Глава 30

Говорят, что человек на адреналине может перепрыгнуть любую стену, поднять вес, который во много раз превышает его собственный, преодолеть огромные расстояния, не замечая ни боли, ни усталости. Говорят, что люди способны на многое, и даже то, что никогда бы не сделали, будь они в другой ситуации. Сейчас я поверила всему, что говорят об этом состоянии. Сейчас, лежа на полу возле кровати Лесника и слушая его тяжелое дыхание, я даже не могу представить, откуда во мне взялось столько сил. Рядом зашевелился Барс, утыкаясь мне в бок. Он тоже у меня весь перебинтованный. Но, пропустив его шерсть на голове между пальцами, я с содроганием вспоминаю сейчас его страшный скулеж, который перешел в вой. Он не отошел тогда от Лесника, но взвыл так, когда подумал, что я ухожу и бросаю их. И пока я не вернулась к ним с несколькими длинными палками, Барс скулил и подвывал. А после усердно мешал мне скручивать эти гребаные ветки, облизывая мне руки. А я злилась и рычала на него, потому что страх, что сейчас сюда придут еще хищники, замораживал мне пальцы. Водой из фляги я постаралась промыть раны Лесника, а после сняла с себя верхнюю теплую толстовку, разрезав ее ножом. Нож оказался отличным. Плотно примотала кусок ткани к боку и спине Лесника, где были раны. Достаточно глубокие, но, слава богу, ничего лишнего, кроме кусков мяса, не торчало из них. Руку обмотала рукавами, перетягивая крепко, чтобы остановить кровь, которая, как назло, не хотела совершенно останавливаться. Я начала считать. Мне нужно было засечь время, чтобы не сделать хуже. А как это можно сделать, не имея часов? Правильно, считать. Барс же, увидев, что остатками толстовки я скручиваю ветки, перестал мне мешать. Я не знаю, откуда у меня взялись силы, но я смогла перевернуть Лесника, уложив на ветки. Вот только я даже не могла представить, как же потащу его. – Барс. ― подошла я к своему защитнику, – тебе нужно будет идти рядом, хорошо? Я не смогу вас двоих тащить. Помоги мне, пожалуйста. Веди меня домой, хорошо? И Барс меня понял. Он похромал вперед. На трех лапах. В последний миг я его остановила и, отрезав еще кусок ткани со второй своей кофты, обмотала его ногу, предварительно промыв, что могла, остатками воды, приматывая куски шкуры к оголенным местам. Он скулил, но не отходил. Нам же не нужны следы крови? А у Барса рана была ничуть не меньше по сравнения с его телом. И так мы и пошли… Барс впереди… Я сзади. Пройдя где-то половину, я думала, что просто с ума сойду от усталости. Но от этих мыслей я разозлилась на себя еще сильнее. Лесник периодически приходил в себя, что-то стонал, а после опять вырубался. Что же ему так плохо? Я ведь даже не знаю, куда бежать или что делать. Идиотка. И эта злость на саму себя, а еще вид крови, которая проступала через ткань, толкала меня вперед. Нет, я постоянно считала. И спустя час я сняла жгут с руки Лесника. Так кровь остановилась, но вот со спиной все обстояло хуже. Но когда впереди упал Барс, я думала, что упаду вместе с ним там. Слезы опять побежали из глаз. Я корила себя. Грызла изнутри, ненавидя за каждый свой шаг, за боль, которая разрасталась внутри, ведь я была причиной тому, что эти двое сейчас страдают. А как только я упала на колени возле Барса и притянула его к себе на руки, между деревьев блеснул «зайчик» от окон дома. Мы дошли. Сколько времени это все длилось, не знаю. Но в следующие минуты я положила Барса на Лесника и потащила их к дому еще быстрее прежнего, будто в меня кто-то влил глоток живой воды. То, как я затаскивала Лесника в дом, вообще отдельная история. Спасло лишь, что он все-таки периодически приходил в себя. Хоть и был потерян. Найдя аптечку, я выпотрошила ее всю. Сначала все промыла. После обработала. Некоторые раны пришлось шить, и это стало для меня самым страшным. А после уже пошла обработка швов. Наложила кучу мази, накрыла все повязками. С Барсом было легче. Его я просто обработала, намазала мазью и замотала чистыми тряпками, чтобы хотя бы схватилось все. А дальше он сам справится. И когда я уже мылась в холодной воде, потому что была перемазана кровью и ждать, пока нагреется вода, не хотела совсем, я осознала, что за окнами уже темно. Как я заснула и как проснулась – не помню, но следующие часы были для меня тоже как в тумане: у Лесника поднялась температура. А Барс отказался выходить из его комнаты. Ах да, когда я обработала руку Леснику, я поняла, что