Глава 36

От созерцания вечернего пейзажа за окном меня отвлек стук в дверь палаты. Я ничего не отвечаю, потому что подсознательно знаю, кто там за дверью. – Долго же ты решался войти, ― проговорила спокойно, даже не поворачиваясь в его сторону. Я почувствовала, как Андрей начал осматривать меня. Как он сделал несколько шагов в мою сторону, но потом замер и как-то даже нервно вздохнул. Он молчал, и я молчала. Говорить не хотелось. После того как я очнулась, прошло уже два дня, и только сегодня он набрался смелости, чтобы войти ко мне. Ходить мне еще запрещали, потому что швы на ноге могли разойтись. Аркадий Иванович строго-настрого запретил мне даже вставать с кровати: – Еще одно кровотечение Вы можете не пережить. Так что давайте будем с вами реалистами. Вам сейчас думать нужно не только за себя, ― строго выговорил он мне, когда я сегодня утром хотела сама встать с кровати. Дети находились со мной безвылазно. Только на ночь их уговорили поселиться в местной гостинице, по типу общежития. Но они были и этому рады, так как она было через дорогу отсюда. Тему отца все обходили, как и тему моей беременности. Саша с Машей рассказывали обо всем, что с ними происходило эти два года. Как они организовывали поиски. Как доставали спасательные службы. Как они скандалили и отговаривали отца подписывать бумаги о том, что меня больше нет. Как учились. Куда решил поступать Саша. Как учится Маша. А вот когда дети мне сказали, что они переехали в наш старый дом, я даже побледнела. Саша меня, конечно, заверил, что просто так им с Машей удобнее до школы добираться. Но то, как дочь отводила глаза, когда Саша мне все рассказывал, дало понять, что все намного хуже, чем есть на самом деле. А сейчас со мной в одной палате стоял человек, который был моим мужем на протяжении пятнадцати лет. Я же к нему сейчас ничего не чувствую, кроме раздражения и злости из-за наших детей. Хотя вру… чувствовала что-то еще. Очень забытое и такое теплое… с привкусом горечи и потери. – Ты пришел помолчать? ― наконец спрашиваю, потому что его сопение начинает раздражать. ― Хочешь сказать что-то, говори. – Как всегда, холодная, ― хрипло проговорил Андрей. – Хм. – Я не буду извиняться, ― продолжил муж, – хотя я и виноват. Перестал искать, перестал верить. Может… – Когда твоей рожать? ― спросила то, что меня волновало сейчас. – Через два месяца, ― прошептал уже Андрей. – Значит, ты с ней уже больше года спишь, ― сделала вывод я. – Что ты хочешь услышать от меня сейчас? ― в голосе Андрея послышались злые нотки. ― Ты-то сама тоже верностью не блистала. – Не блистала, ― согласилась спокойно, да и доказывать или объяснять что-то нет смысла. – Ты же беременна? ― спросил у меня Андрей. А я просто повернулась к нему и выгнула бровь, как обычно это делала, когда звучал глупый вопрос. Андрей от моего взгляда даже сделал шаг назад. Но после остановился и просто опустил голову. И что именно чувствую к этому мужчине сейчас? Да, я его любила все пятнадцать лет. И сейчас тоже испытываю к нему любовь, но какую-то сестринскую, что ли. Спокойную. А еще мне его жаль. Очень. Сейчас вспомнилось, как наша любовь строилась потихоньку, без взрывов и огня, а спокойно и не спеша, по кирпичику. Я уважала мужа за его отношение ко мне и детям. За понимание и помощь. Он мог спокойно пойти и сделать всю «женскую» работу и слова не сказать мне. Выслушать все мои истерики. Он проходил со мной мой путь перестроения. Он был тем, с кем я стала более-менее спокойной женщиной. Поэтому сейчас я смотрела на него и не могла найти ту грань, за которой наступает полный крах или невероятная боль, о которой часто слышишь от брошенных и преданных мужчинами женщин. Я