Глава 32

*** – Чш-ш-ш, тихо… тихо… моя девочка… – тихий хриплый шепот раздался у меня над ухом. Сквозь сон я даже не сразу поняла, что происходит, и только руки, точнее, рука, огромная и наглая, которая держит сейчас меня в своих тисках, не дает мне вырваться. А еще… – Тихо… как же хорошо в тебе… м-м-м. В голове туман, а между ног уже горячо. Вот же… и мысли все уходят на задний план, когда Лесник начинает двигаться быстрее. Вот как он так делает? Со сломанной рукой, с только зажившим боком, а уже две недели как опять превратился в ненасытное животное. Но как же хорошо. Воздух начинает выходить из меня рывками, и я уже не могу себя сдержать, чтобы не застонать. Тихо, еле слышно, но от моего стона начинает вибрировать грудь Лесника, в которую я уперлась спиной. И эта вибрация запускает во мне новую волну мурашек, которые накрывают меня с ног до головы. Я теряюсь в его руках. Просто отпускаю все и не думаю. Ловлю его толчки на полпути и наслаждаюсь наполненностью. Пускай с привкусом боли, пускай с недосказанностью, но такой… правильной? Да… все, что сейчас происходит с нами – правильно. Лесник ускоряется, порыкивая мне в шею, покусывает ее зубами. У него какая-то нереальная любовь ставить на мне свои метки после каждого секса. Как подросток, честное слово. – Ох, – выдыхаю шумно, чувствуя, как он увеличивается до предела. – Да-а-а. Еще несколько толчков, и меня накрывает темнотой с яркими искрами, а после я чувствую, как на мой живот брызгает горячая сперма. Тяжелое дыхание Лесника в затылок и тихий шепот: – Доброе утро, Алин. – Хм, ― громко хмыкаю сквозь улыбку, пытаясь выровнять дыхание, – неплохое доброе утро. – Неплохое? ― и столько возмущения в его голосе, что я не сдерживаюсь и начинаю посмеиваться, пытаясь вылезти из его объятий. ― Женщина. А ты случайно ничего не попутала? – Уймись ты уже, ― в шутку отталкиваю его от себя, а сама перекатываюсь на другой бок и стараюсь встать с кровати. Но куда там. ― М-м-м. – Что случилось? ― дергается он ко мне, а я даже не знаю, как реагировать сейчас: то ли смеяться, то ли плакать. – У меня все болит. Все, ― проговариваю сквозь зубы, стараясь все-таки встать с кровати. ― Я вчера перетаскала целую кучу дров и часть даже перерубила. И сегодня меня накрывают последствия моей дурости. А учитывая, что я уже давно не молодуха… – Ну тут бы я поспорил, ― перебивает меня этот неугомонный мужчина, закидывая здоровую руку себе за голову, и, не стесняясь своей наготы, нагло рассматривает меня, показывая, с какой скорость у него может вставать член. – П-ф-ф, ― выдыхаю тяжело и отворачиваюсь, натягивая на себя штаны, предварительно вытеревшись полотенцем, которое «на всякий случай» лежит в комнате возле кровати. – Я же говорю ― ненасытное животное. – Так это ты все виновата. – Ох, как интересно? ― удивлению моему нет предела, хотя я согласна с Лесником, может, и правда я виновата. – Не я же здесь сверкаю своими прелестями. – Да? ― демонстративно сложила руки на груди и смотрю прямо на его орудие труда. – Ну так я же говорю, что это ты виновата, ― он проводит рукой по стояку, а у меня внутри все сжимается. Вот же… Я прикрываю глаза, чтобы не видеть этого безобразия, и, разворачиваясь, выхожу с комнаты, слыша вслед приглушенный рык. Не смог быстро встать? Ничего. Сегодня все равно будем снимать уже повязку с бандажом. Хотя, может, его еще помучить? И вроде май уже в полном разгаре, и лето на носу, а здесь все равно немного прохладно. Разожгла буржуйку. Поставила чай. Нужно завтрак приготовить, а сил нет. Вот это я вчера устала. Пошла умылась холодной водой ― вроде легче стало. Но боль из мышц так и не уходит. А еще эта дурацкая слабость. За спиной послышались шаги, а после меня резко подняли и пересадили на руки. – Вот зачем ты так делаешь? ― начала возмущаться я на Лесника. – У тебя рука сломана… – Уже зажила, и ты это знаешь. – Ладно. Только бок зажил… – Давно зажил, и даже шрамы начали бледнеть. – Ты можешь не перебивать? ― разозлилась я, не понимая себя сейчас. – Ну что ты такая злюка с утра сегодня, м? ― спросил Лесник, начиная целовать мою шею, а мне его еще и стукнуть захотелось. ― Мало тебе “сладкого” было? Так давай я добавлю. – Отстань, добавлятель, ― пихнула его аккуратно, стараясь не задеть руку, и только сейчас поняла, что Лесник прижимает меня к голому торсу. Горячий такой. Нет, он не температурит, но сама кожа у него всегда горячая. – Давай. На полшишечки, ― промурчал как кот мне в шею, а я чуть не заржала: – Ты? И на полшишечки? ― всё-таки не сдержала немного истеричных ноток. – Ты хоть сам себе веришь? ― И лукавый блеск в его глазах подтвердил мои догадки. ― Вот. Ты даже сам себе не веришь. Тебе сколько лет? В твоем возрасте уже о внуках думать нужно, а ты… прости, ― тихо закончила я, запнувшись на полуслове, ведь только я сказала про внуков, как его взгляд сразу изменился. Мы замолчали. Но только я попробовала встать с его рук, как была прижата еще сильнее. И я уже не дернулась второй раз. «А ведь так все хорошо было, и нужно мне было сказать это?» Так мы и застыли: я на его руках, терзая себя за сказанные слова, а Лесник – прижимая меня к себе. Но вот когда он заговорил, я даже забыла, как дышать: – Ты знаешь, раньше я бы уже рвал и метал от таких слов. Я каждый раз погружал себя в эту боль, чтобы она меня выжигала. Никого не пускал ближе, чем того требовали обстоятельства, а последние годы вообще был один, и меня все устраивало. Но сейчас… – он остановился, а я задрожала. Ведь я уже чувствовала, что то, что сейчас произнесет Лесник, изменит все. ― Сейчас я больше не испытываю той боли. Она ушла. Есть отголосок. Есть тоска. Но боли нет больше. ― Он опять замолчал, делая глубокий вдох, будто настраиваясь на нужный лад, и тихо продолжил, – В тот день, когда ты убежала, меня разбудил сон. Меня разбудили моя жена с дочкой и… девушка, в которую я когда-то впервые влюбился. Они заставили меня подняться. Они сказали мне тогда «Вставай!». И ты знаешь… может, твой… судьба и правда есть? Ведь то, что я тогда успел, просто чудо. Он поднял на меня взгляд, а я даже боялась сделать лишний вдох сейчас. Ведь в его глазах сейчас можно было почитать дальнейшие его слова, и их я очень боялась. Ведь пока мы просто чувствуем ― это одно. Но когда мы начинаем говорить о своих чувствах, пускай и не напрямую, пускай и в грубоватой форме ― это уже совершенно другой уровень. Это невозможно будет убрать. Невозможно будет забыть или вырезать, как ненужный кадр. Это останется навсегда. Вот этот момент уже останется в моей памяти. Его глаза… И только Лесник открыл рот, чтобы добавить еще что-то, я закрыла ему его двумя руками и затрясла головой в разные стороны, понимая, что опять плачу. Когда я стала такой плаксой? Но, даже закрыв его рот, я не смогла спрятаться от его глаз. А в них сейчас было так много всего, что меня начало потряхивать. – Молчи, ― прошептала осипшим голосом. ― Пожалуйста, молчи. Ведь будет больно. Больно, понимаешь? Лесник легонько дернул меня на себя ближе, тем самым заставляя упереться в его плечи, убирая руки ото рта. Прошелся языком по щеке, тихо добавил: – Там, где начинается… привычка, всегда будет больно. Но ведь нам