Глава 15. Пятнадцать слов. Вам бы вместо саксофона — бензопилу «Дружба» в руки, звук тот же, а денег гораздо больше!

‒ Если ты полюбишь другую, будь добр, скажи мне. Травиться таблетками я не собираюсь, это был бы шантаж. Я просто посмотрю на эту женщину, красивая она или нет, а потом надену свое подвенечное платье, лягу и тихо умру от хованщины. ‒ "Хованщина"‒ это опера. ‒ Да? А звучит как название какой-то болезни, с рвотой и красными пятнами. И тогда доктор скажет тебе: "Месье, у Вашей подруги хованщина, это безнадежно." И ты прибежишь ко мне во фраке, отшвырнешь свою скрипку и с рыданиями рухнешь на колени. ‒ Какую скрипку? Откуда у меня возьмётся скрипка? ‒ В такой драматический момент нельзя без музыки.

Ромен Гари. «Дальше ваш билет недействителен"

‒ Это что? Подснежники? ‒ подняла я на Гаура глаза.

‒ Нет, это гадючий лук*! У него очень интересный запах. А название воинственное и предостерегает от ненужных прикосновений.

‒ Я не кусаюсь и не ядовита, ‒ улыбнулась я.

‒ А вот я кусаюсь! И пусть хоть кто-то попробует это проверить! Ты позволишь одеть его на тебя? ‒ улыбнулся он мне.

Я замерла и подняла на него глаза…

…Замерла, как тогда на поляне, когда я проснулась от того, что рука Гаура распутала шнуровку на моем лифе, и теперь он сжал мою грудь и ласкал соски.

При этом он загораживал меня от спящего лагеря своей широкой спиной, да и делал все под плащом, которым мы были укрыты.

Я дернулась, но Гаур зашептал мне в самое ухо:

‒ Тише, моя красивая девочка. Я не обижу тебя. У тебя совершенная грудь, высокая, упругая, и точно под мою ладонь.

Он ласкал пальцами сосок, и я почувствовала странный жар и невольно содрогнулась всем телом, прижимаясь к нему.

‒ Моя чувствительная девочка, ‒ шептал Гаур, покусывая мое ушко.

Я повернула к нему голову, чтобы остановить его. Мы в центре лагеря, и пусть все спят, но рядом наверняка ходят часовые. Да и не могу я так. Но я не успела ничего сказать. Он накрыл мои губы, давя протест и ловя мой судорожный всхлип, не давая ему вырваться наружу. И его поцелуй был сладок, вкусен и невероятно нежен.

Он оторвался от моих губ и стал ласкать мою шею, целовать мой бешено бьющийся пульс. При этом он одной рукой крепко прижимал меня к себе, а другой обводил мои соски.

Он осторожно расстегнул пуговицы на моих походных штанах, и я снова напрялась. Что он творит?

‒ Тише, маленькая моя. Больно не будет, ‒ хрипло шепчет мне Гаур. ‒ Я ничего не буду делать, только потрогаю. Обещаю.

Его рука скользит под мое нижнее белье, которое в этом мире довольно большое и широкое, этакие панталоны наших прабабушек. Его пальцы аккуратно прикасаются к моей горячей плоти.

‒ Такая нежная, чистая, вкусная там. Я хочу попробовать губами тебя там. Ты же позволишь мне?

Я вскрикиваю, когда его пальцы задели особенно чувствительное место, и он тут же накрыл мои губы, глуша мой вскрик, и принялся надавливать на восприимчивую точку своими большими, немного грубоватыми пальцами.

‒ Не надо, Гаур, ‒ выгибаясь и прижимаясь к нему, все же сумела прошептать сбивчиво я. ‒ ­ Кто-нибудь увидит.

‒ Никто не увидит. Да и не посмеют. Расслабься. Я не сделаю ничего сейчас. Просто поласкаю, ‒ хрипло ответил он, обжигая своим частым дыханием.

Но я все равно сжимаю ноги, тем самым словно беря его руку в сладкий плен. Меня трясет от желания, тело звенит и ноет, мне невероятно сладко от его близости, от реакции, от чувственности.

