Глава 17. Шостакович не был боксером и силачом, но за такую игру он воскрес бы и набил вам морду!

Американский турист пошел в Тель-Авивскую филармонию имени Шехтера послушать концерт. Спрашивает у соседа: ‒ Ваша филармония названа в честь ребе Арье Шехтера, великого талмудиста? ‒ Нет, в честь Майка Шехтера, писателя. ‒ Никогда о таком не слыхал. А что он написал? ‒ Чек.

Из просторов интернета. Автор в розыске. Возможно автор музыкант.

‒ Ты думаешь, почему я так хорошо это знаю?

Урга не ответила. Она вообще смотрела сейчас в одну точку, уйдя куда-то в себя.

‒ На пяти линейках диапазон одного голоса умещается с минимальным количеством добавочных линеек. А я, как ты помнишь, играла на арфе. У нее один из самых больших диапазонов. Еще, конечно же, фортепиано и орган. И вот поэтому я очень хорошо знаю систему из двух нотоносцев, в скрипичном и басовом ключах, ‒ продолжала вещать я нудным лекторским тоном, усыпляя внимание подруги. ‒ И поэтому я поняла, что фоморы нападают не просто так. Они нападают согласно расположению нот на нотном стане.

Урга перевела на меня безразличный взгляд, и по ее щеке медленно скатилась слеза.

В палате стояла тишина. Очень похожая на ту тишину, что приветствовала нас, когда мы только въезжали в город…

…Мы въезжали в город, и хотя день только перевалил за полдень, казалось, что вечерняя тень опустилась на заброшенные улицы, покрытые мраком и тоскливым эхом былой жизни, некогда шумевшей на этих мостовых.

Орки, мощные и грозные, ступали в туманную тьму, их тяжелые сапоги гремели по каменистой брусчатке, каждым шагом вызывая, как мне казалось, потрескивание затаившихся призраков. Глаза воинов, ярко сверкающие в полутьме, отражали внутреннюю решимость и готовность бороться с любой притаившейся опасностью.

Оружие тускло сияло под пробивающимся сквозь завесу дыма светом солнца. Мне казалось, что тревога витала вокруг, пробуждаясь в каждом вздохе.

Я ехала с Гауром в плотном кольце воинов. Орки заходили в город сразу с нескольких сторон, постепенно собираясь его обследовать и зачищать от фоморов, если они еще тут остались.

Но пока мы ехали в полной тишине, и казалось, что враги просто ушли, избегая кровопролития.

Вдруг из наполовину разрушенного здания вынырнули сразу несколько фоморов. Безликие тени, окутанные мраком и холодом. Скрежет, что они издавали во тьме, заставлял землю дрожать. Но орки, неустрашимые и жесткие, встали в боевую стойку. Они выкрикивали ругательства и боевые кличи, словно заклинания.

Мечи и топоры, сталкиваясь с тенью, рассыпались снопами искр и взрывами магии. Воздух затянуло вихрем дыма и пепла. Боевые кличи не злили фоморов и не могли вызвать их на яростную схватку. Чудовища оставались бесстрастными, а каждое движение дымняков было выверено и отточено. Силуэты орков метались в полутьме, и их рычание вторило воинственным выкрикам.

Бой длился недолго, и мы с Гауром в схватку даже не вступали. Гаур мне вообще запретил пользоваться моими рогами. Он сказал, что воинам нужно выпустить пар. А фоморы уходят, если кто и промешкает, то у нас все равно численное преимущество. Я не спорила. Я пристально вглядывалась в сердце старого города, где кипела битва теней и воинов.

Вот так медленно продвигались мы к ратуше, чей высокий шпиль возвышался над городом. И оглядываясь назад, я видела, что за нами дым уходит. Он стелется по мостовой и исчезает, собираясь в рваные клубы, похожие на кучи черной ветоши.

У ратуши Гаур спешился, снял меня с лошади, и, обнажив меч, вошел в здание.