хорошо. Почему ты не можешь успокоиться и отпустить? Почему, Алина? – Не могу, ― тихо всхлипнула я, а после сама уткнулась носом в его шею, стараясь успокоиться. ― Там мои дети. Они ждут меня, понимаешь? – Они похоронили тебя, ― прорычал мне Лесник. – Меня похоронил муж, ― спокойно исправила я его, понимая, что сейчас у меня складывается определенная картинка, и я даже не могу злиться на Андрея. ― И из тех крох, что ты мне говорил, я могу понять, что Катерина своего добилась. Но муж – не дети. И каким бы ни был замечательным отец, а мать все равно всегда поймет лучше. Всегда почувствует. Всегда выслушает… – Ты о какой-то сказочной матери сейчас говоришь, ― горько усмехнувшись, перебил меня Лесник, а мне по сердцу его слова острым лезвием прошлись. – Возможно, ― тихо согласилась я, кривясь от фантомной боли, – но я такая мать. И как бы я ни ругала своих детей, как бы ни читала морали или заставляла их делать задания, уроки, посещать кружки, каждый вечер я садилась с ними, и мы разговаривали. Они высказывали мне, что им не нравится, а после мы вместе искали выход из сложившихся ситуаций. И даже когда мой сын впервые по-крупному накосячил в школе, когда повелся «на слабо», я просто пришла домой и молча обняла его. Ни слова не сказала за его косяк. Хотя в школе мне впервые было стыдно в тот день, но сына я своего отстояла. Мы с ним тогда просидели, обнимаясь, около часа, и оба молчали. И так много было в той тишине, что с тех пор он на каждое «слабо» мог найти достойный ответ. Всегда. – Скажи мне ― кто ты? ― тихо спросил Лесник хриплым голосом. – У меня не было такой мамы, ― ответила я на вопрос по-своему. ― Моя мама всегда видела во мне только плохое. Я всегда была для нее «не такой». Я даже помню, когда она стояла на коленях перед иконами и кричала, что отказывается от меня. И это только из-за того, что я отказалась идти в огород. Меня задолбало хозяйство в мои тринадцать. Мне надоело, что все мои подружки все лето отдыхают, а я пашу наравне с родителями. И только из-за «моего эгоизма, потому что я вся в мать отца!» от меня вот так отказывалась моя мама. Тогда я себе обещала, что когда стану матерью, то такой не буду. Но это оказалось очень тяжело, ― я опять вздрогнула, вспоминая весь путь, который проходила, чтобы изменить себя, чтобы не превратиться в копию своей матери, и почувствовала легкий поцелуй в макушку и поглаживания по спине. – Тот путь, который я проходила, стал для меня очень тяжелым. И я уже могла гордиться той, кем я стала, но. В моей жизни появился ТЫ… И я так боюсь, что ты меня не отпустишь. Но еще больше боюсь, что… отпустишь и исчезнешь, ― последнее я уже еле шептала, ведь рыдания опять душили меня. Но было бы странно, если бы Лесник меня не услышал. У него есть еще одна особенность: он всегда слышит и знает, что я хочу сказать или сказала. Даже если я это произнесла еле слышно. – Я не смогу тебя отпустить, Алин, ― проговорил он тихо, но твердо. – Я кровью за тебя заплатил. ― Я опять содрогнулась от его слов, ведь те события тяжело выбить из памяти. ― Но давай договоримся: ты не убегаешь от меня, а я… я… отвезу тебя к детям. Но не сейчас. И не проси меня это сделать сейчас. Подари мне это лето. Подари его МНЕ! И ещё, – он поднял моё лицо за подбородок, удерживая так, чтобы видеть только глаза, – я отвезу тебя к детям и только к ним. Только к ним. И что-то тёплое, но в то же время тревожное разлилось внутри. Ведь в словах Лесника сейчас было так много всего, что я даже не могу разобрать и половины. И те частички, которые мы раскрыли друг другу сейчас, стоили очень дорого нам.