Глава 27

Мы сидели в темноте комнаты, и только треск дров в печи нарушал тишину между нами. Тёплые блики от огня гуляли вокруг, наполняя все сказочной таинственностью и приглушенным светом. И можно было бы помечтать или пофантазировать, но… ничего не хотелось. Руки грела кружка чая, а в душе в кои-то веки стоял штиль. Мы с Лесником привыкли к этой тишине за три месяца зимы. И вроде на улице был уже февраль, а такое чувство, что полжизни тут прошло. За всю зиму Лесник ни разу не уходил больше из дому. И это только добавляло мне мыслей. Я даже несколько раз порывалась спросить у него, почему он перестал ходить на вылазки, но, как только уже была готова спросить, останавливала сама себя. Не нужно. Мне не нужно ничего знать. Так будет легче. Мы с ним и так перешли много границ, которые я бы не хотела переходить. Мы готовим вместе, убираем вместе, стираем ― тоже вместе, и даже в баню теперь всегда ходим вместе. А еще каждый вечер мы с ним проводим либо в постели, либо вот так, молча. Почти всегда молча. И даже не только вечера… – Так хочется кофе… ― прошептала я тихо, но в тишине комнаты мои слова прогремели так, что даже Барс, который уютно устроился на коврике прямо под печкой, дернулся. – Что ты хочешь там увидеть? ― так же тихо спросил Лесник, полностью игнорируя мои слова про кофе. Мы не нарушали наш негласный ритуал. Чаще всего, если сидели вот так по разным концам комнаты, как сегодня, мы просто молчали, почти всегда, и смотрели: я в окно, а Лесник на меня. Я даже могла заснуть на лежанке, но утром ВСЕГДА просыпаюсь в его комнате. Сегодня же он задал вопрос. Впрочем, он его задавал мне уже, но раньше я не отвечала. А сейчас мне захотелось ответить. Или, может, я устала молчать? А может, наконец-то разложила хотя бы часть своих тараканов по местам. – Ты знаешь, когда я росла, отец меня учил подмечать вроде незначительные, но в итоге запоминающийся детали, ― проговорила я тихо, заметив, как Лесник меняет свою позу. Он наклонился вперед и уперся в колени локтями. ― Я помню, как когда-то давно на 8 марта мы с ним пошли доить коров вечером… – я услышала странный хрюк от Лесника и даже запнулась немного, но быстро сориентировалась. – А ты думал, я росла белоручкой и тяжелее стакана в руки не брала ничего? ― и вроде возмущена была, но в моем голосе все сейчас звучало с улыбкой. ― Поверь, я многое умею. Так вот, мы пошли с отцом коров доить, и тогда… стоя на улице и смотря в небо, я наблюдала, как из черноты ночи падает снег. Метель тогда была страшная, хоть и весна вроде как настала. Мело примерно как сейчас за окном. И луна так же светила сквозь снеговые тучи, ― я вспомнила папино лицо, и мне стало немного грустно. Я ведь последнее время только звонила ему, даже съездить не могла, а сейчас… – Папа мне тогда сказал: «Алька, как бы ни было плохо, как бы ни было тяжело, всегда учись находить выход. Он есть. Всегда есть. Он, конечно, может не понравиться ни тебе, ни окружающим, но выход есть из любой ситуации». И ты знаешь, я поверила тогда отцу. И вплоть до последнего времени я всегда находила выход из самых разных ситуаций, а сейчас… сижу здесь и не знаю, как мне быть, – последнее я прошептала очень тихо даже для себя, но, только произнеся эти слова, я поняла, как мне действительно тяжело сейчас. Очень тяжело. Скрипнул стул. Шаги. Теплое большое тело село за моей спиной на лежанку. Шершавые пальцы прошлись по голой шее, а после просто сгребли меня и прижали к себе. Лесник сделал глубокий вдох, вдыхая запах еще влажных после бани волос. А после – тяжело выдохнул. – Ты так и не оставила мысли уйти, ― Лесник не спрашивал, он констатировал факт. Я же только покачала головой, соглашаясь с ним. ― Они тебя похоронили, понимаешь? – в его голосе послышались напряженные нотки, но плюс ему ― он меня не начал сжимать, как делал это раньше. – Ты им не нужна. Зачем стремиться