Создавалось впечатление, что ее только что в спешке покинули люди. Валялись вещи, как будто их бросили, убегая. Были распахнуты двери, но заметных разрушений не было. Город, как мне объяснили, при фоморах словно застывает, и разрушаться начинают его окраины. Постепенно руины охватывают все больше и больше, и только если фоморы очень долго задерживаются, разрушения подбираются к ратуше.

Этот город сдавался и снова захватывался несколько раз. Правда, до ратуши орки дошли сегодня впервые.

Гаур с отрядом добрался до пиршественной залы, и мы остались в ней. Гаур отдавал приказы и слушал сводки и донесения.

Я же тихонечко сидела на высоком кресле. Гаур периодически находил меня глазами и убедившись, что я никуда не влипла, а сижу как пришитая, успокаивался и продолжал руководить освобождением города.

К вечеру уже подтянулись обозы с провизией, и город был полностью взят. И снова был пир. Поднимались тосты. Брон Речистый, оказывается, почти все время руководил подобными пирами. Урга сидела рядом со мной и очень гордилась им. Она все время указывала мне на него глазами, когда он вставал с очередной речью, как бы говоря: «Мой-то каков молодец!».

Я улыбалась ей, и только один раз в ответ указала взглядом на Гаура, который сидел от меня по другую руку. Подруга закатила глаза.

Было много выкриков в уже привычном для моего слуха стиле орков. И я снова играла на волынке и пела. Играла много. Ко мне присоединились еще два волынщика, они подхватывали старый марш весьма бодро. Более того. Мне предложили несколько новых куплетов, и выступление прошло просто великолепно.

Только вот Гаур был чем-то сильно озабочен. Нет, он поднимал кубки, весело смеялся над шуточками. Сам громко шутил и хвалил своих командиров и солдат, что присутствовали на пиру.

Но я успела его хорошо узнать, несмотря на столь короткое время. И видела, когда он был и в самом деле спокоен и расслаблен. Сейчас он был явно встревожен и напряжен.

Пир продолжался до глубокой ночи, и я, если честно, очень устала. Гаур привычным движением подхватил меня и перекинул через плечо самым варварским образом, громко сообщив всем, что пир может продолжаться, а у него образовалось дело поважнее. В ответ тоже уже привычно донеслись похабные шуточки, а меня кверху попой понесли из залы. Но выяснять, всегда ли мы так будем покидать пиры, я не спешила. Куда больше меня интересовало, почему он так беспокоится. О чем я и спросила, как только меня за дверью поставили на ноги и обняли за талию, позволяя идти самой.

‒ Мне не нравится это отступление фоморов. Почему? Куда они ушли? С чем это связано? Вопросов много. А вот ответов на них у меня нет, ‒ хмуро сообщил он, пока мы шли в спальню.

Спальня была примерно такая же, как и в предыдущей ратуше. В ней уже навели порядок. И даже вещи из наших походных мешков уже были тут.

‒ А какие у тебя мысли по этому поводу? ‒ спросила я.

Гаур устало потер глаза, а потом принялся разоружаться. Он не отвечал, снимая меч, потом кинжал, потом еще много всякого металлического оружия. Я даже и не знала, что у него в сапогах какие-то крюки. Для чего они? Хотя лучше не знать.

‒ Я думаю, что они ждут.

‒ Чего? ‒ встрепенулась я, развязывая шнуровку на платье.

‒ Кого. Тебя они ждут, ‒ ответил он и пристально посмотрел на меня.

Я так и замерла с развязанной шнуровкой. Только вот взгляд Гаура вовсе не был прикован к моей груди. Он смотрел мне в глаза и был очень серьезен.

‒ Меня-я? ‒ испуганно заикаясь, проблеяла я и плюхнулась на кровать.

‒ Да. Я успел обсудить это. Все мои командиры уверены, что и наша сегодняшняя победа, и отступление фоморов связаны с тобой. Звук, пронесшийся над армией, заставил их повернуть и скрыться. Мне даже показалось, будто они сначала не верили в твое существование, и все пришли убедиться в том, что ты существуешь. А когда они услышали тебя, то сразу же отступили. Город был взят с минимальными потерями. Чаще дымняки даже не вступали в схватку, а просто уходили в сторону гор, ‒ припечатал меня Гаур словами.