‒ Не зажимайся. Отпусти себя. Никого нет, кроме нас с тобой, ‒ продолжает шептать Гаур, прикусывая мою мочку. ‒ Тебе будет хорошо, я обещаю тебе. Доверься мне.

И я открываюсь, позволяя ему все. Меня трясет, дыхание рвется от непонятных и неведомых мне ранее ощущений. Его палец проскальзывает глубже внутрь. Совсем чуть-чуть, но я испуганно мечусь, пока его губы снова не накрывают мой рот, лаская и успокаивая.

А потом он добавляет второй палец, и меня накрывает огромной чувственной волной. Мое тело выгибается, застывая в немом крике. Я словно сильно натянутая струна на моей арфе, до которой дотронулись крепкие пальцы, и она зазвенела. Незнакомые ощущения переполняют меня и выплескиваются через край. Перед глазами все плывет, и я бы закричала, если бы рот Гаура крепко не запечатал мои губы, ловя мои вскрики.

‒ Спасибо, маленькая. Ты прекрасна, ‒ шепчет Гаур, выпуская из плена мой рот после того, как я обмякла в его руках.

Он вынимает руку и аккуратно застегивает пуговицы на моих штанах. А потом начинает ловко одной рукой затягивать шнурки на корсаже.

‒ Спи, ‒ рыкнул он тихонько, крепко прижимая меня к себе. ‒ Я сам разбужу тебя утром.

И я поверила и расслабилась почти мгновенно, погружаясь снова в сон. И спала я крепко, проспала и завтрак, и рассвет, и то, как вставал Гаур, и проснулась, когда на поляну, громко поскрипывая, въехало несколько огромных телег. На одной из таких телег я в свое время покидала озеро Горных духов и «Школу для кукол». Я села и быстро принялась поправлять шнуровку на лифе.

С одной из телег спрыгнула знакомая фигура, и я радостно завопила, вскакивая на ноги:

‒ Кадкити Колулош!

Я рванула к орку и, запрыгнув на него, повисла у него на шее, вопя на весь лагерь:

‒ Кад Мудрый!

‒ Мелкая! ‒ радостно воскликнул старый орк, подхватывая меня и кружа.

Но голова закружиться у меня не успела, потому что меня вырвали из рук Када Мудрого и я оказалась прижата к большому телу Гаура Могучего.

Он стоял и, агрессивно прищурившись, скалил клыки на моего старого друга. А тот вытянулся в струнку и молчал, только удивленно смотрел то на меня, то на генерала. Видимо, до него начало доходить, потому что я увидела, как на моих глазах его кожа из зеленой вдруг стала белой. Ой… Что я опять натворила-то?

‒ Гаур? ‒ подняла я глаза на орка, что сейчас крепко прижимал мою маленькую тушку к себе и скрипел зубами. ‒ Это же Кад Мудрый? Мой друг. Он мне так помог. Он меня довез. Он мне всю дорогу про мир рассказывал. Он меня оберегал и защищал. Я бы без него не дошла сама. А он меня в телегу посадил. Он мой друг.

‒ Ты точно заслуживаешь прозвище «Мудрый»? ‒ оскалился на него Гаур после моих слов.

‒ Генерал Гаурагар Гамораг, я же не знал! Вот говорила мне жена быть осторожнее.

‒ Кад? Ты женился? На Джа? ‒ я постаралась выпутаться из рук Гаура, но кто бы меня отпустил еще.

‒ Да, ‒ улыбнулся во весь рот Кад Мудрый, снова на глазах зеленея, видимо понимая, что никто не собирается его убивать. ‒ Джавахир Джадва согласилась. Как ты и говорила, мелкая, я попытался еще раз.

‒ Она не «мелкая»! Она Идажляль Икрима! ‒ прогрохотало над моей головой.

«Да кто это вообще способен выговорить!» ‒ мысленно простонала я.

Но сказать ничего не успела. Меня одной рукой приподняли над землей, быстро оттащили в сторону от телег и от лагеря, и прижали к широкому стволу дерева.