туда, где тебя не ждут? Больно ли мне сейчас? Очень. Но в какой-то степени я могу понять его. Только в какой-то. – Я не узнаю этого, пока не увижу свою семью, ― постаралась ответить так же спокойно, как и до этого. ― Я ведь обещала детям. Детям. Обещала, что вернусь… а свои обещания нужно выполнять. – Хочешь, я тоже дам тебе обещание? ― как-то сильно резко и грубо спросил Лесник. – Нет. Не хочу. Но куда там. Он уже разозлился. Его правая рука поднялась к шее и, слегка сдавив ее, повернула в свою сторону. В его глазах сейчас была такая же метель, как и за окном. А еще в них была куча всего, что мы не можем сказать, но начинаем испытывать друг к другу. Но нельзя нам. Нельзя! Лесник заметил, что мои мысли пошли в другую сторону, и начал рычать мне в лицо: – Я обещаю тебе, что если ты вздумаешь сбежать от меня, то я найду тебя даже на краю света и верну. А после запру, и ты больше не сможешь уйти. Никогда. И мне бы испугаться сейчас. Затрястись. Ну или хотя бы мурашками покрыться для приличия, потому что сейчас я верила его словам. Каждому его слову верила. Но я только улыбнулась ему и тихо ответила: – Заметано. ― О да, это того стоило. Я надолго запомню это выражение лица. ― Только ты знаешь, у Бога часто специфическое восприятие наших желаний. Ой, прости, я забыла, ― прошептала я, ни грамма не раскаиваясь, – У судьбы, буду говорить тебе. Она любит искажать, перекручивать и менять формулировку наших обещаний и желаний. – Скажи мне, кто ты такая? Откуда ты взялась? ― не скрывая удивления в голосе, прохрипел мне Лесник. Хотя я не понимала его удивления, но желание пошутить над ним возобладало. – Там, откуда я взялась, производство уже давно закрыто. Единичный экземпляр находится перед вами. Ах да, возврату и обмену не подлежит. Вот только мне стало не смешно от моих слов, а грустно. Я так говорила мужу, когда он злился на меня, или детям, когда им что-то не нравилось. А сейчас я говорю эти слова незнакомому мне мужчине, которого даже имени не знаю, потому что просто боюсь спросить. Боюсь погрязнуть в нем настолько, что когда у меня появится шанс уйти, то я не смогу этого сделать. Лесник опять уловил изменения в моем настроении и в следующий миг просто сжал меня еще сильнее в объятиях, заставляя зажмуриться от удовольствия. Вот такого тихого, молчаливого, но такого огромного и даже болезненного удовольствия. Я запрещаю себе думать о чувствах к Леснику. Запрещаю даже допускать мысли о чем-то большем, чем секс между нами. Но с каждым днем это становится все сложнее и сложнее. С каждым днем я ловлю себя на том, что сама его рассматриваю. Мне стало важно выглядеть лучше. Меня стали раздражать волосы на теле. А это очень плохо. – Расскажи мне что-нибудь, ― попросила тихо. Мне нужно отвлечь себя от дурных мыслей. – Расскажу, только хочу у тебя сначала спросить опять, почему ты так и не спрашиваешь моего имени? ― спросил Лесник, пуская выдохи по моим волосам и водя по них носом. – А ты скажешь? ― решила уйти от прямого ответа, ведь знаю уже, что если спрошу, то он ответит. Но, не получив ответа от Лесника на свой каверзный вопрос, я добавила. – Я не хочу. Мне уже тяжело… Мне… – как же тяжело говорить о своих чувствах. Легче просто чувствовать, но не говорить. – Будь для меня тем, с кем я получаю наслаждение через боль. Будь моим Лесником. Пока этого достаточно. – Так сильно тяжело? ― спросил хрипловатым голосом, а мне даже стыдно стало оттого, что я такое говорю ему. – Очень тяжело, ― ответила и только сейчас поняла, что по моим щекам опять побежала горячая слеза. Хотела смахнуть её незаметно, но Лесник снова опередил и удивил. – Они всегда у тебя горькие, ― прошептал он мне, слизывая ее языком, и сейчас у меня все-таки побежали мурашки. А Лесник прижал меня к себе сильнее, упираясь спиной о стену и усаживая меня плотнее себе между ног. ― Хочешь рассказ, значит? – он, конечно, старается