же не чувствовала сейчас ничего этого. Что-то покалывало внутри, но оно не относилось к Андрею. – Андрей, что ты хочешь? ― спросила устало, я уже хотела лечь спать. – Я не знаю, ― прошептал севшим голосом муж. ― Я уже ничего не знаю. Я… – Чувство вины испытывает виноватый человек. Ты же мне сказал, что тебе извиняться не за что, так что не волнуйся. Только, знаешь, – меня сейчас озарила одна догадка, и я решилась задать вопрос, – хочу у тебя спросить кое-что. Когда ты первый раз переспал с… с Катериной? Андрей замер от моего вопроса. Вся его поза говорила о том, что он вообще не понимает, что сейчас происходит. Пытался найти что-то на моем лице, быстро бегая глазами, но, не заметив и тени улыбки, тихо ответил: – Где-то спустя два месяца после твоего исчезновения, ― с тяжелым выдохом он все-таки сел на стул, что стоял у стены, пряча лицо в ладонях и нервно растирая его. ― Понимаешь, Катя была рядом все время. Поддерживала. Помогала по дому. Даже постаралась собрать детей в школу, но они тогда очень взбунтовались. Ей они ничего не говорили, конечно, но мне мозг выносили. А потом я просто напился в один день, а утром мы проснулись в одной постели… Андрей замолчал, а я начала тихо смеяться, откинув голову назад и прикрыв глаза. И смех мой был наполнен горечью, а никак не радостью. – Помогала… поддерживала… как благородно, ― сквозь смех проговорила я. – Алина, ну зачем ты так? ― как-то даже грустно спросил Андрей. – Когда Катя позвонила и сообщила о трагедии, она корила себя больше всех… На этих словах я уже не выдержала и просто истерично заржала. – Все, Андрей. Все, ― пытаясь успокоить себя начала говорить я. – Хватит. Я ничего не хочу больше слышать. Правда. – Ты же не знаешь ничего, ― чуть громче добавил Андрей, пытаясь, наверное, остановить мой смех. – Катя тогда сама от меня ушла, сказав, что все было ошибкой. Чтобы я не брал дурного в голову. А я опять пил. Неделю пил, потому что не мог простить себя за то, что предал! ― Я посмотрела на мужа более внимательно и только сейчас увидела еще больше седых волос, вытянувшееся похудевшее лицо. – Она опять пришла через неделю, а на утро… снова проснулась в нашей кровати, ― шепотом сказал уже последнее слово. ― Я даже не могу представить, что я мог с ней делать в таком состоянии, но она мне сказала, что все в порядке. – Андрей, ты же взрослый мужик, – так же тихо остановила я его. – Ты что, не знаешь свой организм? Как ты мог переспать с… ней, если у тебя в таком состоянии, тем более после недели буханья, не встанет ничего?! – За… Алин… ― он остановил себя, не давая себе назвать меня «зая», а я опять начала горько посмеиваться. ― Я не знаю. Я уже ничего не знаю. Только с тех пор я начал чувствовать себя еще и предателем по отношению и к Кате. Она ведь ни в чем не виновата. – ДА? ― я даже голос повысила, но остановила себя сразу же. Все. Конец. – Алина… ― взволнованно позвал меня Андрей, а я только сейчас поняла, что начала плакать. – Давай я медсестру позову. Может… – Не может, ― остановила я его, выставляя руку вперед, показывая, чтобы он не подходил. ― Уже ничего не может. Ты иди, ладно? Если тебе еще что-то будет нужно, развод или, может, еще что-то, ты скажи. Хотя какой развод, если меня похоронили полтора года назад. Ладно, на этом все. Раз Катя тебя поддерживала, помогала, вот пусть она это и продолжает делать. Счастья вам обоим, ― и да, последнее звучало с горечью, но я все-таки заставила себя исправиться: – Правда, я желаю вам счастья. Вот только давай договоримся, видеть Катерину рядом с собой и моими детьми я не желаю. Никогда и не при каких обстоятельствах. И сейчас я говорю абсолютно серьезно. Если я ее увижу рядом, сделаю