Глава 24

*** – Ты сказал мне, что не тронешь меня сегодня, ― сказала Алина твердо, останавливая мои руки. – А я тебя и не трогаю, ― так же твердо ответил ей, хотя трону, если она не даст мне сейчас раздеть себя. И так на протяжении уже полутора месяцев. Каждый раз она заходит в комнату, сама, но всегда перед этим договаривается со мной, будет у нас секс или нет. У нее какой-то пунктик по этому поводу, или я чего-то не понимаю? Но меня так раздражает, когда она ложится рядом со мной в одежде. Последнее время у меня возникает желание разорвать все и сжечь, пусть голая ходит все время. – Лесник, убери руки от меня, ― опять шипит. – Ты же пришла спать, так? ― спросил я, она мне кивнула. – Так какого хуя на тебе одежда? Опять, ― даже зарычал. – Я пришла спать. Ты правильно сказал, ― сквозь зубы ответила Алина, вгоняя мне ноготки в руки и, скорее всего, даже не замечая этого, впрочем, как и каждую ночь. – А спать я буду в одежде. Ясно? – Ясно. Да она же просто как бомба отложенного действия, и я получаю удовольствие оттого, что перерезаю ей «не те проводки». Хотя она талантливо взрывает мой мозг тоже, причем даже не стараясь особо. Одним движением я сдернул с неё штаны до колен, тем самым спутывая ноги. А то, когда она отбивается от меня, уж больно метко бьет, куда не нужно. – Скотина, ― рыкнула она мне, а я не выдержал и провел руками выше по её ногам к самой… писечке. Это же у неё не просто… я даже слова подобрать не могу, как назвать ее еще, потому что именно «писечка» самое верное. Но то, что она как оружие массового поражения – это факт. Я дернул головой в разные стороны, потому что только что ведь злился на нее за то, что пришла опять одетой, а сейчас не могу отвести взгляд от ее трусиков. И мой член уже начинает давать мне подсказки, что не получится у меня сдержать слово сегодня. Но Алина продолжает сопротивляться, пока не обращает внимание на мои глаза. И вот вроде бы и остановилась, но все равно продолжает отбиваться от меня. И каждый раз я ее сначала трахаю, до звезд в глазах, а после… занимаюсь чем? Я же так и не могу сказать, даже себе, это слово. Но с Алиной, после того как вытрахаю с нее всю дурь, занимаюсь медленным, спокойным, вкусным сексом. Плавно и не спеша, чтобы почувствовать каждый ее сантиметр. Вдохнуть ее запах. Прижать к себе сильнее с желанием просто приклеить. Заставить дрожать. Я больше не кончал в нее, потому что не готов к последствиям. Но тогда… когда я это сделал – это был высший кайф для меня. Я просто еду крышей с ней рядом. А она остается все той же… почти. Хотя в ней что-то начало меняться последние пару недель, но я пока не могу понять что. А еще у Алины завтра, точнее, уже через несколько часов день рождения. Я знаю, потому что мне сообщили это две недели назад. Но ведь она молчит. Хотя я спрашивал. А еще я знаю, что она ведет календарь для себя. Я возвращаюсь в реальность оттого, что Алина замерла, даже не шевелится в моих руках сейчас. Она видит, куда я смотрю, и я знаю, что она прекрасно понимает мои мысли. Она ведь так ни разу и не дала мне попробовать себя на вкус. Как у нее это получается, я даже представить не могу. Но каждый раз, как только я опускаюсь ниже ее груди, она выкручивается как змея и не дает мне даже приблизиться к своей писечке губами. А мне только и остается демонстративно облизывать свои пальцы, которыми я могу в ней находиться, помимо члена, и каждый раз наблюдать, как сжимаются ее челюсти. Еще ни одну женщину, с которой у меня когда-либо был секс, я не хотел так вылизать. Она говорит, что у меня фетиш «таскать ее на руках!». Нет, сейчас мой фетиш ― это попробовать ее на вкус с полным комплектом. – Отпусти меня, ― зашипела она, а я только сейчас понял, что, даже учитывая, что я завис, руки мои не остановились. Они уже начали поглаживать ее губки сквозь трусики, от чего Алина каждый раз содрогается. Я