Глава 33

Когда человек ждёт чего-то очень сильно, то время, как назло, начинает тянуться. Все это знают. И я знаю. А ещё я была уверена в этом на сто процентов до недавнего времени. Сейчас я очень засомневалась в этом. Точнее, полностью разуверилась. Ведь до этого у меня была одна картинка в голове, но этот дикий, небритый, постоянно возбужденный и… такой родной уже человек полностью изменил всё. Он изменил меня. Я обещала Леснику лето, а вышло… а вышло, что уже наступило новое ЛЕТО. Он меня больше не держал силой. Не угрожал. Но и не скрывал больше ничего. Ну почти ничего. О детях я знала многое. Лесник уверял меня, что с ними все хорошо, и приглядывают за ними наши родственники, какие, конечно, не уточнял, но это меня немного утешало. Я же просто рассказывала постоянно о детях Леснику, об их шалостях, о веселых приключениях с ними. Каждый раз вспоминая что-то интересное. Да и о своем детстве периодически вспоминала. Лесник со мной не так охотно делился своими воспоминаниями, но о его семье я тоже кое-что узнала: он тоже рос в семье, где их было трое. Лесник был старший. А еще узнала, что его мама была страшно помешана на манерах и «чистоте их крови». Выходит, мы с ним жили в разных полярностях. Даже смешно становится, если бы не хотелось плакать от этого. У моей мамы одна крайность, у его ― была другая. Но эти воспоминания и разговоры не мешали Леснику становиться рядом со мной тем, кого я когда-то намечтала себе. Сейчас в моей голове всплывали воспоминания моего детства, когда каждая девочка мечтает о своем «принце». А ведь в детстве я не о принце мечтала. Я мечтала о том, кто придет и спасет меня из лап «злой мачехи». Ощущение, что меня взяли в детдоме, часто посещало меня тогда. И только сходство с родственниками, причем очень явное, рассеивало мои сомнения. Так вот, я мечтала о большом и сильном, красивом и обязательно злом (но злой он должен был быть только с теми, кто меня обижает) парне. Ведь в детстве все, кто старше тебя хотя бы на пять лет, уже парни. А мужчины – это как папа. Но я ведь знаю, что у Бога на каждого из нас свой план. Так что, получается, мне нужно было пройти весь этот путь, чтобы вот так встретить своего большого, злого и сильного мужчину? Выходит, так. А еще я поняла, что есть на свете любовь, а есть ВОТ ЭТО! То, что происходит между мной и Лесником невозможно назвать просто любовью или привязанностью. А ведь я ненавидела этого человека, хотела сбежать, а сейчас надышаться не могу. Мне не хватает его, даже когда он рядом, и с каждым днем мое состояние все ухудшается, превращаясь в зависимость. Но когда я смотрю в его глаза, я вижу такую же зависимость и в нем. И, наверное, его стадия «заболевания» чуть глубже, чем моя. Ведь степень его одержимости тем, чтобы накормить меня, обогреть, не дать замерзнуть, проверить все царапины и ушибы, а еще поцеловать, поднять на руки, утащить в комнату иногда доводит до нервного тика. А еще его слова: ― Я просыпаюсь ночью и часто просто смотрю на тебя, не веря, что ты настоящая, ― шепчет его приглушенный голос. ― Моя мать сказала мне перед смертью, что это я причина всех бед в нашей семье, и что за это я всегда буду один. Останусь ни с чем… – он тяжело задышал, а я тогда не могла понять, что испытываю к женщине, которая родила этого мужчину: благодарность или ненависть. ― Если ты уйдешь, я приму это. Но если тебя не станет ― я не выживу больше. Это будет конец. Лесник тогда больше ничего не говорил. Но говорила та тишина, которая тогда повисла, между нами. Мы менялись с ним вместе. Мы открывались, по маленькой чешуйке срывая старые раны и выпуская боль, залечивая эти раны друг другу. А еще мы с Лесником учились заниматься… любовью. Что человек думает о сексуальной жизни в восемнадцать? – Нужно сейчас хватать все, пока есть время. Ведь дальше старость, и все, больше уже не сможешь заниматься этим. Что человек думает о сексе в тридцать? – А еще ничего так. Оказывается, и в таком возрасте люди занимаются этим, а ведь раньше думал, что все. Баста. Это уже возраст, когда нужно начинать спать на отдельных кроватях. Что же начинаем мы думать в тридцать пять? Я, например, просто