так, что ее посадят. Возможность у меня есть. – Алина, ты не права. Так нельзя… – Иди, Андрей, просто иди к своей беременной женщине, ― глухо проговорила я, перебивая уже почти бывшего мужа. – Алин… Я видела, что он хочет еще что-то добавить или сказать, но я уже не хотела слушать. Мне стало все равно, что это Катя столкнула меня с утеса. Что это она виновата во многом, что со мной произошло. Но в то же время у меня начинало разъедать в груди другое чувство, которое я не испытывала очень давно. Моя душа плакала. Она рыдала, и ее слезы бежали и по моим щекам сейчас, потому что я осталась одна. Нет, дети рядом, поддерживают во многом, помогают. Доктора постоянно контролируют мое состояние. Один Аркадий Иванович чего стоит. И да, я с каждым днем становлюсь все более уверенной в том, что они родственники с Лесником. Но сейчас я плачу потому, что ОН отпустил. Потому что оставил. Потому что не поехал со мной. Потому что соврал и не сдержал свое обещание: «Я обещаю тебе, что если ты вздумаешь сбежать от меня, то я найду тебя даже на краю света и верну. А после запру, и ты больше не сможешь уйти. Никогда!» А ведь я поверила его словам. Я доверилась, открылась. А последний год, после того нашего рокового разговора, вообще начал менять нас. МЫ начали учиться разговаривать. Мы начали учиться друг у друга БЫТЬ. Мы начали заново жить и оживать. А наши последние два месяца стали просто раем. Мы не скрывали того, что чувствовали друг к другу. Мы наслаждались каждым мгновением. Любили так, «как в последний раз». «МЫ» ― так много и так мало одновременно. Но, как в любом раю, появились демоны, которые все разрушили. Я даже не могу вспомнить, кто из зеков меня полоснул ножом по ноге. Но их последние вздохи запомню на всю жизнь. И даже учитывая то, что я знала, как вести себя в такой ситуации, меня все равно било дрожью, потому что опять со мной происходит то, чего я больше всего не хочу. Я помню, как он поднял меня на руки и понес куда-то. Помню, как шептал слова любви и обещания надрать мне задницу за то, что полезла на рожон. Помню, как прикасался губами к лицу и просил не закрывать глаза. А после наступила просто темнота… а сейчас же начинает оставаться пепел… Все горит в огне, который уже не греет. Все просто выгорает, оставляя выжженные поля. Опять. Только в этот раз все намного больнее. И я ведь знала, что будет больно. И даже слезы, которые омывают свою потерю, не приносят облегчения. И дело не в том, что я не могу после выздоровления найти его в тайге. Дело в том, что я не стану этого делать. Я не буду рисковать ребенком, чтобы порадовать свое самолюбие. Сейчас я понимаю, что какая бы ни была любовь, она не стоит того, чтобы убить еще не рожденную жизнь. Может, Андрей и прав, и я, как всегда, холодная. Но ведь последнее время я открыла себя новую. Я стала той, кем хотел меня видеть Лесник, а в итоге… Холодной и безэмоциональной быть лучше. Так просто легче. Меня так научили, и менять себя становится с каждым годом все сложнее. Хотя сейчас я не меняю себя уже, а просто возвращаюсь к прежним настройкам. Заводским, как говорится. За дверью я услышала шаги и шепот Аркадия Ивановича. Андрей, наверное, не закрыл плотно дверь, когда уходил. – Кир, ты меня достал! Если тебе нужно, сам приезжай и узнавай… И что?.. Мне по барабану, я свою работу делаю на отлично… Вот перед кем-кем, а перед тобой я не собираюсь держать отчет… И хватит на меня рычать… Ты сам в своей тайге одичал… Нормально Алина, Кир… И что?.. Слушай, я тебе ничего говорить не обязан… Да ты достал, брат, ты понимаешь, что твоя женщина в положении, а ты хочешь ее опять в стресс загонять?.. Нет, Кир!.. Нет! Даже не проси… Дальше