молчу и наслаждаюсь молниями в ее глазах. Она невероятная, когда злая и возбужденная. А еще я сегодня все-таки попробую ее. На тумбе возле кровати горит свеча, ее свет отражается от ее белой кожи, делая ее нереальной. Я ведь никогда не был романтиком. А сейчас хочу быть нежным. Ведь это ненормально, так? Я медленно продвигаюсь к ней, начиная целовать голые участки кожи. Ноги Алины сразу покрываются мурашками, которые бегут чуть впереди меня. – Нет. Не смей! ― закричала Алина, уже зная, что я буду сейчас с ней делать. ― ТЫ обещал не трогать меня. Ты обещал, Лесник, ― в ее голосе слышны слезы, но я уже не могу себя остановить. Она дергается руками ко мне, и мне не остается ничего, кроме того, чтобы скрутить ее, перекинув через голову ее кофту и стянув ее руки за спиной. – Я тебе никогда ничего не обещал, Алина. Только отвечал на твои вопросы и пожелания. Я всегда честен с тобой, ― хрипло говорю ей в промежутках между поцелуями. ― И сейчас я не буду тебя «трахать», Алин, как ты мне всегда говоришь, ― добавляю, а сам поднимаю свою голову за несколько сантиметров от ее трусиков и всматриваюсь в ее глаза, а в них… паника, борьба и еще что-то, что мне тяжело рассмотреть, но это что-то цепляет и меня. – Сейчас я буду тебя лизать… нюхать… делать то, что ты мне не даешь сделать вот уже… почти два месяца. Я опускаю голову к ее писичке и просто вдыхаю ее запах пока сквозь ткань, а Алина дергается в этот момент подо мной, стараясь скинуть меня. – Нет. Нет, пожалуйста, ― она уже плачет, ее голос дрожит, а я не могу себя остановить. Мне нужна она на моем языке. ― Пожалуйста, Лесник, я прошу тебя. И в ее голосе сейчас столько боли, отчаяния, мольбы, что я, вместо того чтобы отпустить ее, опять начинаю злиться. С одной рукой особо не управишься, но и отпустить ее ноги ― это дать ей свободу для маневров. Я сжимаю ее трусики и слышу, как трещит ткань, вместе с ее шипением. Ей больно, но Алина не прекращает просить меня не делать этого. Чего она боится? Хотя… я разберусь с этим после, когда вылижу ее, чтобы она кончила. Ноги ее подкидываю вверх, все так же держа наполовину в штанах, придавливаю в бок, открывая при этом себе великолепный вид на ее губки. Сглатываю слюну и пытаюсь проморгаться, ведь в глазах уже пляшут искры от этого вида. Только Алина уже рыдает, рыча мне: – Я тебя ненавижу, животное. Ненавижу. – Ненавидь, ― отвечаю ей хрипло, начиная водить по ее губкам пальцами, от чего Алина дергается и начинает шипеть. ― Ты такая невероятная… и мокрая. И если ты будешь меня ненавидеть всегда так, я буду скручивать тебя намного чаще… Добавляю, уже не слушая ее слов, и резко опускаясь накрывая ее писечку своим ртом. Блядь, это рай. Она как дикий мед: и сладкая, и терпкая. В ушах шумит. Член рвет штаны. И где-то на периферии я слышу ее протяжный вой, переходящий в… стон. ДА! Вот это песня для моей души. Я больше не медлю, не церемонюсь, не стараюсь быть нежным, я просто начинаю брать то, что мне не давала эта взбалмошная баба. Бью языком по клитору, чередуя эти удары с покусыванием, всасыванием ее губок или резкими толчками языка в ее щелочку. А Алина скулит… и все равно пытается дернуться. Ее тело начинает пробивать мелкая дрожь, которая передается и мне. Я не могу даже понять, что происходит, но нас трясет с ней в прямом смысле. И мне это нравится. Я уже не могу себя остановить, ускоряясь еще, и… Алина кричит. Да она еще ни разу так не кончала, да еще и так быстро. Я слизываю ее сок, а после просто приспускаю свои штаны и вхожу в неё, когда она ещё сокращается. – Аааа! – мы с ней вторим друг другу. Мне даже не нужно сейчас двигаться в ней, потому что я уже готов кончить только от её движений. Я улавливаю тот момент, когда ее оргазм начинает сходить, и, сделав несколько толчков, выхожу из нее и кончаю. Я смотрю, как моя сперма течет по её попке, как завороженный. А