Глава 11

Маргарета так и не смогла до конца понять, почему отец ушел от них. Он прожил в Стрёммар одиннадцать лет, придя в дом невесты по обычаю альвов. Дочку обожал, даже когда она по детской наивности довольно некрасиво подшучивала над ним с помощью магии, проснувшейся у нее, как и положено, с рождения.

У отца магического дара не было совсем, и он восхищался этим явлением искренне, с каким-то непреходящим юношеским восторгом. «Твоя мама — настоящее живое чудо, как я мог не влюбиться?» — говорил он ей, всегда посмеиваясь при этих словах.

Но все-таки настоял, чтобы у нее самой было кроме домашнего и кланового еще и человеческое имя.

Соседи приняли его, хоть и с заметной ревностью. Они испокон веку жили на этом озере и брали воду из этой реки, приносили дары своим домашним покровительницам, а те платили им взаимностью. Полынья не замерзала, речка не пересыхала, паводок по весне был умеренный. Урожай созревал в срок, а рыба ловилась в любую погоду.

Та самая соседка Брунхильд как-то остановила ее на улице, по дороге из школы, поболтать обо всем на свете. Это было в первом классе, Марго очень радовалась, что мама отдала ее учиться в обычную школу с соседскими детьми и тоже ходила пешком, как все, пусть и умела уже использовать короткие пути.

Она хорошо запомнила, как рослая, уверенная в себе женщина в расцвете лет смотрит на нее одновременно покровительственно и почтительно. Наверное так смотрят заслуженные дворецкие на детей своих высокородных хозяев.

«А батюшка твой, Ханс, уж почитай восьмой год здесь, да всё такой же веселый ходит и всему удивляется, будто в сказку попал…».

Он и сам говорил, что живет как в сказке со своими любимыми девочками. Простой парень Ханс, каких полно в каждом дворе, вдруг попал в совсем другой мир — уехал из города и поселился в доме нестареющей волшебницы, и она родила ему дочь с волосами как звездный свет… Это ли не история, какие рассказывают по вечерам у огня?

Но каждая сказка когда-нибудь заканчивается. Нет, он не влюбился в другую, они с мамой не ссорились, ничего такого. Просто спокойно разошлись. Второй раз женился уже спустя несколько лет, и жену себе нашел без магического дара. Мама кажется была этому даже рада.

Марго примерно раз в месяц навещала новую семью отца, где к ней относились приветливо, но не более, чем предписано вежливостью. Отец устроился в издательство и редактировал какую-то художественную литературу, сохранив такой же слегка восторженный взгляд на вещи, но, похоже, настоящее волшебство предпочел любить больше на страницах книг, чем в жизни.

После ужина и болтовни о пустяках Брекк и Литтендроппе вышли на озеро. Пожалуй только здесь Маргарета могла мыслить себя другим именем. Невидимый, но ощутимый взор Бабушки Сёй одобрял такие мысли.

Свежий серебристый снег хрустел под ногами. В глубокой, пронизанной иглами звезд черноте неба медленно плавали зеленые и розовые ленты — пояс Хольды, северное сияние, аврора бореалис. Лицо мамы в зеленоватом его свете выглядело не человеческим и не молодым, но от этого не менее прекрасным.

— Ну а как твоя важная работа, Дроппе? Это из-за нее от тебя попахивает мертвечиной, морозом и смертью?

— Ух… Мама… Ну ты вот не в бровь, а в глаз, — несколько нервно усмехнулась Марго. — Я как раз хотела рассказать тебе. И может быть попросить помощи. Я, наверное, и сама смогу распутать это дело, но почему-то кажется, что надо торопиться.

— Йоль на носу. Надо закончить дела, — понимающе кивнула Брекк.

Маргарета взяла мать за руку и принялась рассказывать историю Ханса, Ленни, архивариуса Бендта и несчастного Акселя Поульсена.