‒ Но… Я не хочу! ‒ затрясло меня.

‒ Боюсь, что теперь поздно рассуждать на эту тему. Остается только ждать. Я не могу отправить тебя в столицу Эриу, ‒ сказал Гаур, продолжая твердо смотреть на меня.

‒ Почему?

‒ Потому что это не решит проблему, а только повлечет за собой много жертв. Потому что я уверен, что фоморы пойдут за тобой. Я бы многое дал, чтобы все изменить. Мне нужно было, едва ты добралась до действующей армии, не теряя времени отправить тебя в столицу к моей родне. Но я и помыслить не мог, что все так обернется, ‒ и Гаур отвел взгляд и устало потер лоб.

‒ И что мы будем теперь делать? ‒ испуганно спросила я.

‒ Я пока не принял решение. На утро назначено совещание, чтобы определить наши дальнейшие шаги. Этот вопрос я не вправе решать один. Возможно, придется отправить гонца в столицу Эриу в Совет старейшин, ‒ ответил он и принялся раздеваться.

‒ Ты снова уедешь? А я?

‒ Нет. Я не уеду. Тебя в Эриу я взять не могу. А оставить тут одну? Такой вопрос даже не стоит. Так что поедет Брон, ‒ и Гаур кинул на сундук свою рубаху.

‒ Гаур, мне страшно, ‒ шепотом сказала я.

И почти тут же оказалась в его крепких руках. Он прижал меня к себе и запустил руку в волосы, начиная распутывать пряди.

‒ Ты не представляешь, как мне страшно, маленькая. Никогда прежде не было такого. Я вообще думал, что не испытаю это чувство. Но вот сейчас мне тоже страшно. Страшно, что не успею. Страшно, что ты пострадаешь. Страшно, что потеряю тебя, ‒ шептал он, распуская по плечам мои волосы.

‒ Давай бояться вместе, ‒ подняла я на него глаза.

‒ Нет. Мы будем вместе сражаться. Только вот я очень тебя прошу. Не делай, пожалуйста, глупостей. Ладно? ‒ попросил он, нежно целуя меня.

‒ Ну что ты? Какие глупости? ‒ слабо улыбнулась я.

Мое дыхание сбивается, когда губы Гаура находят мои. Он быстро подхватывает меня и укладывает на кровать.

Я прикасаюсь к его обнаженным плечам и тянусь сама, пробуя его кожу на вкус. Гаур разгоряченный. Я слизываю соль с его кожи, легкий мускус возбуждения, смешанный с жаром и усталостью после сегодняшнего штурма.

Я дрожу, но уже не от страха. Мои пальцы впиваются в его широкие плечи, ногти царапают кожу, а Гаур целует меня, разжигая костер.

‒ Гаур… ‒ выдыхаю я и сама не узнаю свой охрипший голос.

Мои бедра подаются вперед, но Гаур не спешит.

‒ Я хочу, чтобы ты прочувствовала каждую минуту со мной. Хочу, чтобы ты горела страстью и забыла про страх, неуверенность и ужас перед завтрашнем днем. Все это не важно, пока мы вместе, ‒ шепчет Гаур, спускаясь поцелуями к моей груди и начиная быстро избавлять меня от одежды.

Гаур проводит языком по моей коже очень медленно, и я выгибаюсь, издавая тихий стон. А его руки стягивают с меня одежду, швыряя ее куда-то в сторону с кровати. Я и понять не успеваю, как оказываюсь под ним совершенно обнаженной. Гаур опускает голову между моих раскрытых ног и жарко дышит на влажное розовое тепло. Я уже не могу что-то говорить и только тяну его за волосы, требуя большего. И когда только я успела стать такой отзывчивой?

Гаур подчиняется, раздвигая складки, медленно и глубоко проводя языком, как будто наслаждается каждым моим содроганием. Я сжимаю бедрами его голову, а Гаур дразнит меня, скользя языком то кругами, то жадно ныряя в глубину.

