Глава 14

27 декабря 1926 г.

Хольда редко выходила из своего кабинета. Поэтому изменение температуры, движение воздуха в коридоре Эрик почувствовал сразу.

Она стояла в лаборатории возле большой настенной карты Севера. Там обычно крепили сверху направления ветра, перемещение атмосферного фронта, возможные аномалии. Эрик подошел ближе.

— Всё поменялось? — спросил он. — Вчера прогноз был гораздо спокойнее.

— Такие новости я узнаю первая, — фру Хольда пожала плечами.

На карте теперь блестели настоящие ледяные разводы. Стрелки, спирали, линии — в серебряном напылении инея. Когда всё это начнет таять, карту скорее всего придется поменять. Эрик задумался.

— Что случилось? — спросил он. — Или что-то случается?

— Скорее, второе, — ответила Хольда. — Только не спрашивай, что. Я не знаю, и это… как у вас называется чувство, когда ты понимаешь, что происходит важное, а ты не можешь разобраться?

— Хм, «это раздражает»?

— Нет, мелко.

— «Злит»?

— Злость… Ближе, но не то.

— Ну, иногда мы еще говорим «бесит».

Хольда удовлетворенно кивнула.

— Что я могу сделать?

— Просто будь здесь, — она мимолетно коснулась его щеки. — Понимаю, неприятно, что я не знаю, но я — только хольда, одна из многих. Мы знаем всё про ветер, Север и снег, но многие вещи ставят нас в тупик точно так же, как и вас.

— Может, стоит спросить у остальных?

— Нет, — сейчас она выглядела очень решительной. И очень юной. — «Погода для вас» и так под особым вниманием, не надо его увеличивать. Я смогу разобраться сама. Не переживай, с нашими исследованиями всё будет хорошо. Работаем, как обычно, я буду в кабинете.

— О Господи, — сказал Эрик, когда ее шаги перестали быть слышны в коридоре. — Да я за тебя переживаю!

— А вот здесь у нас изображена знаменитая легенда о первом Аттердаге. Если помните, есть даже народная песня…

Дядя Сванте тут же напел.

— Папа! — подергала его за рукав Ильзе. — Пожалуйста, хоть один раз можно спокойно куда-то сходить? Что о нас Ида подумает!

— Ой, я эту песню тоже знаю, бабушка её любила! — обрадовалась Ида.

— Именно! Но так как вы, неблагодарные дети, не хотите слушать народное творчество, я перескажу. Итак, в песне говорится о том, как король в гостях у альвов сел играть в шахматы с одной из тамошних дам, и проиграл ей целый город. Коруну, насколько я помню. Но тут пришла мать этой девушки и стала возмущаться, что та занята не женским занятием, даже надавала ей пощечин. Тогда король галантно сказал, что раз это его вина, то он её загладит, женившись на девушке. Ну и заодно получит обратно Коруну.

Альва на картине сидела спиной, только кусочек щеки было видно за светлыми волосами. Картина была вся — огни свечей, отблеск от золотых шахматных фигур (какими еще должны играть альвы) и свет от фигуры девушки. Король, напротив, был нарисован в темных тонах, лицо как у оперного разбойника, но всё вместе сошлось так, что хотелось смотреть еще и еще.

— И он на ней женился? — спросил Флориан.

— На ком-то он женился точно, но о его супруге сохранилось мало упоминаний. Она могла креститься, должна была, иначе Вальдемара не поняло бы ни духовенство, ни народ. Альвы не всегда рады породниться с людьми, да и люди тоже, а об этом союзе много не говорили… Тут вам лучше обратиться к историкам, друзья мои, но, насколько я знаю, ни один клан так и не подтвердил своё родство с королевской династией.

— Король хорошо получился, — сказала Ильза.

— Да, только этот Аттердаг жил в десятом веке, а картину нарисовали полвека назад. Как он там выглядел на самом деле мы уже не узнаем. Но у Грегсена вообще эмоциональные моменты неплохо выходили. И руки, — великодушно добавил дядя. — Посмотрите, её лица не видно, а как выразительно!

— Давайте двинемся дальше, — предложил Бретт, — а то мы никогда не дойдём до конца.

Дядя фыркнул, но пошел дальше, раскланиваясь по пути со знакомыми. Казалось, его хотела поприветствовать половина города. Бретт поймал взгляд Иды и закатил глаза.

Кузены были младше, Ильзе семнадцать, Бретту пятнадцать, но с ними было легко. И чувствовалось, что в семье у них тоже всё легко и по-дружески. Ида подмигнула Бретту, взяла под руку Флориана, и они тоже пошли.

Большая выставка о союзе альвов и людей заняла весь второй этаж Национальной галереи. Посетителей было много, Ида боялась, что не удастся взять билеты, но дядя всё уладил. Тетя Мария осталась дома, сказала, что с удовольствием проведет выходной в тишине.

Здесь были первые изображения альвов из средневековых рукописей, смешные сегодня картины семнадцатого века, где все стояли в странных позах, точно в плохом спектакле. Что-то современное, совсем фантастическое, обязанное только воображению художника, но не реальности.