После того, как они с напарником, не без помощи кулька с пончиками и обещания замять дело с кражей этого кулька, убедили мальчишек вылезти из подвала и отправиться в госпиталь, ослепший Ханс сперва долго плакал, а потом мальчишки на два голоса рассказали, что накануне того самого дня, когда нашли труп Поульсена, они снова сбежали из приюта фру Кляссель, и в подворотне близ рынка прятались за мусорным баком. Именно оттуда они и увидели, как «нервный» торговался с «толстым» за книжку, махал руками и ругался. И видать не сторговался, потому что «толстый» достал из-за пазухи «какую-то черную дрянь» и тут у них обоих — Ханса и Ленни — сильно заломило в голове, оба аж на землю попадали. А когда Ханс открыл глаза, то и Ленни куда-то делся, и «нервный» уже сбежал, а книжку уронил, и «толстый» к этой книжке потянулся, а из книжки как долбануло синим, прямо в его черную дрянь, которую он в руке всё еще держал. Да так долбануло, что «толстый» упал, как мешок с кирпичами. И только Ханс хотел вылезти из своего укрытия, как с другой стороны подворотни вышел «длинный» и давай «толстого» обнюхивать. И книжку подобрал, а она ему ничего не сделала. А потом глянул прямо на Ханса, ухмыльнулся нехорошо и рукой так повел, что-то пробормотав. И Ханс ослеп. А уж потом и пополз оттуда, нашаривая себе путь руками. И тогда Ленни, который благоразумно отполз за угол десятью минутами ранее, поймал его и отвел в подвал, надеясь, что через пару дней заклинание спадет и его друг прозреет и сможет нормально говорить. А вот остаточные действия «той черной дряни» и помогли Марго поймать Ленни на площади.

Она старалась рассказывать, сохраняя лексику мальчишек, и передавать матери через прикосновения те ощущения, которые она сама накопила за всё расследование. Странный запах боевой магии на мальчишках — нездешней, но человеческой. Отголоски морозной стихии, так хорошо знакомой альвам из «Погоды для вас». Гнилостную тошнотворную ноту самодельного артефакта, который Поульсен принес с собой на свидание с Бендтом. Странно только, почему от него самого этим не пахло…

— Это морозные чары очистили его, — негромко ответила на невысказанный вопрос мама. — Только видишь, и самого его убили тоже. Стихийная магия не терпит присутствия такой гадости. Ты собрала всю цепочку правильно, мне нечем тут тебе помочь. Я не знаю, что это за магия от того чужака, и не могу понять кто он.

— Час от часу не легче. И как теперь узнать?..

Мама пожала плечами.

— Спроси кого-нибудь, кто разбирается. Хольду, или кого-то из сильных магов.

— Хольда с нами не разговаривает.

Брекк вздернула брови.

— С кем?

— С полицией.

— А, ясно. Ну…

— Да ладно, это уже моя задача, я и так тебя утомила своей работой. Расскажи лучше, как прошел твой год. Соседи, я слышала, благодарны за хороший урожай.

— Расскажу, но сперва разреши задать и тебе вопрос. Я ни в коем случае не хочу лезть в твои личные дела, но… Твоя работа как-то связана с любовными чарами, которые ты на себя наложила? Они довольно сильные, и, я вижу, причиняют тебе неудобство… Может помочь тебе их снять?

Маргарета молчала почти целую минуту. Мама не перебивала и не торопила. В тишине был слышен скрип снега, но только от одной пары ног. Под ногами Брекк снег не скрипел.

— Нет. Я сама.

— Хорошо, — кивнула мама и улыбнулась. И больше вопросов на чувствительную тему не задавала.

Снова заговорили о пустяках, делились новостями. Марго будто хотела засыпать неловкий момент множеством слов, как снег засыпал поверхность озера.

— … а еще соседка стала делать такие миленькие светилки для детей на палочке, перед Йолем они расходятся десятками. Она клеит на ручку звездочку из фольги, ну а я делаю так, чтобы она светилась. На пару дней хватает. Детишки так радуются…

— Тратишь магию альвов на копеечные поделки? — это могло бы звучать упреком, если бы мама не улыбалась совершенно по-доброму, скорее пародируя большинство ревнителей чистой и высокой магии.

Маргарета кивнула.