свыклась с тем, что с возрастом мне все надоело. И между сексом с мужем и сном я чаще выбирала сон. Иногда даже притворяясь, чтобы не заниматься с ним ничем. Ведь, помимо обыденности, все превратилось в “отработку”. А сейчас? Мне скоро сорок, а я, оказывается, и половины не пробовала из того, что может мое тело. Я же думала, что так только в книжках бывает. Так только описывать можно свои фантазии, и только какой-то малюсенький процент может попробовать воплотить эти фантазии в жизнь, а остальные… такие же огорченные и разочаровавшиеся в жизни люди, которые только и находят утешение в книгах. Сейчас я знаю, что даже в сорок можно начать выходить на «новый уровень». А имея за плечами груз прожитых лет, начинаешь намного больше ценить то, что получаешь сейчас… *** – Ты знаешь, я думаю, нам пора собираться. ― сказал, а сам жду. Не понятно, конечно, чего, но жду. Скорее всего, реакции Алины. И еще я на каком-то уже подсознательном уровне знаю, что она поймет меня сейчас правильно. Я вижу, как замирает ее спина возле стола. Вижу, как поднимается голова, но она не спешит поворачиваться ко мне. Но даже со спины я могу четко угадать ее эмоции сейчас. Она невероятная. Такая искренняя. Самая обычная, но в то же время все в ней не так. Какое-то ненастоящее. Я часто задаю себе вопрос: почему не встретил ее раньше? И только недавно мне дошло, что если бы я ее встретил раньше, то я бы просто прошел мимо. Я бы даже внимания не обратил на нее. А учитывая, что могу составить определенную картинку о том, какой она была, я понимаю, что мне нужно было пройти это все, чтобы сейчас оценить то, какой дар мне попал в руки. Алина поворачивается ко мне лицом, а по ее щекам уже текут слёзы. Ну что за женщина? Опять плачет. Последнее время она стала такой плаксой, хотя за этот год она улыбалась очень часто. Проблема в том, что я так пока и не могу научить себя улыбаться. Я поднимаюсь и иду на неё, а она даже не шевелится. Будто уже не здесь, а уже там… с детьми. Резко прижимаю её к себе. Стараюсь не сильно сдавливать, потому что она последнее время жалуется на чересчур налитую грудь. И эти месячные ее все никак не придут. Я даже было запаниковал, но, когда она меня успокоила и сказала, что у не такое сплошь и рядом, я выдохнул. Но грудь свою она мне не дает трогать последнее время. – Ты опять плачешь, Алин, ― шепчу ей в губы. – Плачу, ― выдыхает она в ответ. ― Спасибо, ― добавляет тихо и утыкается мне в шею, обвивая ее руками. Я же приподнимаю ее аккуратно, одной рукой отодвинув все в сторону на столе, усаживаю ее на него. Она не отталкивает меня, а я опять дурею от ее запаха, от того, как она гладит носиком мою шею, как ведет руками по груди, как начинает тереться о мой стояк, который реагирует на нее каждый раз, когда она находится рядом. – Я знаю, как сделать так, чтобы ты перестала плакать, ― прорычал я, легонько дергая ее голову за волосы и находя ее губы. ― Давай покажу тебе. – Ты ненасытное животное, ― выдыхает Алина, а сама уже трясется в руках. Вот это женщина. На нее, наверное, тоже лето так действует. Она последнее время как дикая кошка: сама готова брать, что я ей даю, и даже больше. ― И меня такой делаешь. – А скажи мне, моя женщина, когда месячные должны быть? ― решаю спросить у нее, хотя примерно понимаю, что уже должны были прийти, но пока нету. Значит, можем урвать еще пару жарких дней. – Неделю назад, ― выдыхает, когда я прихватываю ее шею зубами. ― Но, судя по тому, что сиськи мои не в меру расперло, со дня на день. – Значит, нужно натрахаться нам, чтобы я тебя не хотел целую неделю. И вместо того, чтобы подтвердить мои слова, эта зараза просто засмеялась. – Лесник, ты хоть сам себе веришь? ― сквозь смех спросила она. ― Какая неделя? Ты через день уже будешь уходить спать на лежанку, потому что твоим стояком можно будет дрова рубить. – А говорят, что женщины нежные и заботливые создания, ― возмущенно выдаю я, не переставая покрывать ее поцелуями. Нам нравится последнее время такая наша игра. – Врут, ― выдает мне Алина и одновременно со своими словами залезает мне рукой в штаны и обхватывает мой член, который только и ждал этого. – Точно, ― рыча