— Забавно, — сказал Флориан. — Помнишь, в детстве нас всё время сюда таскали? И от школы, и родители — чтобы мы «почувствовали культуру». А потом как отрезало.

— Может и зря, — рассеянно сказала Ида. Она смотрела на статую: женская фигура выступала из цветущего куста. Ида сделала шаг вправо — и женщина исчезла, еще один шаг — появилась снова.

— Это работа Эльдры, — сказал дядя. — Альвы почему-то не сильно любят живопись, а вот скульптура и прикладные ремесла у них на высоте. Эльдра сделала это для Зеаландских герцогов, когда те прислушались к просьбам альвов и отказались вырубать Седой лес. Вот, привезли к нам сокровище.

— Она волшебная, — Ида не имела в виду никаких комплиментов, хотя могла бы смотреть еще долго. На статуе лежало волшебство, почти незаметное. Наверное, эта Эльдра была из старших альвов, такие оставляют свою печать, магический образ на всём, что делают.

В главном зале целую стену занимала картина «Заключение союза между людьми и альвами в 1773 году», работа Торвальда Оксе.

— Учебник по истории за пятый, седьмой и восьмой классы, — тихо прокомментировал Флориан.

— Приелась? — добродушно спросил дядя. — В этом беда большого искусства. Назовут классиком — и все перестают видеть, что ты там на самом деле имел в виду. Присмотритесь, дайте ей шанс.

Ида подошла ближе. Картина действительно была известна так, что её уже помещали на конфетные коробки. Король Кристиан Второй в окружении свиты — с одной стороны, представители кланов альвов — с другой. Ида точно впервые заметила серые валуны на заднем плане и цветы впереди.

— Подснежник, нарцисс, ирис, ландыш, белая гвоздика — вряд ли бы они зацвели одновременно, да еще и в лесу, но все символизируют надежду, — сказал дядя. — А вон там, в правом углу…

— Сварт?

— Он самый. Иногда мне кажется, что выглядит он здесь как пастушья собака, следящая, чтобы овцы не разбежались, но наверное это не очень вежливо. А вот выражения лиц с нашей стороны ужасно интересны. Оксе писал, когда король и часть его людей уже скончались, но он много расспрашивал тех, кто еще был жив, делал наброски.

Ида смотрела на оживавшие во время рассказа дяди Сванте фигуры. Вряд ли она запомнит их всех, но сейчас это была одна из лучших историй, совсем непохожая на школьные учебники.

— Папа! — Ильза на правах младшей высказала то, что другие не решались. — Я страшно голодная!

Дядя шутливо поднял руки — сдается.

— Пойдемте, — сказал он. — Здесь напротив кафе, возьмём свежую выпечку и для Марии.

— А вам хватило времени? — спросил Флориан.

— Конечно нет, но я еще вернусь, и не раз. А вам хватит, переесть искусства тоже не очень приятно.

Они спускались по главной лестнице на первый этаж, когда вверх словно прокатилась беззвучная волна, Ида еле устояла на ногах. Ей показалось, что она тонет, хотя даже сравнить было не с чем, плавала она мало, и никогда с ней ничего не случалось. А тут она вдруг увидела всё вокруг сквозь толщу темной, почти черной воды, поняла, что не успеет подняться к воздуху и свету…

— Ида, всё хорошо? — Флориан усадил её на ступеньки и с тревогой заглядывал в лицо. — Тебе душно?

— Не знаю, — язык во рту еле ворочался. — Кажется, что-то случилось.

И тут наверху что-то громыхнуло, а потом послышались крики.

Итак, одну часть мы кладём в тень и тишину. Даже в самом шумном месте есть тень и тишина. А когда они исчезнут — заклинание проснётся и начнёт искать прочие части.

При желании Льюн мог бы пройти незамеченным. Но, уважая чужие обычаи, он показал на входе пропуск, дождался приветственного кивка и вошел в здание Национальной галереи.

Он помнил мощенную булыжником площадь на этом месте. Сверху обычно кисли солома и навоз. По площади сновали во все стороны люди и лошади, иногда проходили ровным шагом солдаты, внося после себя еще больше беспорядка. Фринген тогда казался альвам ужасным — шумный и подозрительный ко всем пришлым. Один Сварт мог оставаться здесь надолго, но после бойни у Скаты сравнивать действия Сварта с любыми другими смысла не было.

Потом здесь построили… да, дворец для тогдашней королевской фаворитки. Та женщина начала собирать произведения искусства так рьяно, что новости об этом дошли даже до альвов. С наследным принцем она не ладила, поэтому всю свою коллекцию завещала Фрингену, с условием, что она останется во дворце под присмотром какой-то троюродной племянницы. Принц, уже ставший королём, решил не спорить и не выставлять себя некультурным правителем перед прочими. Так появилась галерея.

Ее перестраивали, она горела два раза, появилось здание Новой галереи, куда перевезли более современные коллекции. Льюн знал деревья в лесу, которые были старее этого здания в три, а то и в четыре раза. Но разве не были человеческие творения теми же деревьями, стремящимися вырасти, не утратить жизненную силу?