— Трачу. Всю потратила почти, вот приехала к тебе восстанавливаться.

Мама беззвучно хихикнула.

— Ну Венди-белый наверняка тебя бы одобрил. Как обычно.

— Дядя Вендскель? Ой, вот представляю, как наши смотрят на его занятия керамикой.

Мама покачала головой.

— Искусство или ремесло не может быть предметом осуждения. Сейчас городская молодежь гордится тем, что ничего не умеет делать руками, но это просто мода, она пройдет. А предметы — останутся.

— Мам.

— Что?

— А дядя Вендфель, Венди-черный… Про него ничего не слышно в последнее время. Он вообще чем занимается? То есть, чем-то он в человеческом мире занимается?

Мама пожала плечами.

— Понятия не имею. Я его видела довольно давно. И мы не говорили о его занятиях, больше о погоде и поэзии.

— Точно?

— Дорогая моя, ну не допрашивай меня пожалуйста, ты же приехала отдыхать от работы, кажется.

— Угу… А другие твои… родственники?

— Они и твои родственники, Дроппе.

Маргарета взглянула на мать, но ничего не сказала.

Та снова улыбнулась.

— Пойдем домой. Я спою тебе колыбельную, как в детстве. А завтра, если захочешь, расскажешь мне, почему вдруг тебя так заинтересовали дела клана. Хороший сон порой дает нужные ответы на многие вопросы.

Сварт сидел, поджав ноги, на своем месте в Зале Собраний. Рядом так же неподвижно сидели сородичи. Зал — точнее, подземное пространство, — был очень старым. Никаких знаков, символов для украшения, золотых рогов над крышей. Сюда приходили говорить те, кто и так знал о себе и окружающих правду. Хотя последние пару столетий Сварт в этом сомневался. Вот проблема тесного общения с людьми, начинаешь подвергать сомнению простейшие вещи.

Огонь вспыхнул вовремя. Обычное пламя, разведенное кремнем. Такой же костер горит сейчас в подземном мире, отражается во всех Девяти Мирах. Искры этих костров летят над черными реками, закованными льдом, выше, к звездам, становясь звездами. Может, какое-то дитя человечье увидит искру, летящую мимо ночного окна, и жизнь его навсегда изменится.

Они сидели молча. Сварт скользил взглядом по знакомым лицам. Его братья и сестры, дети огня и воздуха, сила и тайна. Как так вышло, что он отдалился, что приходит сюда гостем?

Ответ знали все.

Черная кровь на снегу и холодный очаг. Ветер тянет за расшитые рукава тех, кто уже не встанет. Тогда серебряные жилы в недрах горы Скаты за одну ночь стали оловом. Президент Академии Наук приехал и развел руками: это нонсенс. В то время мало прислушивались к простым рудокопам, было модно сомневаться во всём, и в магии прежде всего.

По стенам задвигались тени. Силуэты оленей, волков, медведей. Гигантские кошки, цверги с молотами, драконы. Кто-то из теней бледнел, теряя силы, кто-то, напротив, поглощал других, наливаясь темнотой. Это не было разговором в полном смысле слова. Ожившие воспоминания, попытки переиграть прошлое и предсказать будущее. И здесь, как и всегда, каждый действовал только за себя.

Сварт встал.

— Я прошу на время перейти на обычный язык. Хочу кое-что обсудить.

Льюн вздохнул.

— Сварт, это собрание не для решения вопросов. Просто встреча перед Йолем. Хочешь обсуждать — проси Совет собраться.

— Пока что это разговор не для Совета.

— А нас, значит, можно мучить, — проворчал Альфорлиг. — Что же, говори. Надеюсь, это хорошая история. Мы совсем перестали их рассказывать у огня.

— Наша молодежь кое-что устроила во Фрингене… — начал Сварт.

— Я не поняла, — сказала Орред, когда он закончил. — Что такого произошло? Эта выходка недостойна упоминания даже в словах, не говоря уже о стихах.

— Она сильно встревожила людей. Молодняку лучше держаться от них подальше.

