Глава 13

Йоль

Говорят, Йоль — страшное время. Мир беззащитен, как и его обитатели, а проклятия сильны. Словно мягкая черная пыль укутывает эти ночи, и не все проснутся теми же. Самое холодное место года, где время останавливается, и ледяной осколок вонзится в сердце, в глаз, скуёт душу коркой — не заметишь.

Чьи-то руки плетут заклинание.

На самом деле, это очень просто, как и все вещи, о которых говорят тысячи лет. За такое время истинное значение забывается. Это недолгая остановка дыхания перед новым вдохом, перед слабо разгорающимся солнечным светом на востоке. То, что чувствуют все, но объяснить могут только немногие. Поэтому вокруг годовых праздников столько слов и обычаев.

Это будет верное заклинание, сложное, но оно того стоит. Подобного не было уже давно.

Дети приплясывают у стола в ожидании подарков. Еще не Рождество, но ведь никто не хочет, чтобы его съел Йольский Кот? Значит, нужна шерстяная обновка. В хорошем доме не забудут и о колпачках для ниссе. Яркие узоры, переплетение ниток с пожеланиями по крайней мере согреют, а то и уберегут от чего похуже.

Ниссе в здании разведки довольно ухает, обнаружив почти годовой запас носков и две новые жилетки с медными пуговицами.

Старшие могли бы почуять и остановить, но в этом-то и прелесть, и красота. Почти жаль, что не с кем поделиться, как они это придумали и как осуществят.

Сварт сидит, прислонившись к склону Скаты. В небе пляшут огни. «Лисьи хвосты», «танцоры», «костры мертвецов» — как их только не называли. Он не чувствует холода, на каменной стене за ним вспыхивают и исчезают светлые прожилки. Ската точно пытается вспомнить — как это, как раньше? Когда чертоги внутри были освещены и звучали голоса, когда ее жилы были полны серебра. Седой сгорбленный вигт в красной одежде выходит из горы, медленно подходит к Сварту, садится рядом. Он знает — последний хозяин не войдёт внутрь, не скажет слова, от которых Ската снова оживёт. Но он вигт, хранитель места, он не может терять надежду. Сварт, не глядя, кладёт руку ему на плечо, и продолжает смотреть в небо.

Они спрячут — кусок заклинания там, прядь из слов здесь. Никто не увидит, не почувствует. Зато всё будет под рукой в нужный момент. Уже очень скоро.

Маргарета и ее соседка сидят за узким кухонным столиком, пьют вино, смеются, дарят друг другу маленькие милые подарки. Блестят весельем их глаза в теплом дрожащем свете десятка свечек и волшебных голубых огоньков, разбросанных магией альвы по всей кухне.

— А как ты потанцевала на балу? Платье не подвело? Что там принц?

— Ой, было очень красиво. Принц — смотря какой. Вот Фредерик очень ответственный, но вроде никаких претензий ко мне не имеет. Пригласил на танец, разумеется с деловыми целями. Сказал, что хотел бы лично поблагодарить за сделанное для Юхана. Хороший у нас наследник, есть за что уважать.

— Да ладно… А Юхан-то сам приглашал? Или его к тебе не подпустили? Как вообще дела в этом плане?

— Да конечно подпустили, никто ж ничего такого… В целом — нормально. У него еще бродит, но скоро пройдет. У меня почти прошло, слава всем звездам, а то бы никакого удовольствия от бала не было. Сюжет конечно — хоть сказку пиши.

— Ну да, под грифом «совершенно секретно».

Маргарета только горестно вздохнула и машинально проверила охранное заклинание от прослушки. Подруге-то она верила как себе.

— Кстати, я тебе рассказывала, что к нам в Стрёммар повадился бритонский ученый? Мама его привечает.

— Да говорила вроде. Как он тебе?

— Смешной…

— Хм.

— Что?

— Да ничего, ничего… Ты маме передала от меня подарок?…

Йоль для размышлений, так говорят. Но если хочешь привлечь силы — не те, знакомые всем, а иные, темные, медленные, — надо действовать. Не злые и не добрые, эти силы просто кружат рядом, их сторонятся, а почему — не хотят объяснять. Только предостережения, точно мир всё ещё ограничен кругом света от костра, а за его пределами страшные волки. Детские сказки. Теперь они сами станут волками.

Ей снилась смерть солнца.

По лесу, среди спящих деревьев, она шла, стараясь не смотреть наверх. Под ногами были то старые слежавшиеся листья, то снег — плотный, грязный. Она знала, что тусклое небо здесь никогда не меняет цвет.

Света становилось всё меньше, путь вёл вниз, в овраг. Там тёк, не замерзая, медленный ленивый ручей, точно змея скользивший между камнями. К этой воде нельзя было прикасаться, и она осторожно пошла вдоль берега, ко входу в пещеру.

Внутри было темно, но она не останавливалась. Правая рука скользила по стене, отмечала давно знакомые метки: крошечная трещина там, нацарапанный рисунок тут. Скоро должен был показаться зал.

Она помнила об этом, но каждый раз, каждый раз зал появлялся неожиданно. Вот и сейчас она остановилась прямо перед аркой входа. Еще несколько секунд назад её здесь не было.