‒ Значит так! Чтобы подобное было в первый и последний раз. Никаких объятий! Никаких рук! В следующий раз тот, кто положит руку тебе на талию, ее лишится! Ты меня поняла? ‒ прошипел он, прижимая меня к дереву и нависая надо мной.

‒ Поняла, ‒ пролепетала я.

‒ Не играй со мной! Последствия тебе не понравятся! ‒ припечатал он меня.

‒ Я не…

‒ Я понял! Именно поэтому все живы!

И он, нагнувшись, накрыл мой рот своими губами. Поцелуй был совсем не нежным. Резкий, грубый, напористый. Он не ждал, когда я отвечу. Он завоевывал, клеймил и доказывал.

Но мне понравилось. Я положила ладошки ему на плечи и потянулась к нему всем телом.

Но уже в следующее мгновенье Гаур оборвал поцелуй, но из рук меня не выпустил.

‒ Идем. Нужно уложить Садыку и остальных раненых в телегу и отправить их в город. А потом мы возвращаемся в лагерь. К вечеру мы должны быть на месте. Иначе я вообще за себя не ручаюсь. Вся моя выдержка идет кобыле под хвост рядом с тобой! ‒ прошептал мне в губы Гаур, а я в ответ только выдохнула.

Он так и прижимал меня к себе, пока грузили раненых. И отпустил ненадолго, когда я полезла в телегу Када, чтобы попрощаться с Садыкой.

‒ Береги и его, и себя, ‒ тихонько прошептала женщина-гора.

Сегодня она уже могла говорить. Двигаться не могла. Даже руку поднять у нее не получалось. Мы с Лорри сами ее переодевали, умывали и заботились о ней перед тем, как Гаур перенес ее в телегу.

‒ Я постараюсь, ‒ кивнула я и пожала ее ладонь.

Гаур отправлял с Садыкой письмо и предостережения. Мало никому не покажется, кто посмеет плохо отнестись к беспомощной сейчас женщине-горе. Но я думаю, что слава Садыки бежит впереди нее. А потом, она ведь попадет к тому лекарю? Уж Гаур бы точно не отправил ее к нему, если бы думал, что тот не окружит ее вниманием.

‒ Это ты спасла наш отряд и помогла дождаться Гаура, ‒ тихонько вдруг сказала Садыка.

‒ Что? ‒ удивленно вскинулась я.

‒ Фоморы замирали, когда ты стучала в свои рога, и вообще были замедленны. А еще, когда ты кричала, они как будто вздрагивали. Твой крик выводил их из спокойствия и равновесия. Поэтому у нас не так много погибших, и Гаур успел, ‒ пояснила она. ‒ Я теперь не могу контролировать тебя. Поэтому ты сама не отходи по возможности от Гаура. Будь с ним. Вместе вы сила.

‒ Ты поправляйся. Гаур сказал, что мы приедем к тебе в столицу Эриу ближе к зиме. Как раз наступление закончиться. И армия на зимние квартиры расположится.

Садыка слабо кивнула, а я порывисто обняла ее.

‒ Иди уже, мелкая, ‒ улыбнулась она мне на прощанье.

Некоторые не хотели отправляться в город на лечение, а хотели обратно в действующую армию, но Гаур резко пресек все такие просьбы.

‒ Мы в ближайшее время наступаем! Я привез из столицы приказ. И мне не нужен в хвосте походный госпиталь!

Так что с нами обратно смогли отправится только легко раненые и те, кому Лорри разрешила самостоятельно сесть на лошадь.

А вот мне на лошадь сесть не разрешили. Гаур скептически выгнул бровь, когда увидел моего, с позволенья сказать, «боевого коня».

‒ И как, скажи на милость, ты на нем ускачешь в случае чего? Он же только шагом умеет ходить!

Я вздохнула, когда моего верного конька привязали к телеге Када, и тот клятвенно пообещал мне позаботиться о лошадке.

Я же была усажена на здоровенного коня, а Гаур вскочил в седло за моей спиной и крепко прижал мне к себе.