— А что, люди теперь только твои охотничьи угодья? — спросил Арк. — Так было всегда, от них тоже приходили к нам испытать силы.

— Арк, времена давно изменились.

— Времена одинаковы, — старый альв предупреждающе поднял ладонь. — Не считай, что мой ум замерз, Сварт. Прекрасно помню, сколько лет прошло с убийства последнего дракона. Я даже ходил в синематограф… пятнадцать лет назад?

— Тринадцать, — поправила его Орред.

— Спасибо. Молодежь должна перекипеть, прокалиться. Если они с этим справятся — молодцы, если нет, сам знаешь — таким в клане не место. Просто нужно еще немного времени.

— У людей столько времени нет. Они начнут решать эту проблему.

— Люди вечно горячатся.

— Сварт, ты считаешь, это может повлиять на наши договоренности? — спросила Флода.

— Именно.

— Но это же пустяки.

— А мы из-за пустяков никогда никакие договоренности не разрывали, не так ли? Последняя война кланов, после которой от нас ушли даже цверги…

— Пожалуйста, — поморщился Альфорлиг. — Вот это еще свежие раны. И напомню, не все из присутствующих были на одной стороне.

— Поэтому мы и видимся здесь, рубить друг друга в Зале Собраний — совсем невежливо, — спокойно заметил Льюн.

— Я не знаю, кто это сделал, — сказал Сварт. — Но думаю, что выясню, рано или поздно. Если успею раньше человеческих служб и ничего серьезного больше не произойдет, передам их вам. Если нет — они уже не ваши.

— Слова перед этим огнем — больше, чем клятва, — пробормотала Орред. Сварт кивнул.

— Я не понимаю, почему разговор неизменно сводится к людям, — снова заворчал Альфорлиг.

— Мы все с ними в родстве.

— Гордиться нечем.

— И потом, не друг про друга же сплетничать, тут ничего нового, — добавила Флода. — Давайте уже посидим спокойно, нам это редко удается.

Все разошлись, остались только Сварт и Льюн.

— Ты тоже думаешь, что я беспокоюсь из-за чепухи? — прямо спросил Сварт. Льюна он уважал.

Старый альв (а он действительно был стар — как иссохшая ветка вереска, чье имя носил) пожал плечами.

— Если я скажу — да, ты свое мнение сразу изменишь?

— Нет.

— Я понимаю твое беспокойство. Но остальным нужны более веские причины.

— Когда они появятся, радости будет мало.

— Посмотрим. Кстати, скоро наведаюсь во Фринген.

— Дела?

— Выставка Торвальда Оксе, мы были знакомы. Меня попросили написать статью для каталога. Как его картины выглядят с нашей стороны.

Сварт напряг память.

— «Альвы и люди. Сквозь столетия»?

— Да. Он, конечно, честно старался нарисовать всё, как я рассказывал, но получилось что-то свое. И почти всех замотал в эти древние тоги, мы здесь такого не носили.

— Поддувало бы, — согласился Сварт. Торвальд Оксе скончался больше сотни лет назад, к его памятнику приходят студенты Академии художеств перед сдачей экзаменов, дотронуться до бронзовых кистей в мраморной руке — на счастье. А Льюн помнит живого Оксе и те времена, которые тот пытался нарисовать.

— Ты отправишься к Скате? — спросил Льюн.

— Как всегда. Сразу после Йоля.

Если бы у него спросили, в какой день это произошло, он не назвал бы дату. Но каждый год созвездия с металлическим звоном сходились над его головой в нужные пазы, и снова начинался тот самый путь. С холодным домом за спиной и голосами тех, кто хотел его догнать. Добить, оставить среди белого молчания.

— Отнеси мое слово горя.

— Спасибо, Льюн.

— Ты знаешь, мы всегда готовы тебя принять.

— Я не готов объявлять клан погибшим. Кто-то еще мог выжить.

Старый альв покачал головой.

— Пора, огонь догорает.

Уже после прощания, когда они разошлись в стороны, Льюн вдруг обернулся и крикнул:

— Сварт, а синематограф? Стоит идти-то?

— Не советую, — честно ответил он.