после просто растираю ее по Алине. Я, наверное, правда превратился в зверя. И особенно после того, как попробовал эту сумасшедшую… женщину. Нас еще потряхивает обоих, когда я отпускаю ее ноги и ложусь рядом. Алина молчит, только тихие всхлипы периодически нарушают тишину комнаты. Никто из нас не шевелится. Но мы оба сейчас перевариваем всё то, что только что произошло. Хотя мозг дает сбой, выключаясь периодически на пару секунд. И это сигнал к тому, что я выжат сейчас. Алина перестала всхлипывать. Я посмотрел на неё: «Я даже не заметил, когда она перекинула свою кофту обратно». Вот упертая. Ну хоть штаны не стала одевать, а просто стащила с себя. Я натягиваю одеяло на её ноги и поправляю её волосы, пропуская их между пальцев, аккуратно, чтобы не разбудить её. – Кто же ты такая? ― прошептал я ей в макушку, а она опять содрогнулась. Почему же для нее было так тяжело подпустить меня к своей писечке? Что она пыталась сохранить? Или ее муж никогда ей так не делал? Муж. Когда я выходил последний раз на связь, мне сообщили, что Алину… похоронили. Значит, её… МУЖ просто сдался. А ведь мог бы продолжить поиски. И Алина каждый раз, как только вспоминает о доме или говорит о нём … У неё что-то мелькает в глазах, что-то теплое. Я знаю, что она часто сидит с фотографией детей и… молится. Я злился на неё поначалу, пытался доказать, что то, во что она верит – не существует. И нет бы она стала мне доказывать обратное или спорить со мной, так нет. Алина просто перестала молиться при мне, и всё. Только когда я ее трахаю, она открывается… нет, не полностью, только часть. Но тот огонь, который она выпускает каждый раз, как кончает, когда отпускает себя на несколько мгновений… мы в нём можем сгореть. А ещё меня начали одолевать мысли, что Алина меня сравнивает со своим мужем. И от каждой такой мысли, которая начала посещать всё чаще, меня накрывает злостью. Что она чувствует, когда я в ней? Почему просит её только «трахать, а не нежничать»? И меня это тоже злит. Но ведь и я сравниваю её с Алей, но не могу найти ни одной точки соприкосновения. Они разные настолько, что мне иногда кажется, что я всё-таки сошел с ума, и Алина – это просто мираж. Но стоит её потрогать, прижать к себе или оттрахать, приходит реальность ― она настоящая. Но в то же время нереальная. В своё время я пользовался тем, что бабы велись на меня, пока не женился. Когда я впервые встретил Алю, думал, что увидел свой идеал. Она как девочка-картинка, о которой мечтают все пацаны, но я тогда уже был в звании, что и сыграло роль. Мы поженились, но даже спустя несколько лет после брака у меня никогда не возникало желания изменить жене. Да и сил у меня не оставалось особо после всех моих командировок искать себе еще и приключений. Все мои потребности могла удовлетворить Аля. Мне с ней было спокойно. А еще она любила «заниматься любовью», а не «трахаться». Моя жена была как спичка на людях, но в постели скромной и тихой, нежной и ласковой. С Алиной же всё в точности наоборот. Всё не так. Хотя этого ничего не должно было быть, а мне нужно было ее просто отпустить, но… Может, мне послушать брата и поговорить с ней? Но мы молчим. Чаще всего. Никто из нас не делится своей болью, но каждый знает, что она есть. А еще я знаю, что Алина хочет сбежать. И она это сделает, стоит мне потерять бдительность. Вот только я уже не готов ее отпустить. Я даже не знаю, смогу ли я это сделать. Каждый раз, как заходит тема о ее семье, я срываюсь. Не могу объяснить своей злости, но готов ей опять ноги сломать, но не отпускать. Я столько раз терял, что, находясь здесь, «в жопе мира» ― как любит говорить мой брат, впервые не готов отдать то, что… НЕ МОЁ. Мои глаза уже закрывались, когда я почувствовал легкое шевеление рядом… Я открыл глаза, но оказался не в своем лесном доме… это был родительский дом. Напротив сидел отец с опущенной