‒ А ему не будет тяжело? ‒ спросила я, смотря вниз и замирая, так как земля, на мой взгляд, была где-то ну очень далеко.

‒ Было бы тяжело, если бы ты хоть что-то весила, ‒ хмыкнул он мне в ответ, пуская коня первым по дороге.

Остальные воины пристраивались за нами.

‒ Я вешу! ‒ гордо сообщила я.

‒ Я так и понял. Мой походный рюкзак и то тяжелее. Тебе нужно больше есть. Садыка же обещала тебя откормить, чтобы тебя ветром не уносило? Не справилась она с оказанным ей высоким доверием, ‒ хохотнул он.

‒ Зато я теперь умею метать кинжал и… и…

На этом, к сожалению, мои умения заканчивались. Да и в цель я не всегда попадала.

Но признаюсь, ехать, опираясь на сильное тело Гаура, было гораздо приятнее, чем одной. Я расслабилась и была уверена, что он меня совершенно точно не уронит. Под предводительством Гаура мы добрались до городка, в котором квартировала армия, быстрее, чем ехали с Садыкой. Наш отряд и в самом деле не задерживала моя маленькая лошадка, и Гаур то и дело пускал коней в галоп.

Мы прибыли к вечеру, но орки ужинать еще не садились, ждали возвращения нашего отряда. Почти сразу же Гаур собрал своих командиров. Меня при этом не отпускал. Но я так привыкла находиться здесь вместе с Садыкой, что без возражений уселась на скамейку и слушала, как Гаур рассказывает о планах по наступлению и о том, что на сборы будет только завтрашний день. Отдавал приказ о проверке боевого настроя армии, о подготовке и о том, что выступаем послезавтра на рассвете.

Продвигаться планировалось дальше вглубь страны, освобождая деревни и еще один город.

‒ К зиме мы должны дойти и зажать их в горах! ‒ в конце сообщил Гаур.

Это заявление вызвало довольные крики и шумные возгласы, которые так любили орки. Ужин, что характерно, проходил тоже под громкие вопли и непонятные лозунги.

То и дело вставал какой-нибудь огромный зеленый великан, поднимал свой кубок и торжественно провозглашал что-то вроде:

‒ За силу и кровь! Пусть треснут кости врагов!

‒ Гром грохочет, орки сражаются! Этот пир останется в нашей памяти!

‒ За братство и мясо! Пусть пламя пожрет наших врагов!

‒ За мощь и кости! Да восторжествуют орки!

После каждого оглушительного лозунга орки вскакивали и звучно вопили. Вообще все было очень громко. Гаур был весел и смеялся громче всех. Кубок он поднимал чаще других, но я знала, что это не алкоголь. Алкоголя у орков в армии не было. Это было строжайше запрещено. Видимо, орки и так были шумные, буйные и воинственные. А уже если бы они еще и алкоголь пили, то удержать их в рамках, пожалуй, никто бы не смог.

И тут встал Лугдор Лезгрим, по прозванию Смелый, и посмотрел на довольную жену. Лорри сидела как раз рядом со мной.

Потом он перевел взгляд на меня громко провозгласил:

‒ Кровь и песнь! Пусть враги трепещут! Сыграй нам, Ида Шепчущая громом!

И почти тут же появился в центре залы молодой орк с моей волынкой.

Гаур недоуменно уставился на друга, потом перевел взгляд на меня и недовольно нахмурился. Его же не было тогда в оружейной, когда я играла первый раз. И теперь он явно был недоволен таким вниманием к моей персоне.

А я-то тут при чем? Я вообще не хотела. Но понимала, что все равно по-другому не получится, и встала, выйдя в центр этой большой буквы «П». Сегодня все три стола ломились от яств и за ними сидело очень много орков. Я бы даже сказала, что яблоку за столами некуда было упасть.