переводить тему, но вот даже не догадывается, что я всегда замечаю его такие ходы. – Мгм, – промычала я. – Я рос не с коровами, как ты. – Ооо, он, оказывается, всё-таки, умеет шутить, и камень в свой огород я оценила. – Но жизнь меня многому научила, и даже тому, о чем я её не просил. В подростковом возрасте я начал превращаться в безбашенного бандюка, и отец после моего залёта в полицию решил отправить меня в военное училище. Это в итоге и стало решающим в выборе моей дальнейшей профессии. После окончания училища я пошел служить да так и остался в рядах офицеров нашей армии. Но вот только судьба решила поступить со мной жестоко. Я шел вперед бодро и не оглядываясь назад. В горячие точки ― без проблем. Возглавить отряд ― пожалуйста. Отправиться в другую страну ― всегда готов. А когда я решил, что можно расслабиться и попросить перевод куда-нибудь в штаб, потому что уже добился много, а большего не хотел, ведь, там куда меня хотели рекомендовать, о спокойной жизни вообще можно было забыть, так вот именно в тот момент, когда я решил, что все, я вырос до своего уровня, я потерял семью. Хотя я тоже не должен был выжить, но меня… вытащили. Барс, кстати, это последний подарок моей жены. Но самое удивительное, что он никогда, даже щенком, не шел к ней, а тебе руки облизывает. И когда меня выписали из больницы, я забрал его и некоторые вещи, закупил стройматериалов и уехал сюда. Так как знакомства мои позволяли, то быстро нашел это место. За пару месяцев мне сделали дом. Уже поздней осенью сложили баню. Так я и остался здесь. Дичать… и умирать. Лесник замолчал, а я старалась переварить в себе полученную информацию. О чем-то я догадывалась и так. Что-то для меня стало открытием. Хотя удивления я не испытала. А еще я уловила отголоски боли за многими словами. И чем-то эта боль напоминала мою. – Да-а-а. Рассказчик из тебя так себе, конечно, ― проговорила я тихо, стараясь поудобнее улечься на Леснике. ― Хотя о много я и так догадывалась. Но знаешь, что я хочу все-таки спросить: ты сказал «потерял семью»? Лесник тяжело сглотнул, и я поняла, что уже не хочу знать ответ на свой вопрос, но он-то был задан уже. – Был взрыв. В здании аэропорта. Я приехал забирать жену и дочь, они прилетели в гости ко мне. Обе погибли в тот день, ― сухой, полностью безжизненный ответ. Вот только у меня прошла дрожь по всему телу. Жуткий озноб, который колючками прошелся под кожей, перекрывая нормальный доступ кислорода. В горле встал ком, но я не смогла его протолкнуть. «Господи, как страшно.» Я замолчала, и Лесник тоже. Дальше мы сидели уже в полной тишине, пока я просто не заснула в его руках. Хотя думала, что не смогу. А утро меня встретило… плавной тугой наполненностью между ног. Я сжала зубы, чтобы не застонать, да только, как оказалось, у Лесника была другая идея: – Постони для меня, ― прошептал мне он, покрывая лицо, шею и грудь легкими поцелуями-укусами. – Постони так, как никогда не стонала. Покажи мне себя, Алин. – Я… не могу… – прошептала, принимая в себя сильный толчок, от чего пальцы на ногах подогнулись. А Лесник коснулся моей губы, которую я закусила, вытаскивая ее из-под моих зубов. – Можешь, ― прошептал он мне, – не держи в себе, открой ротик… – он сделал ещё один толчок, удерживая мой подбородок, делая рот приоткрытым. ― Вот так… – ещё толчок, и из меня вышел полустон-полувздох. – Вот так… И ещё толчок. Плавный, медленный, но только доходящий до середины, ускоряющийся. Я с самого начала сексуальной жизни учила себя не стонать, потому что у меня складывалось такое впечатление, что это не совсем то, что должно выходить изо рта. Точнее, зачем стонать во всю глотку как шлюха, если наслаждение можно получить и тихо. А сейчас меня учат стонать. Вот же блиииин! – Да, ― прошептал Лесник, прижимая меня своим телом к кровати сильнее. – Вот так. Ещё хочу услышать тебя. Ещё… Да…