она у него оказалась сломана. И слава богу, что в суставе. Но это очень осложняло дальнейшую обработку ран. Сама. Сама виновата. Идиотка. Все из-за меня. И сейчас, лежа рядом с Барсом на полу и слушая тишину, я старалась понять, как я вообще выжила после всех этих приключений. Прошло больше суток, а я все в каком-то непонятном состоянии, будто это сон, который не хочет заканчиваться. А еще я старалась оживить в памяти название трав, которые принимала моя бабушка, когда была молодой. Ее рассказы о войне и о том, как они выживали, лечились и жили, всегда завораживали. И сейчас я не могла вспомнить, что мне нужно заварить Леснику, чтобы восполнить его кровопотерю. – Простите меня, ― зашептала я в темноту, обращаясь к Леснику и Барсу одновременно, не в силах больше молчать. – Простите… – повторила со всхлипом, но, взяв себя в руки, тихо зашептала, ведь понимала сейчас, что один в горячке, а другой никому не расскажет. – Но я так устала. Нет, не от вас, а оттого, что не знаю ничего толком. Ведь всю свою жизнь я училась быть сильной. Если у кого-то не выходило что-то, я брала все в свои руки и тащила. А тут ты… со своим, блин, мнением. Как я тебя хочу сейчас прибить, ― уже рычу я. – Кто тебе дал право лишать меня семьи? Кто? ТЫ понимаешь, что из-за тебя я лишаюсь части себя. Я будто до сих пор стою на том месте, где лежит тот медведь, и разрываюсь на части. Я ведь готова была тебя оставить в какой-то миг. Готова была бросить тебя и Барса и уйти. Но… – я всхлипнула и заплакала, ощущая такую сильную боль в груди сейчас, что просто не могла сделать вдох. И только успокоившись спустя минут десять, я добавила: – Помнишь, я тебе говорила, что дом там, где твои сердце и душа. Так вот: ТЫ, наглое бессердечное создание, забрал мою душу. Ты виноват в том, что я не могу увидеть своих детей. Ты это делаешь со мной. Так глубоко залез мне под кожу, что тебя не вырвать. Я тебя… – и не смогла произнести это слово. Оно застряло у меня в горле горьким колючим комом. И только сейчас я поняла, что стою на ногах посреди комнаты и смотрю на двоих своих защитников, которые, раненые, перемотанные и оба с температурой, лежат здесь и слушают мою истерику. Отступив шаг к стене, я просто сползла по ней на пол и, откинув голову назад, зашептала: – Я не могу тебя ненавидеть больше, чем себя. Я вообще не могу тебя ненавидеть. Зачем ты заставил меня выбирать? Зачем ты залез ко мне в душу и пустил там свои корни? Кто тебе дал право на это? Ты не Лесник, ты Леший какой-то. Тиран. Бессердечное создание. И я… я тебя не ненавижу, я… я просто хочу напиться. И мне стало легче. Я выговорилась им двоим, и будто часть груза, который давил на меня сверху, ушла. Я прикрыла глаза… а в следующий раз открыла их, когда поняла, что меня облизывает шершавый язык Барса. Я попыталась отмахнуться от него, но поняла, что у меня затекли руки и шея, и каждое резкое движение дается мне очень тяжело. Приоткрыв глаза, я поняла, что уже достаточно светло за окном, и Барс, скорее всего, хочет на улицу. Тихо постаралась встать, не издавая стонов и возмущений от неудобного лежания, и пошла к двери, придерживаясь за стенку. Барс хромал сзади, но достаточно бодро, значит, идет на поправку. Выпустив его на улицу, я пошла искать антибиотик, который нужно уколоть Леснику. Набрав шприц и подойдя к комнате, я поняла, что жизнь, можно считать, удалась: Лесник полусидел на кровати и гипнотизировал дверь своим тяжелым, но каким-то очень спокойным взглядом сейчас. Мы столкнулись с ним глазами и замерли: я боялась сделать шаг, а он просто рассматривал меня сейчас так, как раньше никогда не смотрел. Или, может, я не замечала? – Ты знаешь, Алин, я бы тоже не отказался сейчас напиться, ― прохрипел Лесник мне своим заспанным и немного уставшим голосом. ― С тобой, как говорил наш старшина, когда я еще учился, без бутылки просто не разберешься. – Какая же ты скотина, Лесник, ― зашипела я ему, понимая, что мою истерику он слышал. И сейчас мне захотелось сделать ему самый болючий укол, чтобы он забыл обо всем. Но, подойдя к нему ближе и заметив его бледность, усталый вид, но спокойствие во взгляде, я просто сдулась. А сделав ему укол, поцеловала и пошла готовить завтрак. Ведь мне теперь предстоит многое делать здесь. Учитывая не только его раны, но и перелом. Вот только накормлю его завтраком, и собью с него обещание отвести меня к спасателям. Я постараюсь, наверное…