Я приняла у парнишки волынку и вздохнула. Я, признаться, после того случая в оружейной что-то такого и ожидала. Поэтому даже ночью пыталась вспомнить и звучание, и что я могу на ней сыграть. И я даже умудрилась вспомнить знаменитый «Марш О’Брайенов». Разумеется, не все слова я помнила. Что-то я сильно изменила, подстраиваясь под орков, запела сначала очень осторожно, но с каждой нотой мой голос звучал все увереннее.

Всюду слышен Эйры зов!

Тысячи ее сынов

Не щадя своих голов

Выйдут биться в поле…

Поднимайся, Ворон, ввысь!

Эй, на флангах, подтянись!**

Последние слова припева я повторяла несколько раз все громче. Мелодия была старой и довольно примитивной, но оркам явно нравилось. Мои пальцы бегали по трубке, извлекая мелодию, что словно река, бурлит и вьется вокруг собравшихся. Орки слушают, будто эта музыка вызывает в них древние силы. Словно в музыке они слышат раскаты далекого грома и свист северного ветра. Моя мелодия пробуждает в них древний дух битвы, наполняя сердце мощью и жаждой боевой славы. И вот первый из них встал и громко подхватил припев. А за ним встал и еще один, и еще. И вот уже все орки стояли и Гаур, отсалютовав мне кубком, громко подпевал вместе со всеми.

Поднимайся, Ворон, ввысь!

Эй, на флангах, подтянись!

После того, как я оборвала мелодию громким протяжным звуком, воцарилась тишина, а потом со всех сторон в мою сторону полетели бешенные овации.

У меня в том мире была знакомая коллега-арфистка, которая любила ходить на рок-концерты. Она была молода и красива, с прекрасной фигурой. Последнее время у наших рок-исполнителей стало популярным приглашать на концерты оркестр. И петь баллады и просто рок под симфонический оркестр. Так вот, она очень любила участвовать в таких концертах. Она надевала платье с глубоким декольте, обтягивающее в нужных стратегических местах, и гордо вышагивала по сцене к своей арфе. Играла она там не так чтобы много. Но вот шквал оваций, аплодисментов и выкриков: «Арфистка, давай!» в свой адрес и в адрес арфы получала постоянно…

Я же ни разу в своей прежней жизни такого количества аплодисментов мне одной не слышала. И даже растерялась немного от всех этих криков и довольных возгласов.

А Гаур, видя, что я немного испуганна такими бурными овациями, вышел из-за стола, подошел ко мне и, наклонившись, при всех поцеловал меня в губы. Со всех сторон полетели довольные возгласы и скабрезные шуточки, которым казалось Гаур был только рад. Он вынул из моих немного скрюченных от волнения пальцев волынку, протянул ее молодому орку и, приобняв меня, громко сказал:

‒ Пир продолжается!

А потом легко закинул меня как мешок с мукой на плечо и, ударив меня по заднице, двинулся на выход из залы.

Я заверещала от такого бесцеремонного обращения, но мне в ответ понеслись довольные выкрики и поздравления.

Едва мы вышли из залы и двери за нами закрылись, Гаур поставил меня на ноги, но почти тут же снова подхватил, на этот раз поддерживая под колени и поясницу. Лежать у него на плече попой кверху мне было не очень удобно. Но судя по выкрикам, это понравилось воинам. И Гаур, утащивший меня, был для них храбрецом и завоевателем. Кто я такая, чтобы мешать театрализованному представлению? Ну, повисела недолго головой вниз. Зато сколько оваций получила, и Гаур явно поднял свой и без того высокий авторитет.

‒ Тебя совершенно нельзя оставить ни на минуту одну. Теперь выясняется, что ты еще и на волынке играешь так, что мои воины с ума сходят! Очередной ящичек с секретом открыла? Я приставлю к тебе охрану. И только из женатых. Неженатых к тебе допускать нельзя. Уведут, украдут, похитят, а я и глазом моргнуть не успею, ‒ ворчал Гаур, быстро неся меня по коридору.

До спальни мы добрались в рекордные сроки и Гаур, как только мы в нее влетели, принялся меня целовать. Но потом вдруг резко остановился и сказал:

‒ Подожди. У меня есть кое-что для тебя.