Гаур нависает надо мной и ведет рукой вверх, по моему животу, потом его рука ложиться мне на грудь, и он сжимает пальцами сосок, который твердеет под его прикосновениями. Я снова выгибаюсь, выдавая неразборчивые звуки, похожие на сбивчивый лепет и отчаянную мольбу о большем.

Мои бедра сами идут ему навстречу, и я тянусь к завязкам, его штанов, которые по какому-то недоразумению до сих пор на нем. Гаур сам быстро сбрасывает их, и моя ладонь тянется к нему. Я обхватываю его так смело и уверенно, как будто делаю это не впервые. Словно мы вместе уже очень давно, и я не ведаю, что такое смущение вчерашней девственницы.

Гаур медленно вводит в меня палец, а потом еще один. Он сгибает их и тут я теряюсь, запрокидываю голову, и громко кричу, кончая.

‒ Гаур… ‒ шепчу я.

Мои пальчики прикасаются к его лицу, и я тяну его на себя. Гаур крепче впечатывает меня в кровать. Наши тела скользкие от пота. Глаза Гаура безумные, зрачки расширены, губы приоткрыты и снова прорезываются клыки. Мои ноги обвиваются вокруг его бедер, притягивая его еще ближе.

Он направляет себя к моему входу, замирает на миг и наши глаза встречаются.

‒ Я люблю тебя, моя маленькая. Безумно люблю, ‒ шепчет Гаур мне в губы.

‒ Я люблю тебя, Гаур, ‒ отвечаю я. ‒ Единственный. Навсегда.

Гаур входит плавно, и я чувствую, как мое тело раскрывается навстречу, как сбивается наше дыхание, как все глубже и глубже тону в этом мужчине. А потом Гаур словно срывается. Он двигается быстрее, жестче. Мне кажется, что мы двигается вместе просто в бешенном ритме. И каждый его толчок как клятва. Как мольба. Как обет. Как обещание, которое невозможно нарушить.

Мои ногти впиваются в него, и я скрещиваю ноги на его бедрах. Гаур зарывается в мою шею, вдыхает запах моей кожи, моих волос.

‒ Ты такая влажная, такая отзывчивая, каждый твой вздох, каждое движение бедрами разжигает во мне огонь, который только ты можешь погасить, ‒ шепчет мне мой мужчина.

Мир сужается до моих стонов, ударов наших тел, жара объятий. И тут Гаур находит нужную точку, и я снова срываюсь, заходясь в оргазме, и издаю низкий надрывный стон наслаждения. Это словно служит пусковым щелчком, потому что Гаур рычит, изливаясь в меня, и наше общее наслаждение почти опаляет нас.

Гаур валится рядом, притягивая меня к себе. Мы запыхавшиеся, спутанные, истерзанные. Но это мы. Как единое целое. Которое никому не дано разъединить.

Я прижимаюсь к нему, кладу голову ему на быстро вздымающуюся грудь и так замираю. Его руки крепко обнимают меня, защищая и уберегая от всего мира. Я растворяюсь в его объятьях, уверенная, что дальше все будет непременно хорошо.

Но утро сразу после завтрака навалилось на нас проблемами.

Фоморы ночью атаковали. При этом делали это несколько странно. В разных частях города и с разным интервалом. Гаур хмурился, отмечал на карте города те места, где появлялись фоморы, и пытался найти причину. Раньше дымники так не делали.

Я сидела тихо, как мышка, и никуда не лезла.

Так прошел один день. А за ним второй. Урга и Брон стали собираться в дорогу. Гаур отправлял их в столицу Эриу. Им было необходимо все обсудить с Советом старейшин. Урга обещала проведать Садыку и отвезти ей письма и приветы.

Только вот никуда отправиться они не успели.