выдыхаю, ― Врут. Больше нет сил терпеть. Я просто приподнимаю её и сдергиваю её штаны сразу с трусиками. За год я это научился делать мастерски. Она уже готова. Уже мокрая и ждет только меня. Не думая больше, вхожу в неё. – Ах, ― выдыхаем оба в голос. – Какая горячая и… мокрая, ― делаю первые несильные толчки. ― И моя, ― с последним толчком вхожу полностью и наслаждаюсь её стоном. Алина притягивает меня к себе ближе, а я просто вдавливаю ее в себя, наслаждаясь ее телом в своих руках. Хочу ещё ближе. Хочу ещё больше. Хочу ещё глубже, чтобы в самое сердце. И чтобы все знали, что эта женщина МОЯ. Когда она скинула с себя окончательно штаны, не знаю, но как только она обвивает меня ногами за торс, я просто поднимаю её и уношу в комнату, не выходя из неё. Люблю смотреть, как она кончает на нашей кровати. Наш секс последнее время стал полным наслаждением. И даже если Алина просит сильнее или глубже, или быстрее, я получаю еще большее наслаждение от нее. У меня крышу сносит от этой женщины. Такую не просто нужно было искать, такую, как Алина, стоило ждать всю жизнь. Её муж… бывший. Настоящий дебил. Но я её не отдам. Она только моя. – Моя. Ты только моя, Алина! ― захрипел в голос, вколачивая свой член в нее со всей своей скоростью. ― Скажи. Скажи мне. – Твоя, ― прошептала, тихо выдыхая, и я почувствовал, как она начала сокращаться вокруг меня. – Ох ты ж… ― и я только и смог, что зарычать. Последние толчки всегда для меня самые сложные. И мое желание кончить в нее с каждым разом становится все сильнее. Хотя у нас было пару «косяков», но вроде обошлось. Но сейчас… Еще одно сокращение, и я уже вытаскиваю свой член из нее, потому что больше нет сил терпеть. С рыком кончаю на ее живот, а после… опять растираю все по ней. Я знаю, что она злится на меня за это каждый раз. Но эта ее злость другая, более капризная. И то только потому, что ей потом приходится мыться: «Я потом вся липкая!» ― каждый раз возмущается. А я все равно, как маньяк, каждый раз делаю одно и то же. Сейчас же, скрутив ее возле себя, тяжело дышащую и такую податливую, я опять не могу ею надышаться. – Ты так и не спросишь у меня имя? ― спросил, хотя у меня нет на нее ни обиды, ни злости уже. Да и ответ я знаю. – А зачем. Скоро и так узнаю, ― Алина повернулась ко мне лицом и, уложив голову мне на плечо, зажмурилась. ― Ты же меня теперь уже точно не отпустишь? – Не отпущу, ― прохрипел. – Ну так тогда готовься к тому, что нам придется покататься по инстанциям. Раз меня похоронили, то нужно будет все возвращать назад. – Зачем? ― не понял я сначала, но тяжелый вздох Алины сказал, что она все равно настоит на своем. – Затем, что я хочу забрать детей себе. Точнее, хочу предложить им, чтобы они жили со мной, ― проговорила она серьезно, теряя всю свою расслабленность. – Но им же и так нормально. Зачем их срывать с места? ― я, наверное, стал полным собственником и эгоистом, ведь только одна мысль, что мне придется делить Алину, пускай и с детьми, вызвала во мне ревность. – Вопрос тупой, ― тяжело вздохнула она, но без раздражения. – Но я не хочу, чтобы мои дети жили с женщиной, которая готова убить ради своей выгоды. И всё. Этими словами было сказано всё и даже больше. Точнее, её тон дал мне понять, что я не выиграю этот бой. Полежав еще с полчаса, мы встали. Ведь если я уже сказал, что поедем, значит, нужно все подготовить. Да и дров нужно занести, чтобы протопить дом. Потому что вроде и лето, но сырое какое-то оно в этом году. Я пошел на улицу за дровами и только открыл дверь, чтобы выпустить и Алину, как первое, что мне кинулось в глаза, это вздыбленная шерсть Барса и его рык, а на краю нашей поляны, в тени деревьев, стоят четверо человек. Внутри заскребло. Завыло. Забилось что-то так, что в один миг перевернулось нутро. – Здравствуй, хозяин, ― прохрипел прокуренный охрипший голос одного из стоявших. ― Пусти переночевать. Накорми, и мы пойдем дальше. Такое было уже. Такое чувство я уже испытывал. И каждый раз после таких ощущений я что-то терял… «…― Тебе все вернется. Ты тоже все потеряешь и будешь одинок. Это тебя Господь накажет за то, что ты сделал с нашей семьей. ― А кто же я тогда, мам?..»