Внутри было тихо и светло. Свет шёл не от факелов или окон — от создания, лежащего на каменном столе в центре. Она подошла ближе, наклонилась, чтобы взять его на руки — и едва удержалась на ногах от захлестнувшей нежности и ярости.

Оно было лёгким, но с каждым шагом становилось всё тяжелее. Облик менялся всё время — вот в её руках младенец, вот высохший старик, такой же невесомый. Юная девушка, мужчина (пришлось остановиться и опереться спиной о стену, чтобы не дать ему упасть), снова младенец, старуха. Рукам было горячо и мокро, текущая из ран создания кровь жгла их. Ведь его надо было снова убить, смутно вспомнила она, чтобы оно смогло ожить.

Впереди показался свет, она заспешила. Жар от того, кого она прижимала к груди, стал просто нестерпимым, она поняла, что придется или отпустить его или сгореть, сгореть вместе. Она бежала и спотыкалась, но не разжимала рук. Нежность и ярость вели её. Нежность — к тому, истерзанному, ярость — ко всем, кто посмел бы ещё его тронуть или отнять у неё.

Ида рывком села в постели. Сердце колотилось, руки шарили по одеялу, пока не ухватились за его край. Было больно дышать. Казалось, весь дом слышит, как она всхлипывает.

Но дом молчал. Весь пансион спал глубоким сном. Маленький дом на тихой улице, занесенной снегом, в центре города, над которым продолжал торжественно падать снег.

Ей это не понравилось. Ида заставила себя опустить босые ноги на пол, морщась от холода, дошла до стола. Зажгла настольную лампу, выпила воды из чашки на умывальнике. Вернулась в кровать, села там, замотавшись в одеяло. Надо было подумать о чем-то другом.

Она вспоминала лето, все лета её жизни. Летом полагается снимать дачу на озере Эльверспай, недалеко от Фрингена, чтобы отцу было удобно ездить на работу. Утром там стоят густые туманы, в окно всё время лезут ветки березы, а на завтрак полагается пить свежее молоко — полезно для здоровья, — и не дать Лео съесть все хрустящие горбушки в одиночку. В помощь Труде приходят еще две деревенские девушки, мама ставит вазы с цветами, допускаются даже полевые.

Мама простила ее сразу же, как только узнала от Флориана, что Ида получила приглашение на Зимний бал. (Не именное, Эрик сказал, что для «Погода для вас» традиционно выделяют несколько билетов, а ходят не все. Альвы вообще такие сборища не посещают, кроме Сварта, но ему никто не указ.) Даже пыталась передать какие-то семейные украшения, но Ида отказалась. Не из вредности, просто она хотела сама, как получится. У нее были бабушкины жемчужные серьги и ожерелье, в них и пошла.

Прическу делали всем этажом, одну прядь едва не сожгли, но ее запихали внутрь, ничего не заметно. Эмма принесла свою единственную пару шелковых чулок, сказала: «форсить так форсить». Туфли пришлось купить новые, на этом настояли все. Это была самая дорогая покупка, туфли все еще гордо стояли в центре комнаты, так что Ида натыкалась на них взглядом. Но обижаться на них за стоимость не получалось, слишком уж красивые. А теперь, после танцев, они и вовсе стали родными.

Платье дала знакомая знакомых. Удивительно, сколько девушек друг друга знают, раньше Ида об этом даже не задумывалась. Кузина Метте дружила с одной модисткой, у той была бывшая наставница, которая в свою очередь посоветовала, к кому обратиться.

О самом бале не думалось, только обрывками. Вот они поднимаются по лестнице, Эрик галантно поддерживает под руку сразу Бетину из связей с общественностью и Иду. Вот она танцует: с Никодемусом Хольстом, с Эриком, еще с кем-то (если тебя хорошо ведут в вальсе, то окружающий мир за плечом партнера сливается в вихрь из огоньков). Вот отец пытается извиниться — прозвучало неловко, но по крайней мере, семейное проклятие и кровную вражду на следующие поколения отозвали.

Она наконец согрелась и внутри и снаружи. Даже снега за окном как будто стало меньше.

В дверь тихо постучали.

— У тебя всё в порядке? — спросила Эмма когда она открыла дверь. — Утро скоро.

— А у тебя?

— Я захотела какао и пошла его варить, — Эмма продемонстрировала гигантскую кружку. — Будешь?

— Давай.

— Как у тебя тепло, печка с этой стороны лучше работает, что ли? — Эмма говорила, переливая какао во всё ту же чашку с умывальника. — Ночью есть вредно, мы знаем, но ведь никто и не видит.

— Я никому не скажу, — пообещала Ида.

— Так что ты-то вскочила?

— Кошмар какой-то приснился. Не помню. Или нет. Знаешь, когда вроде страшно, а идти всё равно надо?

— У меня так на каждом прослушивании. Куда ты собралась идти?

— Не знаю, — Ида снова пожала плечами и рассердилась. Приснятся какие-то глупости, которые она и не помнит даже, а ей теперь сидеть и думать посреди ночи.

«Как-нибудь потом,» — пообещала она себе. Впереди рождественские праздники, и она пойдет домой, и дядя Сванте еще позвал их с Флорианом на какую-то выставку. Сны тут ни при чем.