я уже не смогла услышать, потому что Аркадий Иванович начал удаляться от моей палаты. Я же просто обмякла на кровати. Значит, зовут Лесника – Кирилл. Кирилл – это же полное от Кир? А еще я поняла, что оказалась права, когда предположила, что они родственники. Лесник о чем-то просил брата, но тот отказал ему. И, зная его, я могу предположить, что ничего хорошего он не попросил брата сделать. Я прикрыла глаза и обняла руками свой живот, тихо прошептала: – Ну что, малыш? Справимся с тобой? Что нам еще остается, правда? Не зря есть такое правило, что если где-то что-то убывает, то где-то обязательно прибудет. Обидно, конечно, что потеряла я двоих, но зато у меня будешь ты. А еще у нас уже есть Саша и Маша. И я тебя обязательно с ними скоро познакомлю. Они тебе понравятся, малыш, ― я замолчала, начиная всматриваться в темноту, а после с выдохом добавила: ― Твоей маме не привыкать, малыш, что ее бросают. Это стало уже нормой. Но я тебе обещаю ― ты будешь самым счастливым. Самым… А дальше я просто расплакалась. Тихо, но так горько, что закололо в груди от слез. Там все кололо, пекло и горело, но остановить я себя уже не могла. И впервые за такое длительное время слезы давали мне облегчение. Точнее, они покрывали мою боль коркой, которая, замерзая, делала ее холодной, а не горячей… горящей. А когда спустя минут двадцать моих рыданий я начала успокаиваться, я поняла, что уже не одна в палате. – Тебе нельзя нервничать, ― прошептал тихо, но спокойно Аркадий Иванович. – Вы такой же, как и Ваш брат, ― прошептала я охрипшим от слез голосом. ― Тихо приходите и так же тихо… уходите. Я даже не повернула к нему лицо: во-первых, в палате уже темно, во-вторых, видеть его не хотела. Никого не хотелось видеть. – Он вернется, ― все так же тихо проговорил Аркадий. – Ему нужно просто все принять. Ты должна понять… – А я и так всегда всех понимаю, ― перебила я доктора. ― Только меня никто не понимает. – Он уже однажды потерял все, и сам должен был умереть. А когда очнулся у меня в больнице… – его голос начал садиться, и я слышала, что Аркадию Ивановичу тяжело это все вспоминать, – … он готов был проклясть всех и вся. Он не разговаривал со мной больше года, за то что я его спас тогда. Потом он исчез и выходил на связь раз в полгода. А потом появилась ты… – сделал акцент на последнем, – … и Кир начал выходить на связь каждую неделю. И это я направил людей к твоей семье. Хотя до последнего думал, что это не понадобится. – Какое благородство, ― проговорила с ехидством, понимая, что он тоже причастен к тому, что мои дети не знали, где я была два года. И от этого меня начала накрывать злость на этого человека. ― И о его потерях я знаю без Вас, товарищ доктор. – Не нужно на меня злиться сейчас. Хотя я хочу попросить у тебя прощения. Когда я увидел твоих детей, понял, что мы оба сплоховали, ― доктор замолчал, а мое дыхание стало более глубокое, чтобы не начать грубить. ― Я сожалею, правда. Но в тот момент я думал только о брате, который начал оживать спустя столько лет. Тебе нужно просто… – Отдохнуть, ― перебила я, только уже достаточно холодно. Разговоры меня достали сегодня. – Мне нужно отдохнуть. Одной. Без визитеров. Сейчас. Я все-таки посмотрела в ту сторону, где сидел Аркадий Иванович. На него падал свет из коридора, и я увидела, как он был напряжен, но замолчал. Это хорошо, потому что это значит, что меня услышали. А спустя минуту он молча кивнул и, поднявшись, вышел из палаты, прикрыв за собой дверь. Вот так и я – просто взяла и закрыла дверь. Для всех. Ну кроме моих деток. Не зря говорят, что чем старше человек становится, тем сложнее ему даются перемены в жизни, а потери воспринимаются еще тяжелее.