Часть воды — и это тоже легко — прячется в капельках на оконных стеклах, во взволнованном дыхании тех, кто считает выставленное здесь «искусством». Как будто нужна особая категория бесполезных вещей и нельзя просто делать всё хорошо и сразу. Эти жалкие фигурки, нелепо застывшие на картинах. Сами картины, безъязыкие, но кричащие о лжи. В нужное время все капли соединятся, а чужое дыхание понесёт их, куда нужно.

Он рассеянно смотрел на полотна, вспоминал, как объяснял Оксе, только задумавшему свою картину, почему живопись для альвов бесполезна, а то и пугающа.

«Мы можем видеть многие времена и вероятности разом, вы — ловите один-единственный момент и вставляете его в рамку. Зачем неделями, а то и годами стараться запечатлеть мгновение, которое уже ушло? А если десять ваших художников нарисуют одно и то же, получатся десять совершенно разных вещей. Торвальд, в жизни так никогда не бывает».

«Такова наша память. И разве это не здорово? Всякая картина субъективна, она всегда больше говорит о художнике, чем о себе. Вы свои статуи вообще веками можете ваять.»

«Ты можешь даже не обходить, просто стоять на месте, и всё равно она будет меняться. Сам знаешь.»

«Знаю. Слышал, молодой Яльмар поклялся, что добьется — его возьмёт в ученики кто-нибудь из ваших…»

Тут Льюн не сдержался и расхохотался — мысль, что кто-то из его сородичей снизойдет за столько лет до ученика из людей… Они своим-то не все тайны открывали и не подпускали к мастерским. Оксе был не из обидчивых и смех подхватил.

«Спорим?»

Они поспорили, а Яльмар Тронд отправился в путь и вернулся только через семь лет, и мрамор был в его руках словно воск, хоть и — Льюн был готов поклясться, — в этом не было ни капли магии. Этот спор обошелся альву в бутылку меда из старых запасов, но он не жалел.

Доля земли. Пыль на подошвах, земля на рукаве, случайно задевшем кадку с растением, сами камни в стенах галереи и осыпавшаяся оконная замазка. Незаметное напоминание о том, что всё, всё станет прахом, но ваши убогие творения и вы сами — раньше нас.

В залах хватало народа. Какой-то человеческий ребенок серьезно на него посмотрел, но не стал никого дергать за рукав с криком «Мама, альв!». Поэтому Льюн легко кивнул ему и пошел дальше.

Директор галереи от заметки пришел в восторг (хотя на то, чтобы написать, как люди, и чтобы людям было понятно, ушло много времени), теперь хотел поговорить о комментариях к новому изданию Северного Братства. Эти появились, на памяти Льюна, совсем недавно, и заявили, что посвящают свое искусство родной стране и исследованию северных территорий. Кажется, Альфорлиг жаловался лет двадцать назад, что непочтительная людская молодежь едва не влезла в его жилище, а гнездился он так высоко и далеко, что не все альвы могли вспомнить, где его искать.

Льюн пытался объяснить директору, что он не ученый и не писатель, уж тем более не творец. У альвов не присуждают степеней, и его комментарии будут всего лишь комментариями одного альва, не имеющими ценности для остальных. Для людей как раз наоборот, возражал директор, и умолял подумать еще. Сегодня вот пригласил заглянуть в запасники, там разбирали эскизы из самой первой экспедиции Братства. И Льюн пришел, потому что был любопытнее сороки, что скрывать.

Он остановился перед картиной «Альвы, приносящие дань королю Карлу», она всегда его веселила. Альвы были там на себя непохожи, скорее на цвергов, невысокие, они робко сбились в нижний правый угол картины, а из верхнего левого им гостеприимно махал король, приглашая пройти к столу. Период размолвки между людьми и альвами в середине семнадцатого… нет, восемнадцатого века, когда тот самый прогресс стал слишком неудобным. Да и летоисчисление людское тоже неудобное, пока еще переведешь свои эпохи в их столетия. Вот и заказная картина тех обидчивых времен, но они тогда скрылись от людей на несколько десятилетий и те стали забывать многое, слишком многое.

…а огонь возьмёт своё сам.

— Сейчас? — спросил кто-то на дальних окраинах города.

— Сейчас, — ответил второй голос.

И последняя часть заклинания злым чертиком из табакерки помчалась над крышами Фрингена, собирая по дороге необходимое. Мельчайшие частички, не волшебство — эхо, запрятанные в резьбу на домах, в цвета одежды людей на улицах, в запахи из пекарен и кофеен.

— Мама, она светится!

Льюн, уже отошедший от картины, обернулся. Лак трескался на глазах, сквозь него пробивалось свечение, нехорошее, странное. Люди рядом замерли, кто-то попятился назад, но это было слишком медленно. Колдовство.

Не было времени тянуть нити, искать источник, опыт подсказывал — счет на мгновения. Можно было бы уйти так же незаметно, как пришел, но тут были люди, все эти глупые птенцы на ветках времени. Он был старше, и он примет решение. Обратная сторона любопытства — готовность за него заплатить. И Льюн решил, что любопытства, пожалуй, было в его жизни более чем достаточно.

Он улыбнулся и шагнул к свету, распирающему картину.