Брон, объезжая город во время своего дежурства, напоролся на фоморов. Они храбро сражались, да и помощь подоспела, но он был ранен. И теперь лежал без сознания в походном госпитале под присмотром Лорри. Главный лекарь и наша с Ургой подруга поджимала губы, хмурилась и отказывалась давать какие-то прогнозы. Но по ее хмурому виду было видно, что дела у Брона обстоят не самым лучшим образом. На Ургу было страшно смотреть. Подруга посерела и похудела. Она сама сидела возле постели Брона и поила его отварами трав. Они с Лорри постоянно что-то пробовали, но Брон так и не приходил в сознание.

Мы несколько раз приходили с Гауром в госпиталь. Гаур был мрачен и было видно, что он сильно переживает за друга. Нападения на город продолжались. Хотя обычно на зимний период фоморы уходили в горы. Сейчас же они атаковали. И теперь точки, в которые они били, стали повторяться. Понять хаотичность их нападений никто не мог. И предугадать, куда будет следующий удар, тоже.

Армия несла серьезные потери. Гаур делал все возможное, но фоморы появлялись буквально из ниоткуда.

Я сидела рядом с Ургой. Гаур оставлял меня в госпитале одну под присмотром Урги и Лорри. Да и муж Лорри, Лоррак Лезгрим, друг Гаура, как правило, был где-то рядом.

Я пыталась что-то придумать, и у меня не выходило. Я не воин. Я слабая куколка. Маленькая, всю свою прошлую жизнь будто бы простоявшая за стеклянной витриной, вместе с фарфоровыми статуэтками моей бабушки. И вот теперь мне требовалось принять сложное решение.

Я не могла его принять одна. И я пришла к Урге. Она сейчас была плохим советчиком. Слушала вполуха, а порой мне казалось, что вообще не понимает, что я говорю. Но мне другого было и не нужно. Я не могла пойти к Гауру, предвидя его реакцию. И вот сейчас сидела рядом с Ургой, которая вытирала бисеринки пота со лба Брона Речистого.

‒ Урга, ты знаешь, что такое нотный стан? ‒ спросила я негромко.

‒ Нет, понятия не имею.

‒ Давай я расскажу?

‒ Зачем? ‒ не поняла подруга.

‒ Мне очень нужно, ‒ ответила я.

‒ Ну хорошо. Рассказывай, ‒ безразлично согласилась подруга, и я начала свой рассказ.

Я много раз это делала, когда преподавала в музыкальной школе. Я рассказывала своим ученикам, как впервые была предпринята попытка записать музыкальные фразы. Что "Гимн Никале"* ‒ это самая древняя мелодия в мире. И что написана она совсем не привычными нам точками с хвостиками на пяти линейках. А с помощью рисунков. И что Эпитафическая стела Сейкилос** была самая старой песней, известной целиком. И как один ирландский инженер, из страны, в которой была символом моя арфа, взял эту стелу домой и опилил у нее часть строфы. Просто потому, что думал использовать ее в качестве подставки для цветов, и мы чуть было не потеряли первую песню.

А потом я перешла к изобретению нотного стана. О том, что сначала была одна линейка. Потом к ней добавилась еще одна. А вот уже после появились четыре линии, а также пространство между ними, что позволило более детально указывать высоту тона.

Я неторопливо рассказывала про ключи, про то, что довольно долго линеек было всего четыре***. Гораздо позднее стал использоваться и нотоносец из пяти линеек.

Я рассказывала и понимала, что Урга меня почти не слушает и мало что вообще понимает. Но мне нужно было успокоиться, чтобы перейти к главному.

И я, не меняя тембра голоса и успокаивая себя и Ургу, приступила:

‒ Так вот, фоморы нападают не просто так. Я, когда сидела за спиной Гаура и наблюдала, как он отмечает места нападения фоморов, волей-неволей начала напевать получающуюся мелодию. Если расчертить пять линеек в виде улиц на карте города, то получится гимн, который теперь поет каждый орк перед битвой, ‒ понизив голос, сказала я.

Всюду слышен Эйры зов!

Тысячи ее сынов

Не щадя своих голов

Выйдут биться в поле…

Поднимайся, Ворон, ввысь!