Я недоуменно смотрела, как он достал из кармана замшевый мешочек.

‒ Я привез это из столицы специально для тебя. Садыка, когда я уезжал, настояла, чтобы украшение было из глины. Я замучил мастера-орка. Он редко такое делает, только на заказ. В основном, горшки все больше лепит. А тут сам генерал армии со своим заказом. Я хотел что-то из камней и держал путь к ювелиру, но все же передумал в последний момент. Вот, смотри! Тебе не нравится? ‒ озабоченно спросил он.

‒ Оно великолепно, ‒ прошептала я и осторожно притронулась пальчиками к голубым цветочкам.

Ожерелье, сотканное из тончайшей серебряной нити, сверкающей, словно лунное сияние. На этом волшебном шнуре нанизано множество маленьких колокольчиков. Их тихое колыхание создает вокруг ощущение магии и загадочности. Такое ожерелье кажется созданием эльфийских мастеров, а не вышедшим из рук орка, специалиста по горшкам и кувшинам. Мне показалось, что оно уместно было бы даже на волшебнице из сказки, источающей магическую гармонию и красоту. Бутоны очень нежные, и каждый по-своему неповторим. Ведь глина уникальна, и обжиг ее для каждой головки цветка был свой.

Я с замиранием выслушала и название цветка, и очередное собственническое ворчание Гаура, и улыбнулась, глядя на моего орка.

‒ Да! ‒ кивнула я, разрешая ему надеть ожерелье мне на шею. ‒ Как их много, цветочков!

‒ Да. Я попросил мастера, чтобы они как бы перекликались и перезванивались. Как колокольчики. Но при этом хотелось чего-то нежного. Совсем как ты. А настоящие колокольчики большие, и много их не получилось бы нанизать на серебряную нитку. А мне почему-то показалось, что их должно быть чем больше, тем лучше. И тогда мы с мастером выбрали вот этот цветок***, ‒ сказал Гаур, застегивая у меня на шее ожерелье.

‒ Оно чудесное! У меня никогда не было таких волшебных украшений. Спасибо, ‒ прошептала я.

У меня были и собственные драгоценности, и что-то досталось от бабушки. Но вот волшебства в них не было. А сейчас мне казалось, что это простое серебряное ожерелье пронизано им.

‒ Я принимал участие в его изготовлении. Лично следил за обжигом и лепил сам вместе с мастером бутоны. Признаюсь, и сам мастер, и его подмастерья смотрели на меня с недоумением, но все же помогали изо всех сил. Грозный генерал лепит цветочки. Но мне почему-то казалось это важным и правильным. У нас принято дарить и заваливать подарками девушку, с которой… которую… ‒ Гаур замолчал, подбирая слова, но я поняла, что они совершенно не нужны, и сама потянулась к нему навстречу.

* Гадючий лук, или Мышиный гиацинт, или Муска́ри ‒ род луковичных растений семейства Спаржевые, ранее мог включаться в семейство Гиацинтовые либо Лилейные. Латинское название рода Мускари дано по аромату цветков, напоминающему запах мускуса.

** Здесь и далее использованы слова песни «Марш О’Брайенов» в исполнении группы «Белфаст». Песня посвящена битве при Клонтарфе 23 апреля 1014 года, в которой погиб король Бриан Бору. Битва стала важной частью ирландской истории, она упоминается как в ирландских, так и в норвежских хрониках. В Ирландии битва рассматривается как событие, приведшее к освобождению ирландцев от чужеземного господства, а Бриан Бору провозглашается национальным героем.

*** Я взяла за основу работу современного итальянского художника Луки Трипальди. После обучения графическому дизайну он в течение десяти лет работал скульптором в студии Марио Ауделло в Турине, создавая маски и спецэффекты для многих оперных театров, таких как “Миланская Скала”, “Арена ди Верона”. В 1998 году он открыл собственную керамическую мастерскую в Турине. Он работает с фарфором, предпочитая неглазурованные поверхности. Большая часть его драгоценностей выполнена из черного или белого фарфора, украшена керамическими деталями, нарисованными им самим.