головой, раскачиваясь из стороны в сторону. И я помню этот день. Это одно из тех воспоминаний, которое я хотел забыть. В тот день я стал первым, кто принес ЭТУ новость в дом родителей. ― Как? Как она могла? ― выл отец. Мама ушла в сад, а мы всё продолжали сидеть друг напротив друга. Мама никогда не плакала при нас. Она считала это «дурным тоном». У нее все всегда должно было быть по ее какому-то интересному плану. Отец зарабатывал и развивал свой бизнес, ему было не до нас. В итоге никто из нас не выбрал «нужную маме жизнь». Как только я первый раз загремел в полицию, отец отправил меня в военное училище. Я, конечно, благодарен ему за то, кем я стал в итоге, но вот нашей сестре повезло меньше. Скоро должен был приехать младший брат и рассказать более подробно все о Насте. ― Ты должен был найти ее раньше, сын, ― взвыл отец и уставился на меня тяжелым потерянным взглядом. ― Интересно, как ты себе это представляешь, ― прорычал я сквозь зубы. ― Если ты не забыл, я ее брат, а не родитель. И следить за этой великовозрастной девочкой не должен. ― Она была совсем одна, ― отец опять начал причитать. А я лишь прикрыл глаза, чтобы не сорваться. Настю сегодня нашли с передозировкой наркотическими веществами. Точнее, ее нашел я, в своей квартире. Пока моя жена уехала к своим, она попросила у нее ключи пожить у нас пару дней, потому что поссорилась со своим «парнем», очередным. После развода с мужем, которого ей так усердно и долго выбирала мама, Настя слетела с катушек и отрывалась везде и сразу, да и со всеми, кто мог ее «утешить». И кто-то явно постарался это сделать очень хорошо. Когда я ее сегодня нашел, то в первую очередь позвонил брату, он у нас доктор. А после его инструкций повез Настю в больницу. Ар уже был на месте, я ее только передал ему в руки, а сам – к родителям. Но брат должен будет скоро подъехать и нам все рассказать. Да только никто не ожидал тогда, что как только он переступит порог родительского дома и сообщит о том, что нашей Насти больше нет, следующей в больницу повезут маму. Мама как раз заходила на террасу из сада, когда Ар нам все это говорил. Она просто посинела и упала. До больницы мы доехали тогда быстро, но за те пятнадцать минут, пока мы ехали, мне пришлось делать маме дважды массаж сердца, потому что оно просто останавливалось. У мамы, как оказалось, начались проблемы с сердцем, которые она упорно игнорировала, считая, что у нас не те врачи, которые должны ее обслуживать, а у отца не было времени «сопроводить ее» за границу. Но в день похорон Насти мы с Аром маму опять откачивали. Ловили ее прямо у могилы. Потому что она просто теряла сознание. Но когда спустя сутки мама пришла в больнице в себя, то обрушилась на меня с обвинениями: ― Это ты виноват, что Анастасия стала такой. Она смотрела на тебя, видела, что ты принимаешь неправильные решения, и повторяла за тобой все, ― холодно и безжизненно говорила мама тогда. Только я не мог понять, в чем же были мои решения неправильны. Почему меня опять оставляют виноватым? ― Мам, что ты говоришь? ― Правду, сын. Ты ушел служить вместо того, чтобы занять место рядом с отцом. Ты женился на недостойной девушке, вместо порядочной и интеллигентной. Ты приезжаешь к нам только раз в месяц, забывая о правилах приличия… ― Мама, что ты несешь? ― не выдержал я тогда, но она меня так и не услышала. Я остался до последнего ее вздоха виноват во всем, потому что моя сестра брала с меня пример. Но последние ее слова я не забуду никогда, хотя вспоминать я их начал уже здесь, оставшись совершенно один: ― Тебе все вернется. Ты тоже все потеряешь и будешь одинок. Это тебя Господь накажет за то, что ты сделал с нашей семьей. ― А кто же я тогда, мам? Вопрос-то я задал, но больше ни одного слова не услышал от нее… она умерла тогда на моих руках. Те пару месяцев были адом для нас всех. Но вот мой ад тогда не закончился…