная болезнь, – говорил он. – Непонятная. Я не вижу физических повреждений.

– Вы отличный доктор, – отвечал тот, кто назвался моей семьей. – Ваши советы всегда были верными. Все, что говорили, оказывалось правдой. В свое время вы спасли мою маленькую дочку, когда не было возможности сохранить жизнь ее матери. Просто скажите, что еще мы можем сделать?

А потом этот противный доктор кивнул на дверь, и они вышли, оставив меня лежать в кровати и смотреть в окно.

* * *

– Сложный случай, конечно, – доктор почесал кончик носа, – обычно мне удается найти общий язык с пациентами, они рассказывают о том, что их гложет, им становится намного легче. С девушкой сложно. Она не хочет открываться. Излей она собственную боль, это было бы подобно вскрытию нарыва и помогло заживить рану. Зофья не желает излечиться. Ее тоска в душе ведет и к физическим недугам, хотя в целом организм очень молод и вполне здоров.

– А что вы посоветуете?

– Зависит от того, насколько вы готовы потратить силы, время и средства, чтобы позаботиться о ней.

– Знаете, доктор, – человек, которого Зоя называла исключительно по имени – Малхадж, но никогда дядей, повернулся к окну. Взгляд его рассредоточился. – Пускай он был двоюродным братом, но дружили мы крепче, чем порой родные. И во время войны, когда всем тяжко пришлось, он рискнул, уехал сюда, на границу, обзавелся жильем, но не забыл ни про меня, ни про мою семью. Денег прислал, наверное бо́льшую часть собственных сбережений, позвал приехать к ним. Мы рванули, но немного опоздали. Зато его деньги помогли нам выжить, хоть жена и подорвала здоровье в ту пору. Потом вот приехали сюда, а дом уже был пуст. Еще помню, как дядя мучился, искал сына. Найди он эту девочку, был бы счастлив. Внучка, родная кровь. Кто еще у нее есть?

Доктор положил руку ему на плечо.

– Чувствуете себя обязанным?

– Да что там! – Малхадж махнул рукой. – Видели, дикарка какая? Ничего ей не нужно! Никто ей не нужен! Она ведь ненамного старше моей дочки. Жаль ее, натерпелась. Помочь хочу и брату долг возвратить.

– Есть ли места, что она любит, где ей радостно и спокойно?

– Да какие у нее здесь места? Пустыню ненавидит, это точно знаю. Может, в Кенигхэме у нее что есть. Дочь говорит, Зофья там в школе при гимназии училась, вроде как о тех временах спокойно вспоминала.

– Если есть возможность, свозите ее туда.

– В Кенигхэм?

– Пускай вернется домой, затем посмотрим. Может, захочет остаться, вернуться к учебе? Мало ли как сложится. Излечим ее душевные раны, тогда и начнет поправляться. Нет ли дел у вас в той стране?

– Партнеры есть, но ехать сам и не думал, конечно. С другой стороны, взять Нейю, Зофью, показать дочке столицу, племяннице – ее родные места, с партнерами встретиться…

– Зоя, мы полетим в Кенигхэм!

– Куда? – я оторвалась от листа, на который переносила очередное здание. Быть занятой каждый день, делать нечто полезное для других отвлекало от ненужных мыслей.

– В вашу столицу! В Сенаториум. Здорово?

– Зачем?

– У папы там дела с партнерами, а нам – развлечение. Не хочешь ехать?

– Не знаю.

– Да ладно, – в голосе Нейи прозвучало дикое разочарование, – как так?

Как? Просто ужас охватил. Стало действительно страшно. Сидя тут, прикрываясь бесполезным лечением, я могла оттягивать момент, когда точно узнаю, что случилось после моего исчезновения.

Опустив голову, вновь принялась чертить на бумаге.

– Не поедем, да? – тихо и грустно спросила Нейя, словно именно я решала, состоится ли столь желанное ею путешествие.

– Разве от меня зависит?

Прочерченная линия пошла криво и совсем-совсем неправильно.

– А знаешь, почему у нас крыша синяя?

– Что?

Девушка присела на край стола, за которым я работала.

– Мы раньше жили в других местах, а там дома были все белые, но крыши разных цветов. И черепица была такая яркая, веселая, а еще цветы на подоконниках и у дверей, и в маленьких садах.

– Ты разве помнишь? Ты еще не родилась тогда.

– Папа рассказывал. Повсюду пахло цветами. И на каждой крыше раскачивались забавные флюгеры. Тот дом с синей черепицей построил дедушка, а флюгер – это какой-то покровитель рода. Как раньше верили в духов, знаешь?

– Не знаю.

– Я могу много рассказать. У нашей семьи много интересных историй, а на чердаке есть сундук, набитый всякой всячиной. Куча памятных вещей. Я знаю историю каждой. Там даже есть деревянная игрушка, которой в детстве играл твой отец. Интересно?

Я пожала плечами.

– Должно ведь быть интересно!

Она искренне так считала и постоянно порывалась поведать мне ту или иную историю из прошлого, которым гордилась.

– Я не росла в этой семье, она мне чужая.

Наверное, я сильно ее разозлила. Девушка резко соскочила со стола и встала надо мной, уперев кулаки в бока.

– Чужая?

Я устало подняла голову. Вот ей неймется. И почему, если тебе нет дела до других, эти другие никак не оставят в покое?

– Чужая, да? Кого пытаешься обмануть? Родителей ведь ты не забыла!

Я потерла виски и вздохнула. Нейя настырная, а Малхадж упорный, у меня же закончились моральные силы, чтобы бороться с ними и их активным желанием сделать меня частью семьи.

– Хотите ехать, поехали.