Эй, на флангах, подтянись!

‒ Фоморы его как будто показывают в своих нападениях. Там довольно незамысловатая мелодия. Только вот последнюю ноту они не завершают. И я знаю, где это место на карте. Они ждут там меня, Урга. И мне очень страшно. Кроме меня, никто понять этого не смог бы. Это послание мне, и нападения не прекратятся, пока я туда не приду. Я зачем-то нужна фоморам. И мне страшно, Урга. Очень страшно. А еще я знаю, что должна пойти. Просто обязана, ‒ продолжила я все тем же спокойным размеренным голосом, что так замечательно усыпляет учеников.

Урга не отреагировала.

‒ Помнишь, ты мне говорила, что веришь в то, что куклы попадают в ваш мир не просто так? Они попадают, чтобы что-то изменить, исправить. И я не имею права отступить. Меня сюда за этим и отправили. Сейчас умирает Брон. А если в следующий раз на такой же походной койке госпиталя окажется Гаур? И что я буду тогда говорить? Что думать? Что я не пошла? Что струсила? Что недостойна его любви? Мне страшно, Урга. Но я не могу не пойти, ‒ и я посмотрела на Ургу.

Она встала и подошла к тумбочке, что стояла здесь же в палате. Порылась среди стоявших там пузырьков и протянула мне один.

‒ Вот, возьми.

‒ Что это? ‒ удивленно вскинулась я.

‒ Это настойка на основе нескольких трав. В том числе и мака. Гаур заснет. И проспит до утра. Ты сможешь уйти от него, и он не проснется. Она ему не повредит. Даже голова не будет с утра болеть.

‒ Урга? ‒ потрясенно посмотрела я на подругу.

‒ Утром он бросится за тобой. Так что сама рассчитывай время.

Ее голос был глух и безэмоционален. Слезы лились из ее глаз, и я встала и порывисто обняла ее.

‒ Я не могу пойти с тобой, как ты сделала это тогда для меня. Но я буду все время желать тебе удачи. Сделай то, что должна, ‒ обняла она меня в ответ.

‒ Спасибо.

Возможно, я делаю глупость. Возможно, мне следовало все рассказать Гауру. Но…

Это мое дело. И я должна справиться. Просто обязана.

* Хурритские песни ‒ это коллекция музыки, записанной клинописью на глиняных табличках, найденных при раскопках царского дворца в Угарите, древнем торговом городе-государстве восточного Средиземноморья, находившимся на территории современной Сирии. Датируется приблизительно 1400—1200 годами до н. э. Одна из 36 табличек сохранилась почти полностью и содержит хурритский гимн Никкаль № 6. Это древнейшая из известных на сегодняшний день почти полностью сохранившихся записей с системой фиксации музыки с помощью письменных знаков.

** Эпитафическая стела Сейкилос 1-2 века н.э., Древняя Греция. Была найдена возле современного Айдына, сегодня это западная Турция. Сейчас экспонируется в Национальном музее Дании, Копенгаген. Около 1883 года ирландский железнодорожный инженер Эдвард Персер нашел ее, забрал домой, подпилил нижнюю часть столбика, чтобы жена могла использовать ее в качестве подставки для цветочных горшков. Этот маленький памятник делает необыкновенным не только текст, но и то, что мы до сих пор слышим его мелодию. В песне сказано: "пока ты жив, сияй и не погружайся в горе; жизнь длится недолго, и время заберет то, что ей принадлежит."

*** Прообраз современной нотации был придуман Гвидо д'Ареццо, итальянским монахом-бенедиктинцем, музыкантом и теоретиком, в начале 11 века. Он считается изобретателем нотного стана. Гвидо д'Ареццо также придумал систему сольмизации, используя слоги из гимна святому Иоанну: Ut, Re, Mi, Fa, Sol, La. Эти слоги позже эволюционировали в знакомые всем Do, Re, Mi, Fa, Sol, La, Si. Так что дальнейшее распространение нотной грамоты по всему миру и привычная нам система записи музыки в значительной степени его заслуга.